Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

Итак, и рост городского суперорганизма на макроуровне, и микроскопические тонкости бактериальной жизни сыграли важнейшую роль в событиях сентября 1854 года. В некоторых случаях причинно-следственные цепочки очевидны. Если бы не плотность населения и глобализация, вызванная Промышленной революцией, холера не вызывала бы таких катастрофических эпидемий в Англии и, соответственно, не привлекла бы внимания Джона Сноу. Но другие причинно-следственные связи менее очевидны, пусть и столь же важны для нашей истории. Взгляд на город с высоты птичьего полета, ощущение городской вселенной как системы, как массового явления – этот прорыв в воображении не менее важен для конечного итога эпидемии на Брод-стрит, чем любой другой фактор.

Чтобы разгадать загадку холеры, нужно было увеличить масштаб и изучить более общие закономерности распространения болезни по городу. Когда на кону стоят вопросы здоровья, мы называем такой общий вид эпидемиологией, и этой дисциплине сейчас посвящены целые университетские факультеты. Но вот от викторианцев подобная точка зрения ускользала; закономерности общественного поведения не были для них интуитивно понятны. Лондонское эпидемиологическое общество было основано лишь по прошествии четырех лет после эпидемии, одним из его основателей был Сноу. Базовые методики популяционной статистики – измерение частоты некоего явления (болезни, преступности, нищеты) как процента от общей численности населения – попали в авангард научной и медицинской мысли лишь два десятилетия спустя. Эпидемиология как наука находилась еще в зачаточном состоянии, и многие ее основополагающие принципы еще не были разработаны.

В то же время научный метод довольно редко пересекался с разработкой и тестированием новых методов лечения и лекарств. Читая бесконечные потоки рекламы шарлатанских лекарств от холеры, публиковавшейся в ежедневных газетах, больше всего вы поразитесь не тому, что все доказательства, за очень редким исключением, основываются лишь на отдельных примерах. Невероятнее всего кажется то, что авторы вообще этого не стесняются. Они не говорят чего-то вроде «Конечно, все это основано на отдельных примерах, но выслушайте меня». В этих письмах нет смущения, нет понимания, что метод может быть неидеальным, – именно потому, что казалось вполне естественным, что с помощью локальных наблюдений за горсткой случаев холеры можно найти лекарство – если, конечно, вглядываться достаточно тщательно.

Но холеру нельзя изучать в изоляции. Это такое же следствие взрывного роста городов, как и газеты, и кофейни, в которых ее так бесполезно раскладывали на составные части. Чтобы понять чудовище, нужно было думать в масштабах города, с высоты птичьего полета. Смотреть на проблему с воздушного шара Генри Мэйхью. А еще вы должны были убедить и других посмотреть на нее с той же точки зрения.

* * *

Именно такую, более широкую точку зрения искал Джон Сноу в полдень понедельника. Он еще раз осмотрел образцы из колодцев Сохо при дневном свете и не нашел ничего подозрительного в воде с Брод-стрит. Давая хлороформ пациенту практиковавшего неподалеку дантиста, он по-прежнему размышлял об эпидемии, бушевавшей всего в нескольких кварталах отсюда. И чем дольше он думал, тем больше уверялся в том, что вода заражена. Но как это доказать? Одной воды будет недостаточно, потому что он даже не знал, чего ищет. У него были теории о способах передачи холеры и ее воздействии на организм. Но он даже не представлял себе, что является возбудителем холеры и как его искать.

По иронии судьбы, буквально за несколько дней до того, как Сноу безуспешно попытался найти характерные признаки холеры в воде, итальянский ученый из Флорентийского университета обнаружил маленький организм в форме запятой в слизистой оболочке кишечника больного холерой. Именно тогда был открыт Vibrio cholerae, и Филиппо Пачини в том же году опубликовал статью под названием «Микроскопические наблюдения и патологические выводы о холере». Но открытие оказалось преждевременным: микробная теория заболеваний еще не стала общепринятой в научном сообществе, а миазматисты считали холеру следствием некоего загрязнения атмосферы, а не живым существом. Статья Пачини была проигнорирована, и V. cholerae еще на тридцать лет вернулся обратно в невидимое царство микробов. Джон Сноу умер, так и не узнав, что возбудитель холеры, на поиски которого он потратил столько лет, был открыт еще при его жизни²⁴.

Филиппо Пачини – итальянский анатом, который открыл холерный вибрион в 1854 году, на тридцать лет раньше открытий Роберта Коха. Он издал несколько выдающихся работ по судебной медицине. В числе его работ доклады об оживлении утопленников и помощи при отравлении наркотическими ядами.

Сноу, конечно, не представлял, как выглядит холера под микроскопом, но это не помешало ему провести дополнительные анализы воды. После работы с дантистом он вернулся к колонке на Брод-стрит, чтобы собрать новые образцы. На этот раз он увидел в воде маленькие белые частички. В своей лаборатории он провел небольшой химический опыт и обнаружил необычно высокую концентрацию хлоридов. Воодушевленный Сноу отнес образец коллеге, доктору Артуру Гессолу, чьими навыками в работе с микроскопом давно восхищался. Гессол сообщил, что у частичек нет никакой «организованной структуры», и предположил, что это могут быть остатки разложившейся органической материи. Еще он разглядел множество живых существ овальной формы – Гессол называл их «анималькулями», – которые, судя по всему, питались этой органической субстанцией.

Итак, вода на Брод-стрит оказалась вовсе не такой чистой, как изначально считал Джон Сноу. Тем не менее анализ Гессола не содержал никаких прямых доказательств присутствия холеры. Если он и сможет раскрыть это дело, то разгадка найдется не под микроскопом, в мире частичек и анималькуль. Нужно смотреть на проблему с высоты птичьего полета, в масштабе целых городских районов. Он попытается разоблачить убийцу косвенным путем: рассмотрев закономерности жизни и смерти на улицах Голден-сквер.

Как оказалось, Сноу уже размышлял о холере с этой точки зрения в течение большей части прошлого года. После того как его первая публикация в конце 1840-х годов не смогла убедить медицинский истеблишмент в правильности водной теории, Сноу продолжил искать доказательства в ее поддержку. Он издалека следил за эпидемиями в Эксетере, Гулле и Йорке. Он читал «Еженедельные сообщения о рождениях и смертях» Уильяма Фарра с такой же жадностью, с какой остальные англичане поглощали новые главы «Холодного дома» и «Тяжелых времен». Каждая вспышка заболевания давала новое сочетание переменных, новую закономерность – и, соответственно, возможность поставить новый эксперимент, который будет проходить на улицах и кладбищах, а не в тесной квартире Сноу. У ученого развились странные симбиотические отношения с холерным вибрионом: ему нужно было, чтобы болезнь процветала, чтобы получить шанс на победу. Тихие годы, с 1850-го по 1853-й, когда холера в Англии почти не проявляла себя, были хороши для здоровья страны, но оказались совершенно непродуктивными для Сноу-следователя. И когда холера вернулась с новой силой в 1853 году, он с еще большим фанатизмом стал перечитывать еженедельник Фарра, ища улики в графиках и таблицах.

Фарра в определенном смысле можно было назвать самым близким союзником Сноу в медицинском истеблишменте. Во многих отношениях их жизни развивались параллельным курсом. Фарр был на пять лет старше Сноу; он родился в бедной рабочей семье в Шропшире, получил врачебную подготовку в 1830-х годах, но в следующее десятилетие произвел настоящую революцию в использовании статистики для здравоохранения. В 1838 году он поступил на работу в недавно созданное Главное архивное управление – через несколько месяцев после того, как его первая жена умерла от другого свирепого убийцы XIX века, туберкулеза. На Фарра возложили задачу отслеживать самые элементарные демографические тенденции: количество рождений, смертей и браков в Англии и Уэльсе. Со временем, впрочем, он усовершенствовал статистику, чтобы отслеживать и менее явные закономерности. «Билли о смертности» стали издавать еще во времена чумы в XVII веке – именно тогда писцы впервые начали записывать имена и приходы умерших. Но Фарр понял, что подобные отчеты будут намного ценнее для науки, если в них включить дополнительные переменные. Он устроил длительную кампанию, призывая врачей и хирургов по возможности сообщать точную причину смерти из списка двадцати семи смертельных болезней. К середине 1840-х годов в его докладах указывались не только причины смерти, но и приход, возраст и профессия умерших²⁵. Врачи, ученые и службы здравоохранения впервые в истории получили надежную обзорную точку, с которой можно было отслеживать распространение болезней в британском обществе. Без еженедельника Фарра Сноу безнадежно застрял бы на уровне улиц – россказней, слухов и непосредственных наблюдений. Он, конечно, все равно смог бы разработать теорию холеры, но убедить хоть кого-нибудь еще в ее правильности было бы почти невозможно.

Фарр был человеком науки и соглашался со Сноу в том, что статистика может пролить свет на многие медицинские загадки. Но в то же время он во многом соглашался и с лагерем миазматистов и использовал статистику из «Еженедельных сообщений», чтобы подкрепить их взгляды. Фарр считал, что главным предсказательным фактором загрязнения окружающей среды является высота: люди, живущие в зловонном тумане, висящем вдоль берегов, с большей вероятностью заболеют холерой, чем те, кто живет в более разреженном воздухе, скажем, Хэмпстеда. Так что после эпидемии 1849 года Фарр начал составлять таблицы заболеваемости холеры по высоте над уровнем реки, и цифры действительно показывали, что чем выше вы живете, тем в большей безопасности находитесь. Это оказалось классическим случаем корреляции, которую спутали с причинно-следственной связью: плотность населения более высоких районов была меньше, чем на людных улицах, идущих вдоль Темзы, а благодаря удалению от реки они с меньшей вероятностью пили ее загрязненную воду. Более высокие районы были безопаснее, но не из-за отсутствия в воздухе миазмов, а потому, что вода в них была чище.

Фарр не был противником теории Сноу. Он, похоже, и сам задумывался о том, что холера может зарождаться в мутных водах Темзы, а затем подниматься в задымленный воздух, подобно ядовитым испарениям. Он явно не один следил за публикациями и лекциями Сноу и иногда упоминал его теорию в редакторских колонках, изредка сопровождавших «Еженедельные сообщения». Но вот водная теория в чистом виде его не убеждала. А еще он подозревал, что Сноу будет весьма трудно ее доказать. «Чтобы измерить эффект от хороших или плохих запасов воды, – писал Фарр в ноябре 1853 года, – необходимо найти две группы людей, которые живут на одной и той же высоте, в одном и том же месте, одинаково хорошо питаются, занимаются одним и тем же делом, но различаются, допустим, тем, что одна группа пьет воду из Бэттерси, а другая – из Кью… Но подобного experimenta crucis в условиях Лондона провести невозможно»²⁶.

Сноу, возможно, воспринял последнюю фразу как личное оскорбление: то же самое латинское выражение использовали против него и после первой публикации монографии о холере четыре года назад. Тем не менее, несмотря на весь свой скептицизм, водная теория Сноу достаточно заинтриговала Фарра, и он добавил в свои «Еженедельные сообщения» новую категорию. О жертвах холеры он теперь стал узнавать не только возраст, пол и высоту над уровнем реки; он отслеживал и еще одну переменную – где они получают питьевую воду.

* * *

Поиски чистой питьевой воды – процесс такой же старый, как и сама цивилизация. Как только появились большие человеческие поселения, распространяющиеся через воду заболевания вроде дизентерии превратились в серьезный фактор, сдерживающий рост популяции. На протяжении большей части истории человечества основным решением этой проблемы было не очищение источников воды, а употребление алкоголя. В отсутствие чистой воды спиртное было наиболее «чистой» жидкостью, доступной людям. Какой бы риск ни несло с собой постоянное питье пива (а позже – вина) в раннюю земледельческую эпоху, он более чем компенсировался антибактериальными свойствами спирта. Умереть от цирроза печени в сорок пять лет – лучше, чем умереть от дизентерии в двадцать пять. Многие историки-генетики даже считают, что урбанизация и открытие алкогольных напитков оказали серьезное селекционное давление на гены всех людей, отказавшихся от образа жизни охотников-собирателей. Этиловый спирт – это, в конце концов, смертельно опасный яд, вызывающий сильное привыкание. Чтобы употреблять его в больших количествах, ваш организм должен усиленно производить ферменты – алкогольдегидрогеназу, а это свойство регулируется набором генов на четвертой хромосоме человеческой ДНК. У многих древних земледельческих народов это свойство отсутствовало, они, что называется, «не умели пить» на генном уровне. Соответственно, многие представители этих народов умерли бездетными в раннем возрасте – либо из-за злоупотребления алкоголем, либо от болезней, передающихся через воду. Сменялись поколения, и в генетическом пуле первых земледельцев стали доминировать люди, способные регулярно пить пиво. Большая часть населения современного мира – потомки тех самых любителей пива, и мы в основном унаследовали их генетическую стойкость к алкоголю. (То же относится и к переносимости лактозы: когда-то это была редкая генетическая черта, но постепенно она стала доминирующей среди потомков скотоводов, одомашнивших крупный рогатый скот.) Потомки охотников-собирателей – например многие американские индейцы или австралийские аборигены – не проходили через это своеобразное генетическое «бутылочное горлышко», так что сегодня алкоголиков среди них больше, чем среди любых других популяций. Хронические проблемы с алкоголем среди индейцев списывали на что угодно – от слабой «индейской конституции» до унизительного обращения в американских резервациях. Но их слабость перед спиртным, скорее всего, объясняется другим фактором: их предки не жили в городах.

Заплатив всего две гинеи в год хозяину пивного дома, любой желающий мог приходить за выпивкой каждый день. Тогда бары в тавернах были очень маленькими и появилась традиция пить стоя, как в «забегаловках-барабанах», которые получили такое название потому, что здесь пили на ходу. Стойкой изначально был стол у входа, здесь хозяин наливал проходившим мимо, провожая затем к камину тех, кто решил войти и остаться.

По иронии судьбы, антибактериальные свойства пива – и всех ферментированных алкогольных напитков – проявляются благодаря другим микробам и древней метаболической стратегии ферментации. Ферментирующие организмы, например одноклеточные грибки-дрожжи, используемые при варке пива, выживают, перерабатывая сахара и углеводы в АТФ, энергетическую «валюту» всех живых существ. Но этот процесс не является безотходным. Разрушая эти молекулы, дрожжевые клетки выделяют два вида отходов: углекислый газ и этиловый спирт. От первого пиво шипит, второе вызывает опьянение. Итак, сражаясь с кризисом здравоохранения, вызванным отсутствием очистных сооружений в человеческих поселениях, первые земледельцы, сами того не желая, наткнулись на отличную стратегию: употреблять внутрь микроскопические отходы жизнедеятельности ферментирующих сахар организмов. Они пили, по сути, экскременты дрожжей, чтобы иметь возможность пить воду с собственными нечистотами и при этом массово не погибать. Они, конечно, об этом ничего не знали, но, по сути, одомашнили одну микробную форму жизни, чтобы справиться с угрозой, которую представляли другие микробы. Эта стратегия помогала человечеству тысячелетиями: мировые цивилизации открыли для себя сначала пиво, потом вино, потом крепкие напитки, – но затем появились чай и кофе, которые давали похожую защиту от болезней, при этом не обращаясь к помощи ферментирующих микробов.

Но к середине XIX века, по крайней мере в Англии, место в рационе горожан нашла для себя и вода. Еще в 1700-х годах по городу начали змеиться частные водопроводные трубы, снабжая дома богатейших лондонцев проточной водой (или, в некоторых случаях, наполняя цистерны около домов). Всю революционность этого события трудно переоценить. Надежное водоснабжение необходимо для множества удобств современного мира – посудомоечных и стиральных машин, туалетов и ванн. Само то, что вы можете просто открыть кран и налить себе стакан воды, казалось лондонцам, впервые увидевшим это, настоящим чудом.

В середине 1800-х годов множество мелких водопроводных фирм консолидировались в десяток крупных компаний, поделивших между собой территорию города. «Нью-Риверская водопроводная компания» снабжала водой город, «Водопроводная компания Челси» провела трубы в Вест-Энд. Местность к югу от Темзы контролировали две компании: «Саутуорк и Воксхолл» (или просто S&V) и «Ламбет». Водосборные трубы многих этих компаний (в том числе S&V и «Ламбет») заливались водами Темзы при приливе. Соответственно, вода, которой они снабжали клиентов, была загрязнена городскими нечистотами: содержимое растущей сети канализационных труб и сточных канав сливалось прямо во все более вонючую реку. Даже самые горячие сторонники миазматической теории понимали, что так жить нельзя, так что в начале 1850-х годов парламент издал указ, согласно которому все водопроводные компании Лондона обязывались перенести водосборные трубы выше линии прилива к августу 1855 года. S&V откладывали переход до самой последней минуты, по-прежнему набирая воду в Бэттерси, но вот «Ламбет» отвела свои трубы к куда более чистому источнику в Темз-Диттоне еще в 1852 году²⁷.

Сноу следил за водопроводными компаниями еще со времен своего первого расследования в 1849 году и уже знал о результатах переноса труб компании «Ламбет». Но настоящий прорыв ждал его в «Еженедельных сообщениях» от 26 ноября. Под списком смертей от холеры в Южном Лондоне Фарр написал невинную с виду фразу: «В трех случаях… одни и те же районы снабжались двумя компаниями».

Начиная с 1840-х годов в богатых домах появилась горячая вода, а с 1870-х она стала доступна и среднему классу. До этого люди в английских городах мылись раз в неделю и реже. За водой ходили к платному насосу, несли в ведре домой, нагревали и наливали в жестяную сидячую ванну. Воду не меняли, каждый член семьи просто доливал себе немного кипятка.

Эта небольшая заметка об инфраструктуре наверняка показалась Сноу великолепной возможностью. Популяция жила в одном месте, на одной и той же высоте, но получала воду из двух разных источников: один был загрязнен городскими нечистотами, другой – сравнительно чистым. Фарр своей сноской, сам того не желая, подарил Сноу его experimenta crucis.

Все, что требовалось Сноу, – еще более подробная информация: количество смертей в домах, получавших воду от S&V и от «Ламбет». Если теория Сноу верна, то смертность в домах с водой от S&V должна быть намного выше, несмотря на то что они стоят буквально бок о бок с домами с водой от «Ламбет». И высота, и качество воздуха одинаковы – различается только поставщик воды. Даже экономический статус и происхождение в данном случае не важны, потому что и у богатых, и у бедных был выбор всего из двух вариантов. Вот оно, повторение эксперимента с жилищами на Томас-стрит: одинаковая среда, разная вода. Но на этот раз масштаб был огромен: тысячи жизней, а не десятки. Сноу позже писал:

Эксперимент… был грандиозным. Не менее трехсот тысяч людей обоих полов, всех возрастов и профессий и всякого общественного положения, от дворян до нищих, разделили на две группы, не спрашивая и даже, в большинстве случаев, не уведомляя их; одна группа получала воду, загрязненную нечистотами Лондона, в том числе и все то, что попадало туда от больных холерой, у других же вода была свободна от этих примесей.

Но наделе experimentum crucis оказался куда сложнее, чем ожидал Сноу. В исходном докладе Фарра речь шла о целых районах, но Сноу разделил полученные данные на мелкие субрегионы в зависимости от поставщика воды. Двенадцать субрегионов получали воду от S&V, а три пили воду только от «Ламбет». И, в самом деле, различия в смертности от холеры были очевидны: в субрегионах с водой от S&V от холеры умирал каждый сотый, а вот из 14 632 человек, пивших воду от «Ламбет», не умер ни один. Объективного наблюдателя убедила бы уже эта цифра, но Сноу понимал, что его аудитории понадобится нечто большее – в основном потому, что районы, получавшие воду только от «Ламбет», были по большей части богатыми пригородами, а районы с водой от S&V – затянутыми смогом промзонами. Если миазматистам дать такие данные, дело тут же развалится.

Так что участь эксперимента полностью зависела от оставшихся шестнадцати субрегионов, которые получали воду и от S&V, и от «Ламбет». Если Сноу удастся найти таблицу смертности от холеры в этих районах в зависимости от поставщика воды, то, возможно, он получит убедительные доказательства своей теории и даже сможет наконец опровергнуть миазматическую модель. Но эти цифры получить оказалось очень трудно, потому что трубы в этих шестнадцати субрегионах настолько беспорядочно переплетались между собой, что определить, какая компания обслуживает тот или иной дом, по одному только адресу было невозможно. Если Сноу хочет разрешить эту загадку, ему придется работать по старинке, ногами: обойти все адреса, упомянутые в докладе Фарра, и опросить жителей, чтобы узнать, у кого они получают воду.

Стоит ненадолго остановиться и задуматься о рвении, с которым Сноу взялся за расследование. Вы видите человека, который достиг величайшей вершины медицинской практики в викторианские времена – ухаживал за королевой Англии, используя самостоятельно изобретенную процедуру, – и который тем не менее готов потратить все свободное от приема пациентов время, стучась в сотни дверей чуть ли в не самых опасных районах Лондона и выискивая среди них те дома, которые были поражены самой ужасной болезнью той эпохи. Но без этой настойчивости, без этого бесстрашия, без готовности забыть на время о профессиональном успехе и королевском покровительстве и просто выйти на улицу «великий эксперимент», как называл его Сноу, ни за что бы не случился. Теорию миазмов так никто бы и не опроверг.

Но даже непосредственный опрос жильцов в конце концов не дал желаемых результатов. Многие горожане вообще не представляли, откуда берется их вода. Счета либо оплачивал домовладелец, который жил где-то далеко, либо они вообще не обращали внимания на название компании, получив счет на оплату, а держать в доме старые бумаги привычки не имели. Наконец, сами трубы были настолько безнадежно перепутаны, что даже прямой осмотр не позволял определить, кому они принадлежат – «Ламбет» или S&V.

Так что Сноу пришлось продолжить расследование в еще более мелких масштабах, чтобы наконец-то добиться своей цели. Великий эксперимент, начавшийся со взгляда с высоты птичьего полета на сотни тысяч жизней, в конце концов свелся к молекулам, невидимым невооруженному глазу. Во время расследования Сноу заметил, что вода от S&V содержит примерно вчетверо больше соли, чем вода от «Ламбет». Простой анализ в домашней лаборатории помогал определить, какой компании принадлежит вода. С тех пор, встретив жильца, который не знал, воду какой компании пьет, Сноу просто брал небольшой образец воды, писал на пробирке адрес и анализировал ее содержимое, вернувшись домой.

Вот какой была профессиональная жизнь Джона Сноу, когда холера поразила Голден-сквер: он делил ее между хлороформом и обходами жителей, вел двойную жизнь прославленного анестезиолога и детектива в Южном Лондоне. В конце августа 1854 года все необходимые составляющие великого эксперимента наконец сложились, и первые результаты казались многообещающими. Все, что ему требовалось, – походить несколько недель по мостовым Кеннингтона, Брикстона и Ватерлоо, а потом потратить еще несколько недель на подсчет цифр. Когда холера нанесла первый удар в нескольких кварталах от его дома, искушение просто проигнорировать ее и продолжить великий эксперимент, наверное, было сильнейшим. Он работал с этой зацепкой уже целый год, с тех самых пор, как его внимание привлекла сноска Фарра. Еще одна вспышка болезни просто отвлекла бы его внимание. Но когда поползли слухи о том, насколько свирепа новая эпидемия, Сноу понял, что случай с Гольдн-сквер может дать ему не меньше данных, чем расследование в Южном Лондоне. Под конец понедельника – анализы воды не дали убедительных результатов, а эпидемия по-прежнему бушевала вокруг – он снова начал обходить дома, на этот раз – в собственном районе. Повсюду вокруг себя он видел катастрофу. В Observer позже сообщалось: «На Брод-стрит вечером в понедельник, когда приехали катафалки, чтобы увезти мертвых, гробов оказалось настолько много, что их ставили не только внутрь, но и на крыши экипажей. Такого в Лондоне никто не видел со времен чумы».

Эдвин Чедвик