Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

Теории о миазмах еще и замечательно сочетались с религиозными традициями. Генри Уайтхед, будучи священнослужителем, естественно, считал, что эпидемия на Голден-сквер – это Божий промысел, но он дополнял свое теологическое объяснение миазматическим: он считал, что «атмосфера по всему миру сейчас благоприятна для появления самой разрушительной чумы». Чтобы примирить ужасную реальность с идеей благого Творца, Уайтхед выдвинул гипотезу, которую позже назвали бы весьма изобретательным дарвинистским объяснением: с помощью разрушительных болезней Бог адаптирует человеческий организм к изменениям в мировой атмосфере, убивая сотни миллионов, но в процессе порождая поколения, которые могут процветать в новой среде.

Но одной только традицией доминирование миазматической теорией не объяснить. Викторианцы, которые цеплялись за нее, почти во всех остальных аспектах были настоящими революционерами, жившими в революционные времена: Чедвик изобрел новую модель здравоохранения, Фарр начал совершенно по-новому применять статистику, Найтингейл бросила вызов бесчисленным усвоенным идеям о роли женщин в профессиональной жизни, а также стала родоначальницей современного сестринского дела. Диккенс, Энгельс, Мэйхью – все эти мыслители не были склонны мириться с существующим положением дел. Более того, все они были готовы к бою, пусть и на разных полях. Так что их приверженность миазматической теории нельзя объяснить только ее старинным происхождением.

Теория миазмов дожила до XIX века благодаря не только интеллектуальным традициям, но и инстинктам. В трудах, посвященных миазмам, раз за разом описывается отвращение, вызываемое у авторов запахами города. Обоняние часто считается самым примитивным из всех чувств: оно вызывает сильнейшую страсть или отвращение и запускает memories involontaires[9]9
  Непроизвольную память (фр.). – Прим. пер.


[Закрыть]. (Исходное рассуждение Пруста о мадленке было запущено в основном ее вкусом, но тема запаха красной нитью проходит через весь цикл «В поисках утраченного времени», а запах – это, очевидно, важнейший компонент вкуса³⁰.) Современные технологии визуализации работы мозга выявили тесную физиологическую связь между обонятельной системой и эмоциональными центрами мозга. Собственно, место расположения многих из этих эмоциональных центров – лимбическую систему – когда-то называли обонятельным мозгом. Исследование 2003 года показало, что сильные запахи повышают активность миндалевидного тела и вентральных участков островковой коры. Миндалевидное тело – древняя с эволюционной точки зрения часть мозга; она намного старше, чем высшие отделы новой коры млекопитающих и «заведует» чистыми инстинктивными реакциями на угрозы и эмоциональные стимулы. Вентральная островковая кора, похоже, играет важную роль в биологических позывах, например голоде, жажде и тошноте, а также в некоторых фобиях. Оба участка можно считать своеобразной тревожной системой мозга; у людей они способны подавлять системы новой коры, от которых зависят языковые рассуждения. Томограммы, сделанные в 2003 году, показали, что резкие неприятные запахи вызывают непропорционально сильные реакции и миндалевидного тела, и вентральной островковой коры.

Если выражаться проще, то в человеческом мозге работает система тревоги, и из-за нее определенный класс сильнейших запахов вызывает непроизвольную реакцию отвращения, которая, по сути, мешает вам здраво рассуждать – и порождает сильнейшее желание избегать предметов, ассоциирующихся с этим запахом. Легко представить эволюционные условия, в которых развивалось это свойство организма. Главную роль в этой истории опять-таки играют микробы. Употребление в пищу мяса и овощей, которые уже начали гнить, несет с собой большой риск для здоровья, равно как и еда, зараженная фекалиями – а причиной являются микробы, которые отвечают за процесс разложения. Гниющая еда выделяет в воздух несколько органических веществ с названиями вроде «путресцин» и «кадаверин». Бактерии, перерабатывающие энергию, запасенную в экскрементах, выделяют сероводород. Отвращение к запаху любого из этих веществ – это, пожалуй, одно из немногих универсальных свойств всего человечества. Можете считать это своеобразной формой распознавания закономерностей: за миллионы лет эволюции естественный отбор «научился» подсказывать нам, что присутствие в воздухе сероводорода обычно ассоциируется с опасными для жизни микроорганизмами, которые не стоит проглатывать. И мозг развил в себе систему, которая запускает сигнал тревоги при обнаружении этих молекул. Сама тошнота – это механизм выживания: лучше уж исторгнуть из желудка все съеденное, чем рисковать и не обращать внимания на запах – вдруг он исходит от той самой антилопы, которую вы только что съели?

Обоняние – тонкий защитный механизм, который сообщает организму, например, об испорченной пище. Благодаря ему человек может ощущать определенный компонент тухлого мяса, этилмеркаптан, при концентрации всего 1/400 000 000-й части миллиграмма на литр воздуха.

Но сами по себе молекулы – сероводород, кадаверин – это всего лишь улики, указывающие на угрозу. Они не являлись угрозой. Если прижаться носом к гниющему банану или куску мяса, вас, возможно, вырвет, но, насколько отвратительным ни было бы пережитое, вы от этого ничем не заболеете. Вдыхание чистого метана или сероводорода, конечно, может вас убить, но в процессе бактериального разложения эти газы не выделяются в достаточном количестве, чтобы перенасытить окружающую среду. Проще говоря, метан, путресцин и кадаверин – это дым. А микробы – огонь.

Система тревоги, основанная на запахе, идеально подходит для условий жизни охотников-собирателей. Запах разложения и нечистот был сравнительной редкостью в мире, где люди жили маленькими кочевыми племенами; в африканских саваннах не было канализации и свалок – собственно, именно потому, что численность охотников-собирателей была мала, и они постоянно переходили с места на место. Можно было просто оставить свои нечистоты и уйти; к тому времени, как на это место придет другой человек, бактерии уже их полностью разложат. Тревожная система, связанная с отвращением, скорее всего, развилась потому, что угроза здоровью от употребления в пищу гниющего мяса или растений была значительной, а также потому, что запах, сигнализирующий о гниении, был необычным. Если бы такой запах стоял повсюду – например, если бы какой-нибудь распространенный в Африке цветок стал выделять при цветении сероводород, – то, возможно, человеческий мозг нашел бы какой-нибудь другой сигнал, предупреждающий его о присутствии гниющей пищи.

Проблема здесь состоит в том, что стратегии выживания, оптимизированные под образ жизни охотников-собирателей, работают совершенно иначе в современном городе с двумя миллионами жителей. Цивилизация во многом преобразила человеческую жизнь, создав фермы, колеса, книги, железные дороги. Но есть у цивилизованной жизни и еще одна характерная черта: она намного более пахуча. Большие скопления людей в маленьком пространстве без современных систем уборки отходов создают невыносимо отвратительные запахи. Когда Мэйхью описывает свое отвращение от запаха сероводорода на улицах Бермондси, вы видите в тексте сражение между тремя разными эпохами, которые пытаются как-то ужиться на одном месте: город промышленной эпохи с канализационной системой времен Елизаветы, и все это пытается осмыслить недалеко ушедший от плейстоцена мозг.

У миазматистов было множество научных данных, статистики и конкретных свидетельств, которые демонстрировали, что запахи Лондона не убивают людей. Но вот инстинкты – или, если точнее, миндалевидное тело – твердили им об обратном. Никакие подробные, тщательнейшие анализы водопроводных компаний и путей заражения во время эпидемии в Хорслидауне, проведенные Джоном Сноу, не могли конкурировать с единственным вдохом, сделанным в Бермондси. Миазматисты не в силах были совладать с системой тревоги, появившейся у людей тысячелетия назад. Они перепутали дым с огнем.

Теория миазмов долго оставалась доминирующей и по еще одной биологической причине. Нос воспринимает сверхмалые объемы намного лучше, чем глаза – сверхмалые размеры. Достаточно лишь нескольких молекул кадаверина, которые прикрепятся к обонятельным рецепторам ваших носовых ходов, чтобы вы почувствовали запах гнили. Но вот ваши глаза в молекулярном масштабе бесполезны. Во многих отношениях человеческое зрение несравненно лучше, чем у других наземных животных – оно досталось людям в наследство от ночных млекопитающих, которым приходилось искать пищу и охотиться в темноте. Но молекулы находятся на несколько порядков ниже границы человеческого зрения. Мы не можем видеть большинство клеток, которые состоят из этих молекул, и даже целых популяций клеток. Сто миллионов холерных вибрионов, плавающих в стакане воды, останутся невидимы для невооруженного глаза. Микроскопы к тому времени использовались более двух столетий, и, хотя некоторым отдельным ученым удавалось увидеть микробы в лаборатории, существование бактериального микрокосмоса в середине викторианской эпохи по-прежнему казалось чем-то близким к фантазии. А вот вонь от гниения была вполне реальна. Чувствовать запах – значит верить.

Теория миазмов опиралась и на другие источники силы. То был кризис не только зрения как такового, но и умения видеть. Чтобы доказать, что холера передается через воду, нужно рассмотреть человеческую жизнь в самых разных масштабах, от невероятно малых – невидимого царства микробов – до анатомии пищеварительного тракта, ежедневных посещений водных колонок или пользования услугами водопроводных компаний и великих циклов жизни и смерти, описанных в «Еженедельных сообщениях». Если посмотреть на холеру на любом одном из этих уровней, она тут же исчезает обратно под завесу тайны, которую легко можно увязать с миазматической теорией, особенно учитывая, какие прославленные и влиятельные люди ее поддерживали. В теории миазмов намного меньше сложностей. Для ее доказательства не требуется никаких сложных взаимосвязанных цепочек аргументации. Достаточно просто показать пальцем в воздух и спросить: вы чувствуете запах?

И, конечно, было немало случаев, когда статистические данные действительно указывали на правильность теории миазмов. В районах с загрязненной водой воздух обычно тоже был плохим; многие из них лежали в низинах, что Фарр не забывал аккуратно отмечать в «Еженедельных сообщениях». На каждого сточного охотника, спокойно доживавшего до шестидесяти – семидесяти лет, приходились несколько сотен ложноположительных примеров – людей, умерших в низинах Бермондси³¹.

Свою роль сыграли и общественные предрассудки. С помощью теории миазмов (как и другого позорного «научного» явления того времени, френологии[10]10
  Френология – лженаука, утверждающая о взаимосвязи между психикой человека и формой его черепа. – Прим. пер.


[Закрыть]) оправдывали самые разные необоснованные классовые и этнические предубеждения. Воздух, конечно, отравлен для всех одинаково, но вот кто именно заболевает и какой именно болезнью, определяется конституцией каждого конкретного человека, дышащего этим воздухом. Именно это утверждал Томас Сайденхем в своей теории внутренней конституции – эксцентричном гибриде прогноза погоды и средневековой гуморологии. Определенные атмосферные условия могли породить эпидемические заболевания, но природа этих заболеваний отчасти зависела от изначального состояния – «конституционной» уязвимости перед оспой, инфлюэнцей или холерой. Часто противопоставлялись возбуждающие и предрасполагающие причины. Возбуждающей причиной было состояние атмосферы, которое вызывало те или иные заболевания: одна погода более благоприятна для желтой лихорадки, другая – для холеры. А вот предрасполагающие причины находились внутри самих больных. Изъяны в конституции неизменно связывались с некими моральными или социальными изъянами: нищетой, алкоголизмом, жизнью в антисанитарных условиях. Один якобы эксперт вещал в 1850 году: «Вероятность вспышки или усугубления [эпидемии] при [спокойной] погоде, как я считаю, повышается в праздники, субботы, воскресенья и прочие дни, когда у низших классов появляется возможность для разложения и дебошей».

Идея о том, что проявление болезни зависит от внутренней конституции человека, была не просто полезной для подкрепления социальных предрассудков в отношении моральной распущенности низших классов. Она еще и прикрывала огромную дыру в самой теории. Если казалось, что яд, якобы циркулирующий в атмосфере, выбирает своих жертв совершенно произвольно – например, миазмы убивали двоих жителей дома, но оставляли других двоих целыми и невредимыми, хотя все они дышали одним воздухом, – миазматисты могли просто указать на разницу в конституции между жертвами и выжившими, чтобы объяснить несоответствие. Несмотря на то что ядовитые испарения распространяются по окружающей среде одинаково, внутренние конституции разных людей несут в себе разные уязвимости.

Гармоничной фигурой викторианской женщины считались «песочные часы»: округлые формы и тонкая талия. Чтобы соответствовать идеалу, дамы всех возрастов носили корсеты, стремясь довести обхват талии до 55 см. Известен случай, как в 1859 году молодая красавица умерла прямо в разгар бала, когда деформированные корсетом ребра вонзились ей в печень.

Как и немалая часть рассуждений, на которых основывалась теория миазмов, сама идея «внутренней конституции» не полностью неверна: иммунные системы у разных людей действительно отличаются друг от друга, и у некоторых иммунитет достаточно силен, чтобы справиться даже с эпидемическими заболеваниями – холерой, оспой или чумой. Миазматическая теория так долго оставалась на плаву в основном как раз благодаря полуправдам, корреляциям, перепутанным с причинами. Метан и сероводород – это действительно яды; они просто недостаточно сконцентрированы в городской атмосфере, чтобы нанести какой-либо реальный вред. Люди действительно с большей вероятностью умирали от холеры, если жили в низинах, но не по причинам, которые приводил Фарр. А болезни действительно распространялись среди бедных шире, чем среди богатых, но не из-за морального разложения.

Тем не менее миазмам было что предложить не только консерваторам, но и либералам. Чедвика, Найтингейл и Диккенса трудно обвинить в предвзятом отношении к рабочему классу. Для них миазмы были не признаком распущенности низших классов, а признаком ужасных условий, в которых низшим классам приходилось жить. Казалось вполне логичным, что если поселить такое огромное количество людей в таких отвратительных условиях, это навредит их здоровью, и, конечно же, миазматисты-либералы были правы в своей первоначальной посылке. Но они ошибались, называя главным виновником плохой воздух.

Итак, 29 августа, когда Morning Chronicle поприветствовала Бенджамина Холла на посту президента Комитета здравоохранения, редакторы, конечно, позволили себе несколько колкостей в адрес Эдвина Чедвика, но обеими руками выступили за теорию миазмов и призвали нового президента продолжить работу по претворению в жизнь Закона об удалении источников вреда и профилактике заразных заболеваний. Пожалуй, трудно будет найти более очевидный пример мрачной иронии: в тот самый день, когда началась эпидемия на Голден-сквер, одна из самых престижных лондонских газет призывала Комитет здравоохранения активизировать работы по отравлению запасов воды.

Миазмы – это классический пример того, что Фрейд (пусть и в другом контексте) называл «переопределением». Эта теория черпала свою убедительную силу не из какого-то отдельного факта, а из пересечения многих отдельных, но совместимых элементов, подобно изолированным ручейкам, которые, сливаясь, внезапно образуют реку. Вес традиций, эволюционная история отвращения, технологические ограничения микроскопии, социальные предрассудки – все эти факторы объединились, всячески мешая викторианцам понять, что миазмы – это ложный след, как бы они ни гордились своей поистине грэдграйндовской[11]11
  Томас Грэдграйнд – персонаж «Тяжелых времен» Чарльза Диккенса, «человек трезвого ума, очевидных фактов и точных расчетов». – Прим. пер.


[Закрыть] рациональностью. Каждая научная парадигма в истории идей, ценная или нет, опиралась на похожее сочетание сил, и в этом смысле деконструкционисты и культурные релятивисты – над которыми в последнее время часто насмехаются – в определенной степени правы, хотя и склонны делать незаслуженно большой акцент на чисто идеологических силах. (Миазмы – в равной степени порождения и биологии, и политики.) Река интеллектуального прогресса – это не просто стабильный поток хороших идей, порождающих еще лучшие: ее русло следует топографии местности, созданной внешними факторами. Иногда топография создает на пути столько препятствий, что река на время останавливается. Именно так произошло с миазмами в середине XIX века.

Но большинство из этих «дамб» рано или поздно прорываются. Да, путь науки лежит среди режимов согласия и договоров, а в истории можно найти множество примеров давно свергнутых режимов. Но некоторые режимы лучше, чем другие, и в науке одни модели объяснений обычно ниспровергаются во имя других, более верных. Часто – именно потому, что успех приводит их к саморазрушению. Миазматическая теория стала настолько влиятельной, что вдохновила масштабное, финансируемое государством вмешательство в повседневную жизнь миллионов людей – очищение воздуха путем избавления от выгребных ям. Это вмешательство, пусть и очень плохо просчитанное, оказало парадоксальный эффект: закономерности эпидемий стали более заметны для глаз, способных их увидеть. А лучшее понимание закономерностей означает прогресс – по крайней мере, в долгосрочной перспективе.

Джон Сноу искал закономерности весь вторник. С утра он обходил дома, расспрашивал незнакомцев на улицах, пытаясь узнать у всех встречных как можно больше подробностей об эпидемии и ее жертвах. Улики, которые ему удалось обнаружить, оказались весьма привлекательными, но во многих домах ему так и не ответили, а мертвые никак не могли сообщить о том, что пили в последнее время. Личные свидетельства в районе, из которого люди бежали со всех ног, не слишком хорошо ему помогли. Так что после полудня он наведался в Главное архивное управление, где Фарр дал ему заглянуть в статистику за прошедшую неделю. Между четвергом и субботой в Сохо умерли восемьдесят три человека. Сноу попросил полный список, включая адреса, и вернулся на Брод-стрит, чтобы продолжить расследование. Стоя возле колонки, он перечитывал адреса из списка. Иногда он оглядывал пустынные улицы, представляя, как и куда шли жители района за водой.

Одного списка жертв будет недостаточно, чтобы доказать, что за эпидемией на Брод-стрит стоит вода из колонки. Сноу понадобятся еще и следы.

Синяя стадия спастической холеры

Среда, 6 сентября
Сбор доказательств

В сотне ярдов к западу от колонки на Брод-стрит, в темном переулке, носившем название Кросс-стрит, в одной из комнат дома номер 10 жил портной и его пятеро детей, двое из них – уже взрослые. Теплыми летними вечерами жара в тесном жилище бывала невыносимой, так что отец часто просыпался после полуночи и отправлял одного из мальчиков за прохладной колодезной водой. Они жили всего в двух кварталах от колонки на Литтл-Мальборо-стрит, но та вода пахла настолько отвратительно, что они предпочитали пройти лишний квартал до Брод-стрит.

Сам портной и его двенадцатилетний сын заболели в первые же часы эпидемии и к субботе умерли. Сноу нашел их адрес в списке смертей, полученном от Фарра. На Кроссстрит умерли и еще несколько человек. Это место привлекло внимание Сноу, когда он впервые вернулся к колонке, чтобы осмотреть окружающие улицы, вооружившись адресами умерших. Почти половина всех умерших жила неподалеку от Брод-стрит, а другая половина – в шаговой доступности от нее. Но вот смерти на Кросс-стрит были необычными: чтобы добраться до колонки на Брод-стрит оттуда, нужно пройти два небольших переулка, потом свернуть направо на Маршалл-стрит, потом снова налево и пройти целый квартал по Брод-стрит. А вот чтобы дойти до колонки Литтл-Мальборо, достаточно было просто пройти вниз по улице, потом – два квартала на север, и все. Уже повернув с Кросс-стрит, вы видели ее.

Сноу заметил и еще кое-что, просматривая записи Фарра: смерти на Кросс-стрит были намного менее равномерно распределены, чем те, что случились в непосредственной близости к колонке. На Брод-стрит кто-то умер практически в каждом доме, но вот на Кросс-стрит было лишь несколько изолированных случаев. Это-то Сноу и требовалось. Он с первого взгляда понял, что сможет легко доказать, что основная масса смертей сгруппирована вокруг колонки, но по опыту знал, что такие доказательства сами по себе не убедят миазматистов. Они легко смогут списать это на скопления отравленного воздуха, висящие над этой частью Сохо, на что-то, что выделяется из дренажных колодцев, выгребных ям или даже самой колонки. Сноу понимал, что доказательства придется строить на исключениях. Ему требовались аберрации, отклонения от нормы. Места, где люди выжили, хотя, по идее, должны были умереть, или умерли, хотя должны были выжить. Кросс-стрит была ближе к Литтл-Мальборо-стрит и, соответственно, согласно теории Сноу, не должна была так сильно пострадать от эпидемии. Так и вышло – за исключением четырех случаев, о которых сообщил Фарр. Могли ли эти случаи иметь какое-то отношение к Брод-стрит?

К сожалению, когда Сноу пришел к дому 10 по Кроссстрит, чтобы опросить выживших детей портного, было уже слишком поздно. Сосед рассказал ему, что вся семья – пятеро детей и их отец – умерли за четыре дня. Ночные походы за водой на Брод-стрит убили их всех.

Медики в викторианской Англии делились на три основные категории – доктора, хирурги и аптекари. Доктора считались джентльменами, а их жены могли быть представлены при королевском дворе. Получить врачебную лицензию было не так уж сложно: их выдавали не только университеты и медицинские общества, но даже архиепископ Кентерберийский по собственному усмотрению. А многие хирурги и аптекари приходили в профессию вовсе без лицензии.

В своем воображении Сноу уже рисовал карты. Ему представлялся вид сверху на район Голден-сквер с наложенной на него извилистой окружностью с центром возле колонки на Брод-стрит. Все люди внутри этой границы жили ближе всего к отравленному колодцу; все, кто жили снаружи, скорее всего, набирали воду где-то в другом месте. Изучив первичные данные Фарра, Сноу нашел десять смертельных случаев, лежащих вне границы. Двое из них – портной и его сын с Кросс-стрит. Через несколько часов Сноу узнал, что еще три смерти на Кросс-стрит – это дети, ходившие в школу на Брод-стрит; скорбящие родители рассказали ему, что дети часто пили из колонки на пути в школу и обратно. Родственники подтвердили, что еще три жертвы регулярно набирали воду из колонки на Брод-стрит, хотя жили ближе к другому источнику. Два оставшихся случая вне границы привязать к Брод-стрит не удалось, но Сноу знал, что две смерти от холеры за три дня – это среднестатистический показатель для лондонского района того времени. Умершие вполне могли заразиться холерой в совершенно другом месте.

Сноу знал, что не менее важна для его «дела о холере» и обратная ситуация: обитатели района, которые жили недалеко от колонки, но выжили, потому что по той или иной причине не пили воду из отравленного колодца. Он еще раз просмотрел список Фарра, на этот раз в поисках отсутствующих данных. По адресу Поланд-стрит, 50 умерло несколько человек. Сама по себе цифра была предсказуемой: Поланд-стрит лежала к северу от колонки, внутри воображаемой границы Сноу. Но, просмотрев список, Сноу понял, что цифра поразительно низкая, потому что Поланд-стрит, 50 – это адрес работного дома Св. Иакова, где жили 535 человек. В разгар эпидемии в домах, расположенных недалеко от Брод-стрит, умирали двое из каждых десяти жильцов. Соответственно, в доме, где жили пятьсот человек, должны были наблюдаться десятки смертей. Как Уайтхед уже узнал из своих ежедневных обходов, работный дом – несмотря на то что был населен нищими и морально неустойчивыми личностями – стал настоящим спасением от эпидемии. Опросив руководство, Сноу сразу понял, в чем дело: в работный дом вода поставлялась по частной трубе от водопроводной компании «Гранд-Джанкшн», которая, как уже знал Сноу из ранних исследований, отличалась хорошим качеством воды. Кроме того, на территории работного дома был еще и собственный колодец. У них не было причин ходить за водой на Брод-стрит, хотя колонка стояла буквально в пятидесяти ярдах от входа.

Сноу заметил и еще один адрес, отсутствующий в списке Фарра³². Пивоварня «Лев» по адресу Брод-стрит, 50 была вторым крупнейшим производством в непосредственной близости от колонки. Тем не менее в списке Фарра по этому адресу не было отмечено ни одной смерти. Конечно, работники вполне могли умереть и дома, а не на работе, так что Сноу нанес визит владельцам «Льва» Эдварду и Джону Хаггинсам, и те с немалым удивлением сообщили, что болезнь обошла их заведение стороной. Двое рабочих заявили о легкой диарее, но тяжелых симптомов не было вообще ни у кого. Когда Сноу спросил, где они берут воду, Хаггинсы ответили ему, что, как и у работного дома, у пивоварни имеется частная водопроводная труба и собственный колодец. Но, объяснили они к радости врача-трезвенника, их рабочие вообще редко пьют воду. Ежедневный паек из солодового ликера вполне удовлетворяет их жажду.

Позже Сноу побывал на фабрике братьев Или, и там ситуация оказалась куда более печальной. Владельцы сообщили, что заболели десятки рабочих, многие из них умерли в собственных домах в первые несколько дней эпидемии. Когда Сноу заметил две большие цистерны с водой, которые братья Или держали на территории, чтобы их рабочие могли утолить жажду, ему даже не пришлось спрашивать, откуда эта вода.

До Сноу уже дошли слухи, что мать и кузина братьев Или тоже недавно умерли от холеры, хотя они жили очень далеко от Голден-сквер. Совпадение, должно быть, сразу бросилось Сноу в глаза; может быть, он даже вспомнил тот самый experimentum crucis, когда-то предложенный ему London Medical Gazette. Учитывая осторожность Сноу, он, несомненно, задал вопрос как можно более деликатно: не пила ли, случаем, Сюзанна Или воды из колонки на Брод-стрит? Этот момент, скорее всего, был для Сноу мучительным: как получить нужную информацию, при этом не дав братьям понять, что именно их забота стала причиной смерти матери? Бесстрастность Сноу, должно быть, помогла ему, когда братья рассказали о регулярных поставках воды из колонки в Хэмпстед; более эмоциональный следователь, скорее всего, довольно бурно отреагировал бы на эту ключевую улику. Но, какие бы эмоции он не выказал перед братьями Или, выходя с фабрики обратно на ярко освещенную Брод-стрит, он наверняка не без удовольствия думал, что дело складывается просто отлично. У миазматистов наконец-то появился равный соперник.

* * *

Вокруг подобных историй всегда возникают схожие мифы: гений-одиночка сбрасывает оковы общественного мнения благодаря могучему интеллекту. Но, чтобы описать битву Сноу с миазматической теорией и медицинским истеблишментом, недостаточно рассказать только о его великолепном уме или упорстве, хотя эти черты характера, безусловно, сыграли важнейшую роль. Если доминирование миазматической модели было обусловлено пересечением нескольких сил, значит, и способность Сноу понять ее несостоятельность тоже объяснялась несколькими факторами. Миазмы были интеллектуальным эквивалентом инфекционного заболевания, которое распространилось среди интеллигенции с невероятной быстротой. Откуда у Джона Сноу взялся иммунитет?

Люди в городах и деревнях доверяли знахарям и целителям больше, чем официальной медицине. Прирожденными целителями считались «посмертные дети» (родившиеся после смерти своего отца), седьмой сын седьмого сына – хотя поборники равноправия называли целительницей и седьмую дочь – и кузнец в седьмом поколении.

Часть ответа лежит в исследованиях эфира и хлороформа, которые проводил Сноу. Первая известность пришла к нему благодаря открытию, что пары эфира и хлороформа оказывают на удивление предсказуемое воздействие на людей. Если контролировать плотность газа, то разброс в реакции людей – не говоря уж о лягушках и птицах из лаборатории Сноу – на вдыхание газа будет очень малым. Если бы действие газа не было предсказуемым, Сноу бы ни за что не удалось сделать великолепную карьеру анестезиолога: риск и ненадежность процедуры перевесили бы любую пользу. Сам эфир был ядовитым испарением – или, если хотите, миазмом, – но при этом совершенно не обращал внимания на «внутреннюю конституцию» человека, который его вдыхал. Если бы эфир подчинялся законам, описываемым некоторыми миазматистами, то вызывал бы совершенно разную реакцию в зависимости от внутренней конституции пациента – скажем, одни бы становились сверхъестественно внимательными, другие начинали безудержно смеяться, а третьи – теряли сознание за несколько секунд. Но Сноу за прошедшие шесть лет видел воздействие газа на тысячи пациентов и отлично понимал, насколько механистическим является этот процесс. Собственно, вся его карьера была живым свидетельством предсказуемости физиологических эффектов от вдыхания испарений. Так что, когда сторонники теории миазмов ссылались на внутреннюю конституцию, объясняя, почему половина жителей одной комнаты умирала от ядовитых испарений, а другая половина оставалась целой и невредимой, Сноу, естественно, относился к подобным рассуждениям скептически³³.

Кроме того, опыт работы с хлороформом и эфиром помог Сноу интуитивно понять, какгазы распространяются в окружающей среде. Эфир может быть смертельно опасным, если поступает в концентрированной форме в легкие пациента. Но вот врач, дающий эфир и стоящий буквально в футе от пациента, не испытывает никаких эффектов, потому что плотность молекул эфира в воздухе становится тем меньше, чем дальше вы стоите от ингалятора. Этот принцип – известный как закон диффузии газов – уже был открыт и изучен шотландским химиком Томасом Грэмом. Сноу подошел с той же логикой и к миазмам: если в воздухе действительно витают некие ядовитые вещества из выгребных ям или котлов, в которых варятся кости, они, скорее всего, настолько сильно рассеиваются, что не представляют никакого риска для здоровья. (Сноу, естественно, был прав лишь наполовину: испарения действительно никак не были связаны с эпидемическими заболеваниями, но в долгосрочной перспективе оказались весьма вредны – многие промышленные испарения той эпохи были канцерогенными.) Через несколько лет после эпидемии на Брод-стрит Сноу заявил об этом в открытую в вызвавшем немало споров выступлении перед одним из комитетов по здравоохранению Бенджамина Холла, защищая «оскорбительные ремесла» (варщиков костей, мыловаров, изготовителей красок, скручивателей кетгута), которые обвиняли в отравлении лондонского воздуха. «Я пришел к выводу, – объяснял Сноу возмущенной комиссии, – [что оскорбительные ремесла] не вредны для общественного здоровья. Я считаю, что если бы они были вредны для общественного здоровья, особенно вредны они бы были для работников, занимающихся этими ремеслами, но, насколько мне удалось узнать, это не так; а из закона диффузии газов следует, что раз они не вредны даже для тех, кто находится непосредственно в месте их истечения, то совершенно невозможно, чтобы они причиняли вред тем, кто находится дальше». Можно назвать это «принципом сточного охотника»: если бы любой запах действительно нес с собой болезнь, то мусорщик, спускающийся в подземный туннель с нечистотами, умирал бы за несколько секунд.