Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

А еще Сноу был врачом, которого учили наблюдать за физическими симптомами, и он понимал, что, зная, как болезнь воздействует на организм, можно получить важную информацию о ее происхождении. В случае с холерой самое заметное изменение в организме случалось в тонком кишечнике. Болезнь неизменно начиналась с ужасного исторжения жидкости и фекалий, а все остальные симптомы следовали за обезвоживанием. Сноу не мог точно сказать, что именно служило причиной катастрофической атаки холеры на человеческое тело, но из наблюдений он знал, что нападение неизменно начиналось с одного и того же места: кишечника. Дыхательная система, с другой стороны, оставалась практически нетронутой. Для Сноу этиология была очевидна: возбудитель холеры проглатывают, а не вдыхают³⁴.

Наблюдательный талант Сноу распространялся и за пределы человеческого тела. Печальная ирония его аргументации в пользу теории водного распространения холеры состоит в том, что все главные медицинские обоснования он собрал еще зимой 1848–1849 годов, но практически все оставались к ним глухи еще целое десятилетие. Поворотный момент наступил не благодаря его навыкам врача или ученого. Власти удалось убедить не с помощью лабораторных исследований или прямого наблюдения за холерным вибрионом. Сноу сделал это благодаря тщательнейшим наблюдениям за городской жизнью и ее повседневных закономерностей: любителей солодового ликера в пивоварне «Лев», ночных походов за холодной водой жаркими летними ночами, хитросплетениями водопроводных труб в Южном Лондоне. Сноу удалось добиться прорывов в анестезии благодаря разносторонним талантам врача, ученого и изобретателя. Но вот теория холеры в первую очередь опиралась на его навыки социолога.

Считалось, что заболевшей викторианской женщине достойнее умереть, чем позволить врачу-мужчине произвести над ней «постыдные» медицинские манипуляции. Врачебные кабинеты были оборудованы глухими ширмами с отверстием для одной руки, чтобы медик мог пощупать пульс или коснуться лба пациентки для определения температуры.

Не менее важной оказалась и социальная связь Сноу с больными, за которыми он наблюдал. Вовсе не случайность, что из десятков вспышек холеры, которые ему довелось анализировать за свою жизнь, наибольшую славу принесла ему та, которая случилась всего в шести кварталах от его дома. Как и Генри Уайтхед, Джон Сноу в деле об эпидемии на Брод-стрит воспользовался своими реальными знаниями местности. Когда Бенджамин Холл и его комитет здравоохранения с триумфом прошлись по улицам Сохо, они были простыми туристами; оглядев царившее вокруг отчаяние и смерть, они ретировались обратно в Вестминстер и Кенсингтон. Но вот Сноу был местным. Он знал, как живет район, и ему доверяли другие местные обитатели, на чью информацию об эпидемии Сноу очень рассчитывал в своем расследовании.

Место проживания, конечно, было не единственным, что объединяло Сноу с работающей беднотой Голден-сквер. Он, конечно, давным-давно достиг намного более высокого общественного положения, но его происхождение как сына сельского работника немало повлияло на восприятие мира – в основном это проявлялось в игнорировании некоторых устоявшихся идей. В своих трудах о болезни Сноу ни разу не упоминает моральных компонентов. Отсутствует там и идея, что бедняки более уязвимы к болезням из-за неких дефектов внутренней конституции. Еще со времен работы подмастерьем, когда Сноу наблюдал эпидемию в шахте «Киллингворт», он знал, что эпидемии чаще поражают низшие классы общества. Какими бы ни были причины – скорее всего, отчасти дело было в рациональных наблюдениях, отчасти – в общественной сознательности Сноу, – он стал искать этому явлению внешние, а не внутренние объяснения. Бедняки умирали в огромных количествах не потому, что страдали от морального разложения, а потому, что их отравляли.

Причины, по которым Сноу выступал против теории миазмов, тоже были методологическими. Сила его модели заключалась в том, что, наблюдая явление в одном масштабе, можно было предсказать, как будет вести себя система в более крупных или мелких масштабах. Отказ определенных систем органов мог предсказать поведение всего организма, а это, в свою очередь, помогало предсказать поведение целой общественной группы. Если симптомы холеры проявлялись в тонком кишечнике, значит, нужно было искать какие-то характерные черты в пищевых и питьевых привычках жертв болезни. Если холера передается через воду, значит, распространение инфекции должно коррелировать с распределением воды по районам Лондона. Теория Сноу напоминала лестницу: каждая ее ступенька была впечатляющей и сама по себе, но главным ее достоинством было то, что по ней можно было подняться снизу доверху, от мембраны тонкого кишечника до масштабов целого города.

В общем, иммунитет Сноу к миазматической теории был столь же «переопределен», сколь и сама теория. Отчасти он был обусловлен профессиональным интересом, отчасти – общественной сознательностью, отчасти – консилиентным способом познания мира. Джон Сноу обладал блестящим умом, в этом сомневаться не приходилось, но достаточно посмотреть хотя бы на Уильяма Фарра, чтобы понять, насколько легко даже самые блестящие умы можно сбить с пути ортодоксией и предрассудками. Подобно всем несчастным жертвам, умирающим на Брод-стрит, догадки Сноу лежали в точке пересечения целого набора социальных и исторических векторов. Каким бы талантливым ни был Джон Сноу, ему бы ни за что не удалось доказать свою теорию – а может быть, даже и сформулировать ее, – если бы он не жил в густонаселенном Лондоне, не имел в своем распоряжении тщательно собранных Фарром статистических данных и не рос в рабочей семье. Именно так обычно и случаются великие интеллектуальные прорывы. Очень редко бывает так, что одинокого гения в лаборатории вдруг осеняет. Но дело не только в тщательном изучении предшественников, «стоянии на плечах гигантов», как выразился Ньютон. Великие прорывы больше всего напоминают паводки: соединяется целый десяток небольших ручейков, и поднявшаяся вода выносит гения достаточно высоко, чтобы ему удалось заглянуть за пределы концептуальных препятствий эпохи.

Все эти силы вы могли увидеть в действии, посмотрев на распорядок дня Сноу в ту среду. Даже ведя самое важное в жизни расследование, он оставался практикующим врачом, занимаясь диффузией газов. Он дал хлороформ двум пациентам: одному удаляли геморрой, другому – зуб³⁵. Остаток дня он провел на улицах своего района, задавая вопросы и прислушиваясь. Но каждый из этих разговоров, даже самый тесный, был основан на безличных вычислениях из статистики Фарра. Сноу проводил связи между индивидуальной патологией и положением дел в районе, без труда смотря на ситуацию то как врач, то как социолог, то как статистик. В своем воображении он рисовал карты, ища закономерности и улики.

У Генри Уайтхеда не было собственной теории холеры, но он уже несколько дней занимался развенчанием чужих. Он знал, что в богатых районах вокруг Голден-сквер придумывают разнообразные насмешливые объяснения, сводящиеся к одному: бедняки Сохо, живущие не с той стороны Риджент-стрит, сами навлекли ее на себя. Их физические страдания либо являются воплощением морального кризиса, либо это некая божественная кара, либо же они поддались страху болезни, и из-за этого холера сильнее действует на них. Уайтхед злился из-за этих наветов уже не первый день, но особенно возмутился после того, как на полуденное собрание в ризнице не явился Джеймс Ричардсон, чтец Писания из церкви Св. Луки. Ричардсон был одним из ближайших друзей Уайтхеда; шумливый экс-гренадер обожал дебаты о метафизике, продолжавшиеся до поздней ночи. Уайтхед отправился к нему домой и обнаружил, что несколько часов назад у него случился первый приступ холеры. Ричардсон вспомнил разговор с перепуганным соседом, который спросил, какое противоядие лучше всего подойдет от холеры. «Я не знаю, что принимать, но точно знаю, что делать. Возможно, это не поможет мне избежать холеры или вылечить ее, но зато спасет меня от того, что еще хуже холеры, то есть от страха. Я обращусь к своему Богу, и даже если он решит сразить меня, я все равно буду верить в него».

Если заболел даже Джеймс Ричардсон, живое воплощение храбрости, решил Уайтхед, значит, гипотеза с «внутренней конституцией» определенно ложна. Новые случаи, казалось, пошли на спад, многие дома в районе опустели, и у Уайтхеда наконец появилось время, чтобы оценить ситуацию и задуматься над способами борьбы с популярными предрассудками. Он, конечно, не был ученым, но вот о пути распространения заболевания знал столько же, сколько и все остальные, и, возможно, если он запишет свои наблюдения, они принесут определенную пользу всему населению города. «Еженедельные сообщения» Фарра, опубликованные тем утром в Times, включали в себя весьма сдержанную строку: «На северной стороне Темзы случилась крупная вспышка болезни в районе Св. Иакова». Подобное краткое описание казалось почти оскорбительным. Истинную историю эпидемии на Голден-сквер не рассказал еще никто.

Джон Сноу разработал маску для наркоза в 1847 году и предложил использовать ее в больнице Сент-Джон. Сначала его изобретение использовалось только в стоматологии, но вскоре стало неотъемлемой частью каждой операции.

Ричардсон в разговоре упомянул одну вещь, над которой Уайтхед размышлял, возвращаясь в церковь Св. Луки. Чтец Писания в субботу выпил стакан воды из колонки на Брод-стрит, за пару дней до появления первых симптомов. Обычно Ричардсон из колонки не пил, и ему было интересно, нет ли какой-либо связи между этим стаканом и последовавшей болезнью. Но Уайтхед считал такую связь маловероятной. Он лично видел, как многие жители района выздоравливали от холеры после того, как пили воду с Брод-стрит. Он и сам выпил стакан несколько дней назад, но пока что не заболел. Может быть, Ричардсон просто выпил ее слишком мало?

Что происходило под землей, в мутных водах колодца на Брод-стрит? На самом деле мы не знаем. К среде, очевидно, холерному вибриону уже стало намного сложнее добраться до человеческого кишечника – в основном потому, что из колонки теперь пило намного меньше людей: одни умерли, другие сбежали из района. С этой точки зрения даже можно сказать, что поразительный репродуктивный успех V. cholerae на выходных – попробуйте представить, сколько триллионов бактерий, должно быть, появилось за столь короткое время, – стал главной причиной его гибели. Обосновавшись в популярном месте сбора воды в самом густонаселенном районе Лондона, бактерия смогла распространиться по окрестностям со скоростью лесного пожара, но ее распространение было таким внезапным и обширным, что основная «кормовая база» вскоре закончилась. Для колонизации уже практически не осталось тонких кишечников.

Возможно, что Vibrio cholerae просто не смог прожить в колодезной воде под Брод-стрит дольше нескольких дней. В колодец не попадала вода, так что в воде, скорее всего, не было планктона, и бактерии, которым не удалось оттуда сбежать, медленно умерли от голода на глубине двадцати футов под уровнем улицы. Могла сыграть определенную роль и чистота колодезной воды. Холерный вибрион предпочитает воду с большим содержанием соли или органических веществ. В дистиллированной воде бактерия умирает буквально за несколько часов. Но самый вероятный сценарий состоит в том, что и самой бактерии пришлось бороться за жизнь с другим организмом: вирусом-бактериофагом, который эксплуатирует V. cholerae для собственных репродуктивных нужд точно так же, как сам V. cholerae использует тонкий кишечник человека. Один фаг, введенный в бактериальную клетку, порождает около сотни новых вирусных частичек и в процессе убивает бактерию. Через несколько дней подобного размножения популяция холерного вибриона, вполне возможно, была полностью вытеснена фагами, безвредными для людей[12]12
  За эту гипотезу я благодарен Джону Мекаланосу из Гарвардского университета. (Яргш. авт.)


[Закрыть].

Впрочем, каким бы ни было объяснение, первые несколько дней начала эпидемии стали настоящей микробной лотереей: популяция V. cholerae собралась в маленьком водоеме, ожидая, пока ее поднимут наверх, на свет божий, где их ожидали неслыханные репродуктивные возможности. Те, кому удалось выбраться из колонки, дали триллионы потомков в тонких кишечниках жертв. Те же, кто остался в колодце, погибли.

Когда Уайтхед позже вспоминал события этой недели, он обнаружил даже еще больше случаев, когда выжившие пили воду с Брод-стрит в больших количествах. Он нашел мальчика, который переболел холерой и считал, что ему удалось выздороветь, потому что он выпил десять кварт (примерно 9,5 литра) воды; одна девушка выпила семнадцать кварт в попытке (к счастью, успешной) справиться с недугом. Но, восстанавливая хронологию эпидемии, он обнаружил и еще кое-что: практически все выжившие, которые пили много воды с Брод-стрит, употребляли ее после субботы. Куда сложнее оказалось найти тех, кто рассказал бы, что пил воду из колонки в начале недели: большинство из них умерли.

Так что вполне возможно, что к выходным V. cholerae уже практически не было в колонке на Брод-стрит: последние бактерии вымерли в темной, холодной воде, пока в двадцати футах выше еще бушевала эпидемия. Может быть, их уничтожил какой-нибудь другой микробный организм. А может быть, естественное течение грунтовых вод медленно очистило воды колодца, и колония холерных вибрионов исчезла в гравии, песке и глине под улицами Сохо.

К концу дня Сноу уже собрал убедительный набор доказательств против колонки. Из восьмидесяти трех умерших в списке Фарра семьдесят три жили в домах, находившихся ближе к колонке на Брод-стрит, чем к любому другому общественному источнику воды. Из этих семидесяти трех, как узнал Сноу, шестьдесят один человек регулярно пил воду с Брод-стрит. Лишь шестеро умерших определенно не пили воду с Брод-стрит. Оставшиеся шестеро были загадкой «из-за смерти или отъезда всех, кто был знаком с умершими», как позже писал Сноу. Десять случаев за пределами воображаемой границы, окружавшей колонку Брод-стрит, были не менее показательными: восемь из них были связаны с Брод-стрит. Сноу обнаружил и новые причинно-следственные цепочки, ведущие к воде из колонки: владелица кофейни, в которой торговали шербетом, разбавленным водой с Брод-стрит, сообщила Сноу, что с начала эпидемии умерли уже девять ее клиентов. Он противопоставил ситуации на пивоварне «Лев» и фабрике братьев Или, задокументировал и почти полное отсутствие болезни в работном доме на Поланд-стрит. Больше того: в Хэмпстеде за него провели даже искомый experimentum crucis.

На первый взгляд это казалось просто потрясающей следственной работой, учитывая, в каком возбужденном состоянии находился район. Буквально за сутки после получения первой статистики от Фарра Сноу удалось разузнать подробности о поведении более семидесяти человек от их родственников и соседей. Бесстрашие Сноу поражает даже сейчас: квартал обезлюдел после самой свирепой эпидемии за всю историю города, а Сноу час за часом обходил дома, пострадавшие больше всего – дома, которые, собственно, до сих пор страдали от болезни. Его друг и биограф Бенджамин Уорд Ричардсон позже вспоминал: «Никто, кроме тех, кто знал его близко, не может представить, как он трудился, какой ценой и насколько рискуя. Куда бы ни являлась холера, он тут же следовал за нею».

Вряд ли хоть кто-то еще в Лондоне в тот день представлял, насколько сильна эпидемия, лучше, чем Джон Сноу и Генри Уайтхед. Но, по иронии судьбы, именно из-за того, что они хорошо знали Брод-стрит, им трудно оказалось оценить истинные масштабы трагедии. В местном госпитале размещалось по крайней мере вдвое больше больных из Сохо, чем страдало за закрытыми дверями и ставнями собственных домов. За три дня, начиная с 1 сентября, в расположенный поблизости Миддлсекский госпиталь поступило более 120 пациентов с холерой, где Флоренс Найтингейл отметила, что подавляющее большинство среди них составляли проститутки. Больных складывали в больших открытых палатах и лечили солевым раствором и каломелью.

В викторианскую эпоху считалось, что низшие слои общества ведут аморальный образ жизни, и именно поэтому их настигает божья кара: они заболевают чаще, чем представители высшего света.

В воздухе стоял тяжелый запах хлора и серной кислоты, которыми работники больницы обрабатывали комнаты в попытках очистить воздух. Все это, впрочем, помогало мало: две трети пациентов умерли.

Когда больных стало слишком много и они уже перестали помещаться в Миддлсекском госпитале, новоприбывших стали отправлять в госпиталь Университетского колледжа. В первые три дня туда поступило двадцать пять пациентов с холерой. Вестминстерский госпиталь принял восемьдесят пациентов в первые несколько дней эпидемии. Немалый приток пациентов отмечался и в других учреждениях: к среде более пятидесяти больных холерой поступили в госпитали Гая, Св. Фомы и Чаринг-Кросс.

Больше всего пациентов с холерой принял госпиталь Св. Варфоломея – почти две сотни за первые дни эпидемии. Врачи с переменным успехом экспериментировали с несколькими разными методами лечения: касторовым маслом, стручковым перцем, даже холодной водой. Внутривенная инъекция физраствора, соленость которого примерно соответствовала сыворотке крови, на время помогла двум больным, но через несколько часов они умерли – судя по всему, из-за того, что, как и пациенты Томаса Латты в 1832 году, получили инъекции лишь однократно.

В общем, катастрофа на улицах вокруг Голден-сквер была на самом деле лишь частью истории. Сидя в среду за вычислениями, Сноу и Уайтхед оперировали двузначными числами. Вскоре им предстояло узнать, что эти цифры поразительно оптимистичны.

Вполне возможно, что подробные расспросы, которыми занимался Сноу, даже сами по себе сократили распространение болезни. Со слов самого Сноу мы знаем, что за неделю он пообщался с сотнями жителей района, и в большинстве разговоров звучали вопросы о колонке на Брод-стрит. Вот чего мы не знаем, так это того, упоминал ли Сноу в разговорах свою теорию об источнике холеры. Может быть, это были одновременно и опросы, и предупреждения? Сноу, в конце концов, был врачом, а бедные, перепуганные обитатели Сохо – его пациентами. Если он считал, что колонка распространяет смертельную болезнь, то вряд ли стал бы держать такую информацию при себе. Могло ли сотни отдельных предупреждений от уважаемого врача быть достаточно, чтобы в районе перестали пить воду с Брод-стрит? Самый резкий спад смертности произошел во вторник и среду – через два дня после того, как Сноу начал обходить окрестности. Возможно, меньше людей стало умирать потому, что до какой-то части населения дошел слух, что во всем виновата колонка.

Но если эпидемия и шла на спад, то по любым нормальным стандартам она все равно развивалась с устрашающей скоростью. Из своих расследований Сноу знал, что в среду умерло по крайней мере двенадцать человек – в десять раз больше, чем «нормальный» показатель для района. Учитывая массовое бегство жителей, вполне возможно, что подушная смертность по-прежнему оставалась на прежнем уровне. Он знал, что его статистические подсчеты станут убедительным аргументом в пользу водной теории, особенно если сопроводить их последними результатами исследования водопроводных систем Южного Лондона. Нужно будет пересмотреть монографию о холере и отправить новые статьи в The Lancet и London Medical Gazette. Но в краткосрочной перспективе у него было куда более неотложное дело. В его районе по-прежнему умирали люди, и он точно знал, в чем причина эпидемии.

«Диспансер смерти»

Пятница, 8 сентября
Рычаг колонки

Вечером в четверг попечительский совет прихода Св. Иакова устроил экстренное собрание, чтобы обсудить, что делать с продолжающейся в районе эпидемией. Примерно на половине заседания они получили записку, что к ним хочет обратиться некий джентльмен. То был Джон Сноу, вооруженный данными по катастрофе, длившейся уже неделю. Он встал перед ними и своим странным хриплым голосом рассказал, что знает причину эпидемии и может убедительно доказать, что подавляющее большинство случаев заболевания можно отследить вплоть до источника. Сноу вряд ли углублялся в подробности своих попыток опровергнуть теорию миазмов – лучше было сразу изложить закономерности жизни и смерти и оставить философствования на потом. Он рассказал об ужасной выживаемости среди тех, кто жил недалеко от колонки, и о том, что тех, кто не пил воду, беда обошла стороной. Он рассказал попечительскому совету о смертях, произошедших далеко от Голден-сквера и связанных с этим районом только тем, что умершие пили воду с Брод-стрит. Возможно, он рассказал им о пивоварне и работном доме на Поланд-стрит. Одна смерть за другой оказывались связаны с водой из колодца на Брод-стрит. Но тем не менее колонкой по-прежнему активно пользовались.

Члены попечительского совета отнеслись к докладу скептически. Они, как и все другие местные жители, отлично знали, какой отличной репутацией обладает вода на Брод-стрит – особенно в сравнении с другими близлежащими колонками. А еще они не менее отлично знали, какие отвратительные запахи стоят по всему району – эти запахи ведь наверняка больше виноваты в эпидемии, чем замечательная вода с Брод-стрит? Тем не менее аргументы Сноу были достаточно убедительны – да и вариантов у них особых не было. Если Сноу неправ, то району придется несколько недель пострадать от жажды. Если он прав, кто знает, сколько жизней им удастся спасти? После непродолжительных консультаций попечительский совет решил закрыть колодец на Брод-стрит³⁶.

Бар «Джон Сноу» находится на Бродвик-стрит напротив водяного насоса, от которого Джон Сноу оторвал рукоятку. Теперь она хранится внутри заведения. Бар – одно из старейших заведений в Сохо.

На следующее утро, в пятницу, 8 сентября, ровно через неделю после того, как эпидемия начала свое ужасное шествие по Сохо, с колонки сняли рычаг. Какая бы угроза ни таилась на дне колодца, на какое-то время она там и останется.

Смерти в Сохо продолжались еще неделю, а общие итоги эпидемии сумели подсчитать лишь через несколько месяцев. Снятый рычаг в основном проигнорировали в газетах. В пятницу в Globe вышла оптимистичная – и полностью следующая миазматической теории – статья о текущем состоянии района: «Благодаря улучшению погоды болезнь, свирепствовавшая с такой суровостью в этом районе, пошла на спад, и можно надеяться, что жители уже пережили самое худшее. Вчера смертей было очень мало, а сегодня утром о новых случаях не сообщалось». На следующий день, однако, новости были уже не такими воодушевляющими.

С сожалением вынуждены сообщить, что уже после выхода вчерашней статьи в The Globe были отмечены несколько тяжелых и смертельных случаев холеры, а еще о семи или восьми сообщили с утра в субботу, несмотря на то, что против распространения болезни были предприняты всяческие предосторожности. Район Голден-сквер представлял собой… весьма меланхоличное и душераздирающее зрелище. Нет практически ни одной улицы, где не проезжал бы катафалк или экипаж с плакальщиками, а жители района, потрясенные постигшей их бедою, толпой вышли на улицы, чтобы отдать последние печальные почести своим соседям и друзьям. Многие ремесленники покинули свои лавки и бежали из района, оставив на запертых ставнях записки, что на несколько дней дела прекращаются. Господа Хаггинсы, пивовары, с похвальной предусмотрительностью объявили, что бедные… могут получить горячую воду в любом количестве для уборки жилища или иных целей в любое время дня или ночи; этим проявлением гуманности и доброты воспользовались весьма многие.

На следующей неделе умерли еще десятки людей, но худшее в самом деле было позади. Когда цифры были подсчитаны полностью, суровость эпидемии шокировала даже тех, кто видел все своими глазами. Почти семьсот человек, живших в 250 ярдах от колонки на Брод-стрит, умерли в течение двух недель. Население Брод-стрит в буквальном смысле подверглось децимации: умерли 90 из 896 ее жителей. Из сорока пяти домов, отходивших во всех направлениях от перекрестка между Брод-стрит и Кембридж-стрит, лишь в четырех не погиб ни один обитатель. «Подобная смертность за такое короткое время практически беспрецедентна для страны», – писали в Observer. Прошлые эпидемии, конечно, убивали и больше людей в городе, но ни в одной из них не погибало столько людей на такой маленькой площади и с такой невероятной скоростью.

Снятие рычага с колонки стало исторической поворотной точкой, и не только потому, что положило конец самой разрушительной эпидемии в истории Лондона. В истории есть пороговые моменты эпических масштабов, когда мир преображается буквально за минуты: убийства правителей, извержения вулканов, ратификация конституции. Но есть и другие, менее масштабные поворотные точки, которые тем не менее столь же важны. Целая сотня разрозненных исторических тенденций сходится в единственном скромном действии – какой-то неизвестный откручивает рычаг с колонки на узкой улочке большого города, – и в следующие годы и десятилетия за этим простым действием следуют волны сотен и тысяч перемен. Мир меняется не мгновенно, требуется много лет, чтобы эта перемена стала заметной. Но медленное, эволюционное появление последствий не делает перемену менее значительной.

Доктора считали: чем меньше пациент знает о своем диагнозе, тем лучше. У людей складывалось впечатление, что им что-то недоговаривают, и это приводило к страхам. Ходили слухи, что врачи нарочно морят больных, чтобы потом потрошить их в моргах.

Так получилось и с колодцем на Брод-стрит: само решение снять рычаг с колонки оказалось важнее, чем краткосрочные последствия этого решения. Да, эпидемия на Брод-стрит сама собой сошла на убыль в следующие несколько дней: последние жертвы умерли, а некоторым удачливым больным даже удалось выздороветь. Да, район постепенно вернулся к нормальной жизни в следующие недели и месяцы. То были реальные достижения, случившиеся благодаря тому, что с колонки сняли рычаг, – хотя, вполне возможно, в колодезной воде не было V. cholerae уже даже тогда, когда Сноу пришел с докладом к попечительскому совету³⁷. Но снятие рычага колонки – это не только решение, которое спасло отдельно взятый район. Оно стало поворотной точкой в борьбе между жителями городов и Vibrio cholerae, потому что государственное учреждение впервые вмешалось в течение эпидемии холеры, опираясь на научно обоснованную теорию заболевания. Решение снять рычаг основывалось не на метеорологических прогнозах, не на социальных предрассудках и не на пережитках средневековой гуморологии, а на методичном обзоре реальных социальных закономерностей эпидемии, подтвердивших прогнозы, сделанные с помощью гипотезы о том, как болезнь воздействует на человеческое тело. Оно было основано на информации, собранной собственными городскими организациями. Растущей власти холерного вибриона над городом впервые противопоставили здравый смысл, а не суеверия.

Но чтобы научиться прислушиваться к здравому смыслу, нужно время – особенно широкой публике с Брод-стрит, которая не слышала от властей ничего, кроме суеверий, с тех самых пор, как холера появилась в Лондоне. Когда попечительский совет в пятницу утром снял рычаг с колонки, случайные прохожие отреагировали на это презрительным улюлюканьем. И их удивление нетрудно было понять. Для многих выживших вода с Брод-стрит была основным лекарством. А теперь власти собираются закрыть источник? Они что, хотят истребить вообще весь район?

К рассуждениям Сноу оставались глухи не только местные жители Сохо. В тот самый день, когда местный попечительский совет снял рычаг с колонки, президент национального Комитета здравоохранения Бенджамин Холл приказал специально созванному комитету из трех человек провести расследование эпидемии на Брод-стрит. Инспекторам приказали опросить жильцов и дать отчет по длинному списку условий окружающей среды. Этот приказ стоит процитировать полностью, потому что он идеально показывает, насколько одержим миазмами был Комитет здравоохранения.

Структурные особенности Улиц с точки зрения Вентиляции. Источники вреда, скотобойни, ремесла, связанные с сильными запахами, и т. д.

Запахи на улицах и их источники, дренажные колодцы, канавы и т. д.; засорены ли дренажные колодцы, выше ли смертность в домах, расположенных близко к дренажным колодцам.

Запахи в домах и их источники, ухудшаются ли эти запахи по ночам или с утра, еще до открытия домов и лавок.

Есть ли в доме уборная, ватерклозет или выгребная яма, и если есть – где они находятся; есть ли жалобы на запахи от них; в хорошем ли они состоянии; хорошо ли ватерклозеты снабжаются водой; действует ли в доме дренаж… В этом районе в основном были установлены сточные трубы. Узнайте, сколько домов соединены с новой канализацией; проходит ли сточная труба под домом, прежде чем дойти до канализации; структуру стоков в домах, трубы это или кирпичные желоба, в каком они состоянии; подвержены ли они засорению, есть ли от них сильный запах.

Осмотрите подвалы вплоть до глубины пола под землей; скапливались ли домашние нечистоты в подвалах или соседних погребах перед эпидемией. Примите во внимание влияние этих условий на общее состояние вентиляции в доме, особенно по ночам…

Осмотрите дома на предмет их общей чистоты и средств вентиляции. Осмотрите также задние дворы и узнайте, каким было их состояние до эпидемии. Обратите внимание, не были ли они грязны или засорены.

Узнайте, на верхних или нижних этажах наблюдалась болезнь. По возможности подсчитайте пропорцию заболеваемости на верхних и нижних этажах.

Оцените, насколько возможно, состояние жителей с точки зрения перенаселенности, личной гигиены, привычек, диеты и т. д.

Подсчитайте количество случаев в каждом доме и количество смертей в каждом доме.

Узнайте о том, где жители берут воду – источник, качество, количество, откуда они ее получают – из труб или дождевых бочек, проверьте состояние бочек.

Отметьте общее состояние улиц и дворов, узнайте, как обстояли дела с уборкой до начала эпидемии.

Узнайте, имело ли какие-либо последствия строительство канализации на территории старых захоронений на Литтл-Мальборо-стрит, проникало ли с них что-нибудь в канализацию и попадали ли источники вреда в водопроводную систему района, а также нет ли в канализации скоплений каких-либо вредных веществ.

Инструкции Холла для холерного следственного комитета – это великолепный пример того, как доминирующая интеллектуальная парадигма может затруднить поиск правды, даже если люди, работающие над делом, умны, внимательны и методичны в своей работе. Список Холла можно считать своеобразным черновиком для будущего документа. Просто проглядев инструкции, вы сразу поймете, какой документ получится на их основе: длинная и невероятно подробная перепись запахов в Сохо осенью 1854 года. В половине категорий прямо упоминается запах и вентиляция, а в тех нескольких указаниях, которые могли быть важны для доказательства водной теории распространения холеры – например, проверить состояние выгребных ям, – главное внимание Холл все равно уделяет запахам.