Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

Уж после этого-то туман миазмов наконец-то рассеялся, и наука наконец-то победила суеверия, правильно? Нет, наука редко наносит такие решающие удары, и дело о Брод-стрит не стало исключением. Через несколько недель после доклада приходского следственного комитета команда Бенджамина Холла опубликовала свой отчет об эпидемии холеры в приходе Св. Иакова. Ее вердикт по поводу теории Сноу был однозначным – и однозначно пренебрежительным.

В объяснение поразительной свирепости этой эпидемии внутри очень четко очерченных границ доктор Сноу предположил, что истинной причиной происходившего стало использование одной водной колонки, расположенной на Брод-стрит в центре района, которая (как ему представлялось) была заражена «рисовым отваром», выделениями больных холерой.

После тщательного расследования мы не видим причин разделить это убеждение. Мы не видим четких доказательств, что вода действительно была загрязнена подобным образом; не доказано и то, что обитатели района, пившие из этого колодца, пострадали в пропорциональном отношении больше, чем другие жители района, получавшие воду из других источников.

Мы не видим причин разделить это убеждение. Конечно же, Комитет здравоохранения не видел никакой причины. Их поле зрения было ограничено теорией миазмов еще несколько месяцев назад, когда Бенджамин Холл определил стоящие перед следователями задачи. Огульно отвергнув теорию Сноу, они, как мы понимаем сейчас, совершили большую глупость, но эти люди не были неразумными. Это были не лоббисты, представлявшие интересы групп влияния викторианских времен. Их ослепила не политика и не личные амбиции.

Они были ослеплены идеей.

Что подобная местная нечистота больше всего преобладала в пораженных районах, очевидно из результатов посещений домов. Внешняя атмосфера была неприятна из-за выделений находящейся в плохом состоянии канализации; почти все дома тоже были поражены подобным образом, отчасти – из того же источника, отчасти – из-за сильнейших дефектов дренажа и антисанитарной обстановки, отчасти – из-за нерегулируемого забоя скота и работы других оскорбительных ремесел; жилища были переполнены, возможно, сильнее, чем где бы то ни было еще в Лондоне, а общая архитектура этого места такова, что оно практически не вентилируется.

У бедняка был вариант переночевать в ночлежке возле пристани за 2 пенса. За 1 пенс можно было получить тряпье и место на кухонном полу. Для тех, кто боялся ночевать в таких условиях, открывали свои двери семьи, которым не хватало денег платить аренду за жилье. Часто в маленькую комнату набивалось больше 10 постояльцев.

Если основываться на принципе, который мы уже упоминали и который, как мы считаем, дает нам главную и общепринятую теорию нашествия холеры, совершенно очевидно, что этот район, несмотря на свою высоту над уровнем реки, подвержен всем предрасполагающим условиям, которые (при наличии возбудителя) делают его уязвимым для тяжелой эпидемии; и мы считаем, что любой человек, знакомый с законами заболевания, смог бы предсказать сильнейшую уязвимость района перед тем, что его в результате поразило.

А теперь изложим логику холерного следственного комитета простым русским языком: «Холера процветает в плохо проветриваемых, перенаселенных районах с антисанитарными условиями и сильными запахами. Мы обследовали окрестности Брод-стрит и обнаружили, что это плохо проветриваемый, перенаселенный район с антисанитарными условиями и сильными запахами. Что вам еще нужно?»

Если бы на карте не стояли человеческие жизни, то доклад холерного следственного комитета читался бы практически комично: там в мучительных подробностях описывался избыточный, поистине грэдграйндовских масштабов анализ совершенно бессмысленных данных. Первые сто страниц больше похожи на метеорологический альманах с десятками таблиц, в которых описываются все атмосферные параметры, известные тогдашней науке. Вот список заголовков:

Атмосферное давление

Температура воздуха

Температура воды в Темзе

Влажность воздуха

Направление ветра

Сила ветра

Скорость потоков воздуха

Наэлектризованность

Озон

Дождь

Облака

Сравнение метеорологических условий Лондона, Вустера, Ливерпуля, Дунайно и Арброта Ветер

Озон [снова]

Распространение холеры в городских округах в 1853 году

Атмосферные явления в 1853 году

Атмосферные явления в связи с холерой в городских округах в 1854 году

Из этого списка становится сразу понятно, почему комитет не нашел причин верить теории доктора Сноу. Строго говоря, они вообще не проверяли его теорию. Возможно, если бы они потратили чуть больше времени, исследуя употребление воды на Брод-стрит, и чуть меньше – собирая данные о метеорологических условиях в Дунайно, то аргументы Сноу показались бы им более убедительными.

Комитет сделал лишь одну уступку теории Сноу: они вкратце упомянули случай с Сюзанной Или. Не сделать вывода, что именно вода с Брод-стрит стала причиной заражения, было просто невозможно. Но experimentum crucis, похоже, показался миазматистам из комитета недостаточно ключевым:

Вода, несомненно, была заражена органическим веществом; и мы уже утверждали, что если во время эпидемического вторжения в воздухе содержится некая субстанция, которая превращает гнилостные нечистоты в конкретный яд, то вода из этого района, в той пропорции, в которой содержит подобные нечистоты, будет, скорее всего, уязвима для подобного же превращения.

Это коварнейшие закольцованные рассуждения. Комитет начинает с утверждения, что холера передается через атмосферу. Обнаружив доказательства, противоречащие изначальному утверждению – очевидный случай заражения холерой через воду, – эти доказательства представляют как подтверждение исходной гипотезы: атмосфера, судя по всему, настолько ядовита, что даже начала заражать воду. Психологи называют подобные искаженные рассуждения «предвзятостью подтверждения»: человек интерпретирует любую новую информацию так, чтобы она согласовалась с его предубеждениями о мире. У комитета Бенджамина Холла предвзятость в отношении миазматической теории оказалась настолько сильной, что члены комитета оказались в буквальном смысле слепы к закономерностям, которые ясно видели Сноу и Уайтхед, – причем слепы сразу на двух фундаментальных уровнях. Холл был изначально предвзят и выстроил расследование таким образом, что у комитета не было даже возможности найти по-настоящему важные в этом случае данные. А когда несколько закономерностей все же просочились в доклад, комитет оказался настолько крепко увязшим в трясине общепринятой модели, что превратил experimentum crucis водной теории в еще одно свидетельство всемогущества миазмов.

В общем, теория миазмов не развалилась сразу после эпидемии на Брод-стрит, хотя ее дни уже были сочтены. Позже параллельные расследования Сноу и Уайтхеда стали считать поворотной точкой в борьбе с холерой. Но понадобилась еще одна эпидемия, случившаяся десять с лишним лет спустя, чтобы их гипотеза наконец стала общепринятой.

Холерные вибрионы устойчивы к низким температурам, до 4 месяцев могут жить во льду. Прекрасно сохраняются в организме устриц, креветок, ракообразных и рыб. В земле живут около 3 месяцев, а на продуктах 2–3 дня.

Неизвестно, знала ли Сара Льюис о том, что последние дни жизни ее дочери положили начало самой убийственной вспышке холеры в истории Лондона. Если да, то бремя наверняка стало для нее невыносимым, потому что эпидемия, которой она, сама того не желая, положила начало, в конце концов убила и ее мужа. Томас Льюис заболел в пятницу, 8 сентября, буквально через несколько часов после того, как с колонки на Брод-стрит сняли рычаг. Он сражался с болезнью намного дольше, чем большинство жертв, – одиннадцать дней. Молодой полисмен умер лишь 19 сентября, оставив бездетную вдову в одиночестве в разгромленном районе. Эпидемия началась в доме 40 по Брод-стрит, там же она и закончилась.

Болезнь Томаса Льюиса заставляет нас представить пугающую альтернативную историю. Эпидемия на Брод-стрит закончилась отчасти потому, что единственный действующий путь между колодцем и кишечниками жителей города лежал через выгребную яму в доме 40 по Брод-стрит. Когда малышка Льюис умерла, этот путь оказался перекрыт. Но когда заболел ее муж, Сара Льюис снова стала сливать ведра с грязной водой в выгребную яму. Если бы Сноу не убедил попечительский совет снять рычаг с колонки именно в тот день, болезнь, вполне возможно, обрушилась бы на квартал с новой силой после того, как в колодце образовалась бы новая колония У. cholerae. Так что вмешательство Сноу не просто помогло покончить с одной эпидемией – оно еще и предотвратило вторую.

Скан карты 1854 года

Заключение
Призрачная карта

Через несколько дней после снятия рычага с колонки инженер Эдмунд Купер начал расследование эпидемии на Брод-стрит от имени Городской комиссии по канализациям. По району носились тревожные слухи, что раскопки при строительстве канализации побеспокоили старое чумное кладбище, и трупы, пусть уже и разложившиеся, по-прежнему заразны. О старых чумных полях писали даже в газетах. (В Daily News за 7 сентября опубликовали письмо, в котором строителей канализации обвиняли в том, что они раскопали «огромное количество человеческих костей».) Чтобы отвести подобные возмутительные обвинения, комиссия отправила Купера на расследование. Купер быстро пришел к выводу, что тела жертв чумы, свирепствовавшей двести лет назад, не угрожают району – даже в том случае, если их действительно раскопали во время строительства канализации. Из «Еженедельных сообщений» – и проведенного Купером расследования – было совершенно ясно, что строительство канализации не сыграло никакой роли, учитывая географическое распределение смертей. Но Куперу нужно было представить эти данные в понятной форме, в которой не будут путаться ни простые жители района, ни его начальство. Так что он составил карту эпидемии. Он модифицировал уже существовавший план района, на котором изображались новые канализационные трубы, добавив к нему визуальные обозначения домов, где люди умирали от холеры, а также место старой чумной ямы. Каждый дом, где кто-то умер, Купер обозначил черной полосой, а рядом с ней изобразил тонкие полоски, обозначавшие, сколько именно жителей умерло. В северо-западном углу карты Купер нарисовал круг с центром на Литтл-Мальборо-стрит, подписав его: «Предполагаемое местоположение чумной ямы». Достаточно было взглянуть на карту, чтобы сразу понять, что причина эпидемии лежит где-то в другом месте: большинство смертей случилось в нескольких кварталах к юго-востоку от старинного погребения. Лишь несколько человек умерли в пределах круга Купера, а в домах непосредственно к югу и востоку вообще никто не погиб. Если бы из чумной ямы действительно поднимались какие-то ядовитые испарения, то, безусловно, больше всего жертв было бы именно в домах, стоящих прямо над ней.

Исходную зарисовку Купера скопировали и расширили, составив другую карту для расследования Комитета здравоохранения и включив в нее данные, собранные в рамках более обширного опроса населения, проведенного той осенью. Карта опять-таки показала, что чумная яма ни в чем не виновата, хотя комитет все-таки указал канализационные трубы как потенциальный источник миазматического отравления района. Обе карты были отличными образцами нового искусства точечной картографии: они изображали распространение эпидемии с помощью точек (или полосок) на местности. Они были попыткой рассказать историю об эпидемии на Брод-стрит с высоты птичьего полета, распознать закономерности болезни, распространившейся по району. Обе карты были невероятно подробными: старые и новые сточные трубы обозначались характерными отметками, каждому дренажному колодцу соответствовала пиктограмма, равно как и всем вентиляционным отверстиям, боковым выходам; кроме того, все дома в приходе были пронумерованы. Нашлось на карте место и водным колонкам. Но, пусть карта Купера и была весьма точна, на ней оказалось слишком много подробностей, чтобы их можно было осмыслить. Связь между колонкой на Брод-стрит и смертями в окружающих домах потерялась под огромным массивом данных, собранных Купером. На карте, способной объяснить истинную причину эпидемии на Брод-стрит, должно было быть меньше, а не больше данных.

Джон Сноу начал работу над своей первой картой эпидемии на Брод-стрит где-то в начале осени 1854 года. В первоначальном виде карта, представленная публично на собрании Эпидемиологического общества в декабре, напоминала карту Купера, но с двумя модификациями: во-первых, каждая смерть изображалась толстой черной полосой, так что дома, в которых умерло достаточно много жителей, сильнее выделялись на карте. Во-вторых, карта была намного менее подробной: на ней был лишь обычный план улиц и пиктограммы, обозначавшие тринадцать водных колонок, обслуживавших район Сохо. С визуальной точки зрения карта выглядела поразительно. На ней изображалась довольно большая часть Лондона – от Ганновер-сквер на западе до Сохо-сквер на востоке и площади Пикадилли на юге, – и вокруг одиннадцати из тринадцати водных колонок вообще не было случаев холеры. Рядом с колонкой на Литтл-Мальборо-стрит было несколько черных полосок, но они, конечно, не шли ни в какое сравнение с концентрацией смерти вокруг колонки на Брод-стрит, где черные полоски напоминали бурный поток, затопивший улицу. Другие карты эпидемии, где не была отмечена колонка на Брод-стрит, придавали ей аморфную форму – она напоминала облако, повисшее над западом Сохо. Но вот если выделить на карте водные колонки, карта сразу приобретает совершенно понятный вид. Холера не нависала над районом в рассеянной форме. Она исходила из одной-единственной точки.

Карта Джона Сноу считается первым примером применения географических методов к анализу эпидемий и предвестницей будущих геоинформационных технологий, которые активно используются учеными сегодня.

По сути, Сноу дал куда более ясный взгляд на смерть и ужас, вызванные эпидемией. Его первую карту вполне заслуженно хвалили за убедительность, и ее многочисленные варианты перепечатывали во множестве книг о картографии, информационном дизайне и здравоохранении. В эпохальном учебнике по эпидемиологии 1911 года, Sedgwick’s Principles of Sanitary Science and Public Health, автор посвятил больше десяти страниц эпидемии на Брод-стрит и привел пересмотренную версию карты. Благодаря этому постоянному вниманию карта стала определяющим символом для всей эпидемии на Брод-стрит. Но ее значимость понимается не совсем правильно. Еще до нее делались точечные картограммы других эпидемий холеры; более того, еще до того, как Сноу начал работу над своей картой, по крайней мере одна картограмма эпидемии на Брод-стрит (составленная Купером) уже существовала. Карта Сноу стала революционной во многом потому, что в ней современный информационный дизайн сочетался с научно обоснованной теорией распространения холеры. Дело не в мастерстве картографа, а в научных данных, лежащих в основе этой карты.

Сноу модифицировал исходную карту для публикации в двух местах: отчета приходского следственного комитета и второго издания собственной монографии для холеры. Подкрепленная новыми данными об эпидемии, собранной Уайтхедом и другими помощниками, вторая версия карты представляла собой самый большой вклад Сноу в отрасль картографии болезней. (По иронии судьбы, она не упоминается в обширном рассказе Эдварда Тафта о картографической работе Сноу в Visual Explanations; эта книга практически мгновенно превратила работы Сноу в канон информационного дизайна.) После презентации в Эпидемиологическом обществе Сноу понял, что исходная карта все еще уязвима для миазматической интерпретации. Вдруг концентрация смертей вокруг колонки на Брод-стрит просто доказывает, что из колодца выделяются ядовитые испарения? Он должен был графически представить пешеходную активность вокруг колонки, которую так тщательно реконструировал. Нужно было показать жизни, не только смерти; он должен был показать, как именно жители ходят по району.

Чтобы решить эту проблему, Сноу обратился к изобретенному много веков назад математическому инструменту, который позже получит название «диаграммы Вороного». (Сноу вряд ли знал хоть что-то об истории этой методики, хотя, безусловно, стал первым, кто применил ее в эпидемиологии.) Диаграмма Вороного обычно представляет собой двумерное поле, состоящее из точек, окруженных «ячейками». Ячейки – это области вокруг точек, которые располагаются ближе к данной точке, чем к любой другой точке диаграммы. Представьте себе футбольное поле, на обеих линиях ворот которого поставлена точка. Диаграмма Вороного для этого поля будет разделена на две ячейки, границей которых будет служить центральная линия поля. Если вы стоите на правой половине поля, то вы находитесь ближе к правой линии ворот, чем к левой. Большинство диаграмм Вороного, конечно, состоят из множества точек, раскиданных по плоскости случайным способом, и больше всего походят на неравномерные пчелиные соты, окружающие эти точки.

На второй карте Сноу составил диаграмму Вороного, на которой центрами ячеек служили тринадцать водных колонок. Он построил ячейку, включавшую в себя все дома, которые были ближе к колонке на Брод-стрит, чем к любому другому местному источнику воды. Но эти расстояния вычислялись на основе пешеходного потока, а не абстрактных расстояний евклидовой геометрии. Ячейка была искажена из-за беспорядочного расположения домов в Сохо. Некоторые адреса были ближе к Брод-стрит на карте, но вот если бы вам пришлось идти от этих домов пешком, кружа по кривым проулкам и закоулкам Сохо, то на самом деле быстрее было бы дойти до другой колонки. Как проницательно заметил историк Том Кох, это карта, организованная не только в пространстве, но и во времени: вместо того чтобы измерять точное расстояние между двумя точками, она показывала время, необходимое, чтобы дойти от одной точки до другой.

Так что вторая версия карты – которая попала и в монографию Сноу, и в доклад приходского управления, – включала в себя странноватую извилистую линию, окружавшую центр эпидемии; она имела прямоугольную форму с пятью или шестью выступающими частями, похожими на небольшие полуостровки. Эта линия показывала, где в районе живут люди, которым ближе всего было идти за водой именно к колонке на Брод-стрит. Наложенная на черные полосы, обозначавшие смерть, аморфная фигура внезапно приобрела предельную ясность: каждый «полуостров» в точности соответствовал скоплению смертей. А за пределами ячейки черные полосы быстро исчезали. Визуальным доказательством водной теории Сноу стало именно поразительное совпадение двух фигур: собственно области поражения болезни и наибольшей близости к колонке на Брод-стрит. Если бы холера распространялась в виде миазматических испарений из колонки, распределение смертей в районе было бы совсем другим – может быть, не идеальным кругом, поскольку одни дома были бы уязвимее, чем другие, но уж точно не соответствовала бы настолько точно контурам уличной (то есть пешей) близости к колонке на Брод-стрит. В конце концов, на миазмы уж точно никак не могли повлиять ни запутанная планировка кварталов, ни уж тем более расположение других колонок в районе.

Итак, призраков эпидемии на Брод-стрит в последний раз собрали на групповой портрет, возродив их в виде черных полосок на улицах пострадавшего района. Умерев, они образовали четкую фигуру, которая указывала на фундаментальную истину, хотя, чтобы эта фигура стала видимой, понадобилась умелая рука. Тем не менее, несмотря на всю элегантность дизайна, карта не оказала никакого мгновенного влияния, о котором рассказывают в фольклоре. Не эта карта разгадала тайну эпидемии. Не эта карта привела к снятию рычага с колонки, покончившему с эпидемией. Более того, карте даже не удалось убедить Комитет здравоохранения в верности водной теории. Тем не менее, несмотря на все оговорки, карта Сноу заслуживает своего знакового статуса. Она важна по двум основным причинам: благодаря своей оригинальности и влиятельности.

Оригинальность карты была не в решении составить картограмму эпидемии и даже не в том, что смерти обозначались полосками на соответствующих домах. Если что-то и можно формально назвать инновацией, то это будет неровная линия, которой были обведены пострадавшие в эпидемии дома на второй карте, – ячейка диаграммы Вороного. Но истинным новаторством здесь были данные, на основе которых создана диаграмма, и расследование, с помощью которого эти данные удалось собрать. Карта Брод-стрит, нарисованная Сноу, была видом с высоты птичьего полета, но составлена она была на основе реальных знаний на уровне улиц. Данные, изображенные в графической форме, были прямым отражением обычной жизни обычных людей, населявших район. Любой инженер мог составить точечную картограмму по данным «Еженедельных сообщений» Уильяма Фарра. Но карта Сноу имела более глубокие, практически личные корни: два жителя Сохо разговаривали с соседями, вместе обходили улицы, делились информацией о ежедневных обходах и искали сбежавших из района «эмигрантов». Демографические карты районов, конечно, наносились на карты и раньше, но этим обычно занимались переписчики населения или Комитет здравоохранения. Карта Сноу, которую оживили знания Уайтхеда об окрестностях, – это совершенно другое дело: район сам рассказывал о себе, превращая закономерности своей жизни в глубокую истину и нанося ее на карту. Эта карта – безусловно, великолепная работа в области информационного дизайна и эпидемиологии. Но еще это эмблема сообщества – тесно переплетенных жизней городского района, – эмблема, которая, что парадоксально, смогла появиться только благодаря жестокой атаке на это сообщество.

Диаграмма, позже названная именем Георгия Феодосьевича Вороного, применялась еще в 1644 году Декартом. В природе окрас жирафа фактически имеет вид диаграммы Вороного. Ее также можно увидеть в рисунке листьев деревьев.

Что же касается влиятельности, то, конечно, очень мило было бы представить, как Джон Сноу под гром восхищенных аплодисментов демонстрирует свою карту Эпидемиологическому обществу, а на следующей неделе в The Lancet выходят похвальные статьи. Но все случилось не так. Убедительность карты очевидна для нас – мы уже давно живем вне миазматической парадигмы. Но когда карта начала циркулировать в изданиях в конце 1854 и начале 1855 года, ее влияние было незначительным. Даже сам Сноу считал, что исследование водопроводных компаний Южного Лондона станет главной частью его аргументации, а карта Брод-стрит будет просто дополнительной уликой, любопытным документом.

В конце концов научный консенсус все же встал на сторону Сноу, и вот уже после этого карта Брод-стрит получила куда более весомый статус. В большинстве описаний эпидемии в той или иной форме приводилась карта – собственно, настолько часто, что в учебниках начали появляться копии копий, ошибочно называемые «репродукциями с оригинала»³⁹. (На большинстве из них не было самого важного компонента – диаграммы Вороного.) Когда водная теория распространения холеры стала общепризнанной, карту регулярно стали приводить для краткого объяснения научного обоснования теории. Легче было показать на темные полоски, зловеще расходящиеся в разные стороны от колонки, чем объяснять идею микроорганизмов, невидимых человеческому глазу. Карта, возможно, и не оказала такого влияния, как хотелось бы Сноу, на тех, кто увидел ее первыми, но что-то в ней нашло культурный отклик. Подобно самой холере, она обладала неким качеством, которое заставляло людей снова и снова воспроизводить ее, а это воспроизведение, в свою очередь, помогло широко распространить водную теорию. В долгосрочной перспективе карту можно назвать триумфом маркетинга не в меньшей степени, чем победой эмпирической науки. Она помогла хорошей идее найти широкую аудиторию.

* * *

Карта Сноу, возможно, все же оказала и важное краткосрочное влияние, хотя это уже ближе к предположению, чем к твердо установленному факту. Мы знаем, что интерес Генри Уайтхеда к водной теории резко вырос после того, как Сноу дал ему копию переизданной монографии о холере в конце зимы 1855 года. В этой монографии приводилась вторая версия карты Сноу. Вполне возможно, именно увидев смерти вокруг колонки на Брод-стрит, викарий все же передумал. Он провел больше времени, чем кто-либо другой, изучая мельчайшие подробности этих жизней и смертей: сначала ухаживая за больными как священник, затем расследуя эпидемию как детектив-любитель. Вполне возможно, когда он впервые увидел данные с высоты птичьего полета, это стало для него откровением.

Убедить помощника викария в правильности водной теории – вроде бы не бог весть какое достижение. Но расследование Уайтхеда в 1855 году в конечном итоге стало не менее важным для разгадки тайны Брод-стрит, чем работа Сноу. «Обращение» после прочтения монографии Сноу заставило его пуститься на поиски нулевого пациента, и в конце концов он нашел малышку Льюис. А это, в свою очередь, привело к раскопкам колодца, которыми занимался Йорк и которые подтвердили, что колонка соединена с выгребной ямой по адресу Брод-стрит, дом 40.

Это, конечно, всего лишь предположение, но тем не менее вполне разумным будет предполагать, что если бы не вклад преподобного Уайтхеда, то приходской следственный комитет ни за что бы не назвал причиной эпидемии колонку на Брод-стрит. Без нулевого пациента и неоспоримой связи с колодезной водой, без поддержки одного из самых уважаемых жителей района приходскому комитету было бы куда легче увильнуть, сказать, что эпидемия началась из-за общей плохой санитарной обстановки в районе – на улицах и в домах, в воде и воздухе. Приходскому управлению было бы очень легко спрятаться за миазматической дымкой доклада Комитета здравоохранения. Но общий набор улик оказался слишком обширным для того, чтобы прятаться за банальностями. Добавив к исходным данным Сноу более подробное расследование Уайтхеда, узнав о существовании нулевого пациента и сгнившей кирпичной кладки, уже нельзя было не прийти к выводу, что колонка – причина эпидемии.

Вердикт приходского следственного комитета означал, что официальный государственный орган впервые согласился с водной теорией. Победа была маленькой, ибо приходское управление не имело никакого влияния на вопросы здравоохранения вне Сохо, но Джон Сноу и его будущие союзники наконец получили то, чего Сноу так долго добивался: официальное одобрение. В последующие годы и десятилетия, когда историю об эпидемии на Брод-стрит раз за разом пересказывали, отчет следственного комитета набирал все больший вес. Медленно, но верно он полностью вытеснил из общественной памяти доклад Комитета здравоохранения. На двенадцати страницах, посвященных Брод-стрит в Sedgwick’s Principles of Sanitary Science and Public Health, приводится несколько обширных цитат из доклада приходского управления, а вот вердикт Комитета здравоохранения вообще не упоминается. В подавляющем большинстве рассказов об эпидемии на Брод-стрит упускают из виду тот характерный факт, что для высших чинов здравоохранения того времени расследование Сноу вообще не имело никакого значения.

Перематывать историю назад и представлять себе альтернативные сценарии – это довольно причудливое занятие, но даже оно может быть поучительным. Если бы приходское управление не поддержало водную теорию, то эпидемия на Брод-стрит, скорее всего, вошла бы в историю как еще один пример смертоносности миазмов: перенаселенный, антисанитарный район, пропитанный отвратительными запахами и получивший за это по заслугам. Вмешательство Сноу, скорее всего, считалось бы работой выдающегося диссидента, чужака с недоказанной теорией, которому не удалось убедить никого, кроме паникующего попечительского совета, который в отчаянии решился снять рычаг с колонки. Наука, несомненно, в конце концов открыла бы водную теорию, но, вполне возможно, без ясности и воспроизводимости истории о Брод-стрит и сопровождавшей ее карты на это ушло бы еще не одно десятилетие. Сколько еще тысяч человек умерли бы за это время?

Это довольно сложная, но вместе с тем вполне правдоподобная цепочка причинно-следственных связей. Карта помогает склонить Уайтхеда на сторону водной теории, после чего он обнаруживает нулевого пациента, это заставляет местные власти провести вторые раскопки, в результате которых они тоже соглашаются с исходной теорией Сноу. А поддержка приходского управления спасает Брод-стрит от миазматистов. Эпидемия становится самым мощным и убедительным доказательством водной теории Сноу, в результате чего ее быстрее принимают те самые учреждения здравоохранения, которые так громогласно открещивались от нее во время эпидемии. Карта, возможно, не смогла весной 1855 года убедить Бенджамина Холла в том, что загрязненная вода опасна. Но это не значит, что вода не изменила мир в долгосрочной перспективе.

Если взглянуть на последовательность событий таким образом, то один факт совершенно очевиден: Джон Сноу, конечно, сыграл ведущую роль в том, что на колонку на Брод-стрит вообще обратили внимание как на возможную причину эпидемии, но именно Уайтхед нашел ключевые доказательства, которые подтвердили роль колонки. В кратких пересказах истории о Брод-стрит неизменно рассказывают об ученом-провидце, который в одиночку боролся с доминировавшей парадигмой и открыл тайную причину ужасной эпидемии. (Уайтхеда тоже нередко упоминают, но обычно в качестве послушного подмастерья, который помогал Сноу с опросами жителей.) Но история Брод-стрит – это не только триумф внесистемной науки, но и, что еще важнее, победа своеобразного «увлеченного любительства». Сноу и самого можно в определенном смысле назвать любителем. Он не имел никакого отношения к холере как специалист; его интерес к болезни скорее можно считать хобби, а не призванием. Но Уайтхед был истинным любителем: у него не было ни медицинского образования, ни подготовки в отрасли здравоохранения. Единственное, чем он мог вооружиться, разгадывая тайну самой убийственной в истории Лондона эпидемии холеры, были его открытый, любопытный ум и близкое знакомство с жителями. Религиозные ценности сблизили его с работающей беднотой Сохо, но в то же время и не помешали ему следить за достижениями науки. Если о второй карте Сноу можно сказать, что она дала возможность сообществу самостоятельно представить себя, то Уайтхед стал двигателем этого представления. Уайтхед не был ни экспертом, ни официальным лицом, ни представителем власти. Он был местным жителем, и в этом состояло его главное достоинство.