Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

В конечном итоге Холл дал своему комитету почти пятьдесят конкретных инструкций. Лишь две из них – связанные с качеством воды и ее источником – были необходимы для того, чтобы доказать или опровергнуть водную теорию Сноу. Но, конечно, сами по себе эти две переменные практически бессмысленны. Сам Сноу не нашел ничего необычного в воде в понедельник с утра, на самом пике эпидемии. Анализ качества воды с помощью технологии, доступной в те времена, все равно никак не смог бы пролить свет на тайну: в ней бы ничего не увидели. Пачини в тот же год увидел в микроскоп бактерию, но его открытие на три десятилетия осталось одиночным случаем. Самым надежным способом «увидеть» холеру был косвенный: наложить питьевые привычки района на карту болезней и смертей, которую Фарр составлял в «Еженедельных сообщениях». Если вы не сопоставляли два этих набора данных между собой, то теория водного распространения холеры тут же теряла и силу, и ясность. Но Холл не просил своих следователей узнавать, какую воду пьют жители района, не говоря уж о том, чтобы сопоставлять их привычки с распределением смертей.

Стоит понимать, что Холл знал базовые эпидемиологические принципы, на которых основывалась работа Сноу, – что причину болезни можно определить, наблюдая за статистически необычными закономерностями во время эпидемии. Холл попросил своих следователей узнать, не группируются ли смерти вокруг дренажных колодцев или старого чумного кладбища. Но вот водной теории такого же внимания уделено не было. Несмотря на то что у Сноу были публикации на эту тему, несмотря на многочисленные разговоры Сноу с Уильямом Фарром о холере и источниках воды, президент Комитета здравоохранения не счел необходимым узнать, нет ли необычной концентрации смертей вокруг источников питьевой воды в районе. Инструкции Холла изначально работали против теории Сноу.

Но следователи Холла были не единственными, кто изучал эпидемию на Брод-стрит. В последующие недели и месяцы еще одна группа обходила район, пытаясь восстановить хронологию событий и найти улики. А возглавил ее человек, который, пожалуй, знал этот район лучше, чем любой другой житель Сохо: Генри Уайтхед.

* * *

Снятие рычага с колонки на Брод-стрит показалось Уайтхеду несусветной глупостью. Когда он в ту пятницу впервые узнал о теории зараженного колодца, он отмахнулся от нее, встав на сторону улюлюкающей толпы на Брод-стрит. Ее будет легко опровергнуть, думал он. И Уайтхед обладал уникальной возможностью для такого опровержения. Двухдневное расследование Сноу не могло сравниться с теми бесчисленными часами, что Уайтхед провел у постелей больных и умирающих с тех пор, как в прошлую пятницу началась эпидемия. Молодой викарий уже выдвинул аргументы против других превалирующих теорий и теперь намеревался пополнить список еще и водной гипотезой. Доктору Сноу, может быть, и удалось одурачить попечительский совет своей демографической ловкостью рук, но эти люди не знали района так же хорошо, как Уайтхед; они не видели девушку, которая выпила семнадцать кварт воды из этой колонки и выжила. Уайтхед понимал, что ему потребуются дополнительные данные, но был совершенно уверен, что рано или поздно колонка будет оправдана и восстановлена.

Путеводитель 1849 года предупреждал приезжающих в Лондон, чтобы они «не пили плохую воду, доставляемую в домашние хранилища из Темзы. Хорошую питьевую воду можно найти в каждом квартале, послав кого-нибудь к роднику или колонке». Однако и в воде из колонок могла скрываться опасность.

«Всякий рубеж – это не только конец, но и начало», – несколькими годами позже писала Джордж Элиот в романе «Мидлмарч». Так произошло и с историей о снятии рычага с колонки. С ней закончилась атака «обитателей» колодца с Брод-стрит на жителей Голден-сквер, с нее началась новая эпоха в здравоохранении. Но вот детективная история на этом не закончилась. Оставшиеся в живых жители не пришли к доктору Сноу, чтобы поздравить его с успешной разгадкой тайны Брод-стрит; Бенджамин Холл не избавился от своей одержимости теорией миазмов; даже попечительский совет остался не слишком впечатлен теорией Сноу, пусть и последовал его советам. А Генри Уайтхед оказался настолько недоволен обвинениями, предъявленными колонке, что поклялся опровергнуть их. Так что в настоящем сюжете об эпидемии на Брод-стрит под конец внезапно появился диалектический поворот: убедив некомпетентный в целом попечительский совет последовать его совету, Сноу нажил себе врага, который знал об эпидемии в районе больше, чем он сам. Победив одного противника, Сноу создал еще более трудное препятствие для своей «водной» теории. Список людей, которых еще предстояло убедить в ее правильности, и без того был немалым: Бенджамин Холл и его следователи, верные сторонники теории миазм; Уильям Фарр; редакторы The Lancet. Но в краткосрочной перспективе главным его соперником стал преподобный Генри Уайтхед.

Уайтхед занимался неформальным сбором доказательств с самого начала. В ту пятницу, еще не зная, что с колонки на Брод-стрит сняли рычаг, он поднялся на кафедру церкви Св. Луки, чтобы прочитать утреннюю проповедь. Стоя перед изможденными прихожанами в полупустой церкви, он заметил, как много на скамьях собралось бедных пожилых женщин. Он отметил их «поразительную стойкость перед болезнью». Но уже произнося эти слова, он задумался: как такое может быть? Что это за болезнь такая, что щадит старых и нищих?

В последующие месяцы Уайтхед и Сноу исследовали Брод-стрит раздельными, но параллельными курсами. Сноу использовал данные своих расследований, чтобы дополнить монографию о холере, впервые изданную в 1849 году, а также написал несколько статей об эпидемии для медицинских журналов. Раздел монографии, посвященный Брод-стрит, начался со следующих драматичных слов.

Самая ужасная вспышка холеры из всех, что когда-либо случались в этом королевстве, скорее всего, произошла на Брод-стрит, что в Голден-сквер, и на соседних улицах несколько недель назад. На расстоянии двухсот пятидесяти ярдов от места, где Кембридж-стрит соединяется с Брод-стрит, за десять дней от холеры умерло более пятисот человек. Смертность в этой ограниченной области, пожалуй, можно считать самой высокой за всю историю страны, даже включая времена чумы; к тому же эта эпидемия была более неожиданной, поскольку многие больные умирали буквально за несколько часов. Смертность, бесспорно, была бы даже выше, если бы жители не бежали из района. Первыми ушли жильцы меблированных квартир, за ними последовали и другие квартиросъемщики, оставив мебель, чтобы послать за ней после того, как найдут себе новое жилище. Многие дома были закрыты из-за смерти владельцев, а во многих случаях ремесленники, оставшиеся в районе, отослали прочь свои семьи, так что всего за шесть дней после начала эпидемии самые пострадавшие улицы лишились более чем трех четвертей своих обитателей.

Той осенью Уайтхед быстро написал и опубликовал 17-страничную монографию под названием The Cholera in Berwick Street. To был первый подробный отчет об эпидемии, написанный для широкой публики. По большей части изыскания Уайтхеда в первые недели были посвящены установлению масштабов и длительности эпидемии. Монография началась с краткого перечисления.

Дюфурс-плейс. Домов: 9; население: 170; смертей: 9; домов, где никто не умер: 4. Слухи, к сожалению, сильно преувеличили смертность в этой местности. Кембридж-стрит. Домов: 14; население: 179; смертей: 16; смертей на западной стороне: 10; на восточной стороне: 6, из них 3 в одном доме. В пяти домах никто не умер.

Уайтхед описал замеченное им еще на пике эпидемии странное отсутствие корреляции между санитарными условиями и смертностью в домах. В образцовом доме на Питер-стрит – в том самом, который власти хвалили за чистоту несколько лет назад – умерло двенадцать человек, больше, чем в любом другом жилище во всем квартале. Он рассказал о катастрофе, постигшей семьи района: «Было не меньше 21 случая, когда муж и жена умерли друг за другом в течение нескольких дней. В одном случае, кроме родителей, умерли еще и 4 ребенка. В другом – родители и 3 из 4 детей. В третьем – вдова и 3 детей». Всего в пятнадцати ярдах от крыльца церкви Св. Луки стояли четыре дома, в которых суммарно умерло тридцать три человека.

Читая монографию Уайтхеда, вы увидите, что молодой викарий пытался осмыслить эпидемию и с теологической точки зрения. Визит болезни – это в каком-то смысле проявление божественной воли, и в данном случае божество, похоже, решило подвергнуть приход Св. Луки самому тяжелому наказанию из всех, что можно представить. Должно быть, реальность казалась священнику весьма мучительной: в Лондоне столько приходов, холера терзает страну уже много лет, а Бог решил подвергнуть именно маленькую общину Уайтхеда самой убийственной эпидемической атаке за всю историю города. В монографии Уайтхед сначала сознается в неспособности объяснить подобные события с точки зрения божественной воли, но затем все же выдвигает полуготовую теорию, которая следует на удивление диалектической логике.

Пути Господни одинаковы, а вот пути человеческие не одинаковы; и еще один факт, который менее труден для учета, обращает на себя наше внимание, например неравное распределение грязи и отбросов, жизнь в невероятной тесноте, невыносимое страдание плохо построенных улиц и плохо проветриваемых домов, безразличие к основополагающим принципам канализации и дренажа; все это усугубляет болезни в отдельных местностях, но не привлекает особенного внимания и не вызывает тревоги, пока там и тут не взрываются мины, показывающие потрясенному населению плохо управляемого города всю опасность положения, при котором любая улица или приход, причем даже не самые бедные и грязные, вдруг за день или даже за час превращаются в склеп.

Пока там и тут не взрываются мины. Эпидемия, при всей своей жестокости, пролила свет на нищету и отчаяние жизни в городе, ярко выделив повседневные страдания сиянием невероятного отчаяния. Уайтхед был наполовину прав: именно то, что вспышка заболевания оказалась настолько ужасающе заметной, заставило наконец начать поиски лекарства. Но процессом управляло вовсе не божественное провидение, а плотность населения. Запихните тысячу человек в пределы трех городских кварталов, и вы создадите среду, в которой эпидемическая болезнь сможет процветать; но, процветая, болезнь выставляет напоказ все характерные особенности своей природы, показывая, как можно ее победить. Колонка на Брод-стрит была своеобразной городской антенной, посылающей сигнал в окружающие районы – сигнал с хорошо заметной закономерностью, которая помогла людям «увидеть» холерный вибрион, не прибегая к помощи микроскопов. Но без этой тысячи тел, сгрудившейся вокруг колонки, сигнал бы пропал, словно звуковая волна, рассеивающаяся в космическом вакууме.

В середине XIX века около 50 процентов детей умирали, не дожив до 15 лет. Особенно высокий уровень смертности приходился на бедные районы, где малыши оказывались предоставлены сами себе, питаясь отбросами, а иногда в их рацион входили даже крысы и кошки.

В недели, последовавшие за эпидемией, Уайтхед заметил достаточно закономерностей, чтобы опровергнуть в своей монографии ряд популярных теорий. Его рассказ о катастрофе на Питер-стрит раскрыл ошибочность санитарной гипотезы, и он рассказал о многих смелых прихожанах, подхвативших холеру, чтобы опровергнуть банальности о том, что «страх убивает». Он составил таблицу смертности на верхних и нижних этажах, чтобы продемонстрировать, что холера с одинаковой свирепостью убивает и зажиточных, и бедных. Но, несмотря на презрительное отношение к снятию рычага колонки, он не упомянул в монографии колодец на Брод-стрит. Возможно, Уайтхед просто считал, что не смог собрать достаточно доказательств против аргументов Сноу, и поэтому не стал включать в текст водную теорию. Но, возможно, его собственное расследование заставило его передумать.

Так или иначе, монография была только началом. Уайтхед в следующие несколько месяцев зашел в своей охоте за подробностями эпидемии на Брод-стрит намного дальше, чем когда-либо представлял – даже дальше, чем сам Джон Сноу. В конце ноября управление прихода Св. Иакова сформировало комиссию по расследованию эпидемии на Брод-стрит, изначально намереваясь опубликовать доклад на основе анкет, распространяемых по району, и подкрепить его данными, собранными Комитетом здравоохранения. Но когда священники обратились к Бенджамину Холлу, президент комитета отказался поделиться данными – «в основном по той причине, что расследования подобного рода представляют большую ценность, когда являются независимыми». Этот отказ стал неожиданной удачей. Анкетирование дало довольно мало информации, Комитет здравоохранения вообще не стал сотрудничать, так что священники из приходского управления поняли, что им придется формировать собственную команду для расследования. Преподобного Уайтхеда, который недавно опубликовал монографию и хорошо знал округу, пригласили войти в состав этой комиссии. А еще в нее позвали того самого местного врача, которого так волновало состояние колонки на Брод-стрит. Сноу и Уайтхед, возможно, и не были согласны по поводу причин эпидемии, но теперь они работали в одной команде.

Уайтхед начал свою атаку на теорию зараженной колонки с важного упущения, сделанного Сноу во время первого исследования района. Сноу практически полностью сосредоточился на жителях Сохо, которые умерли во время эпидемии, отметив, что подавляющее большинство из них пили воду с Брод-стрит, прежде чем заболеть. Но Сноу не исследовал вредных привычек жителей района, которые выжили в эпидемии. Если окажется, что эта группа тоже в большинстве своем пила воду из колонки на Брод-стрит, то теория Сноу просто рассыплется. Связь между водой из колонки и холерой не будет иметь никакого смысла, если большинство жителей района – и живые, и мертвые – пили эту воду. Большинство погибших наверняка незадолго до начала эпидемии ходили по Брод-стрит, но это же не означает, что прогулка по улице Брод-стрит вызывает холеру.

Уайтхед отлично знал эти места, и это дало ему огромное преимущество: он смог найти сотни жителей района, которые сбежали оттуда после начала эпидемии. Сноу наверняка интуитивно понимал, что важно будет узнать и то, какую воду пили выжившие, но в первые недели сентября он никак не мог добраться до подавляющего большинства из них. Так что Сноу пришлось выдвигать обвинение в адрес колонки, основываясь на данных о погибших, а также нескольких неожиданных случаях выживания (в работном доме и пивоварне). Уайтхед, с другой стороны, завел в районе уже столько знакомств, что смог найти многих беглецов с Голден-сквера. В своем расследовании, продлившемся несколько месяцев после приглашения в комиссию, он объехал немалую часть Большого Лондона; узнав, что некоторые бывшие жители покинули город, он отправил им запросы по почте. В конце концов он сумел найти информацию о 497 жителях Брод-стрит, более чем половине людей, живших там до начала эпидемии.

Вплотную занявшись расследованием (иной раз ему приходилось по пять раз возвращаться в одну и ту же квартиру, находя все новые зацепки), Уайтхед постепенно начал понимать, что негативное отношение к теории зараженного колодца постепенно проходит. Снова и снова в воспоминаниях переживших холеру всплывали полузабытые связи с насосом на Брод-стрит. Молодая вдова, муж которой умер первого сентября, сначала сказала Уайтхеду, что они не пили из колонки на Брод-стрит. Но через несколько дней она вспомнила, что в ночь с тридцатого на тридцать первое муж попросил ее принести немного воды из колонки, чтобы выпить за ужином. Она сама не выпила ни глотка. Другая женщина, чьи муж и дочь переболели холерой (и выжили), решительно отрицала, что кому-либо в доме нравилась вода с Брод-стрит. Но когда она пересказала свой любопытный разговор с преподобным Уайтхедом остальным членам семьи, ее дочь вспомнила, что на самом деле пила из колонки на Брод-стрит незадолго до эпидемии.

Этот последний случай стал типичным для историй, которые находил Уайтхед: недостающим звеном в цепочке, связывавшей семью с колонкой на Брод-стрит, оказывались дети. Анализируя питьевые привычки жителей района, Уайтхед отметил, что самых юных членов семьи часто просили приносить домой воду. Визит к колонке на Брод-стрит был распространенной обязанностью для детей старше шести-семи лет, и, поскольку все хорошо знали об этом колодце, многие дети в районе пили из него без ведома родителей. Слушая их рассказы, Уайтхед вспоминал многочисленных вдов, собравшихся в церкви Св. Луки в день, когда с колонки сняли рычаг. У него наконец-то появилось возможное объяснение их иммунитета. Дело не в том, что эти женщины обладают моральным превосходством над умершими, имеют более крепкую конституцию или ведут более гигиеничный образ жизни. Их объединяло одно: они были старыми, немощными и жили одни, и, соответственно, некому было принести им воды.

Когда Уайтхед внес в таблицу первые цифры, «вина» колонки показалась совершенно очевидна. Среди тех, кто пил воду из колонки, заболеваемость оказалась примерно такой же, как и у Сноу в его первом опросе: на каждых двоих, кто пил из колонки на Брод-стрит и уцелел, приходилось трое заболевших. Пропорция казалась еще более поразительной, если сравнить ее с заболеваемостью среди тех, кто не пил из колодца: в этой группе холера поразила лишь каждого десятого. Уайтхед, конечно, по-прежнему был против водной теории, но столкнулся с упрямым фактом: вероятность заражения у тех, кто пил из колонки, выросла всемеро³⁸.

Тем не менее Уайтхеда все равно беспокоили три возражения против теории загрязненной колонки. Сноу жил в Сохо, но на Брод-стрит появлялся не то чтобы очень регулярно, и Уайтхед считал, что его теория не сочетается с прекрасной репутацией колодца на Брод-стрит, уже давно снабжавшего жителей квартала необычно чистой водой. Если какой-нибудь местный источник воды и таит в себе заразу, то это наверняка будет зловонная колонка на Литтл-Мальборо-стрит.

Опять же, никуда не делись и выжившие. Если смотреть чисто на статистику, она вполне убедительно свидетельствовала против колонки, но Уайтхеду очень трудно было забыть то, что он видел собственными глазами: его прихожане пили воду с Брод-стрит галлонами, лежа буквально на смертном одре, и после этого выздоравливали. Уайтхед, собственно, и сам был среди выживших: он пил из колонки на самом пике эпидемии. Если колодец действительно отравлен, почему болезнь пощадила его?

В ходе расследования у Уайтхеда появилось еще и третье возражение. В ноябре комиссия по мощению улиц осмотрела колонку на Брод-стрит в поисках каких-либо связей с канализационными трубами, из которых в колодец могли попасть нечистоты. Их вердикт был однозначным: специалисты обнаружили, что колодец «свободен от каких-либо трещин или иных соединений с дренажными или сточными трубами, из которых в воду могли попасть подобные материалы». Кроме того, они провели химический и микроскопический анализ самой воды и не нашли ничего необычного.

Суеверия окружали простых людей. Они верили, что, если хлебнуть воды из пруда, можно проглотить головастика или змею, которые поселятся в желудке и начнут расти. У зараженного человека разовьется неутолимый голод, ведь всю еду съест паразит. Чтобы выманить его, нужно было подержать миску с молоком у рта или подышать вонючими парами.

Исследования Джона Сноу оказались ключом, который помог Уайтхеду избавиться от первого возражения, но тайну оставшихся двух в результате раскрыл сам Уайтхед. В зимние месяцы Сноу переписывал свою книгу о холере, добавив в нее и данные исследования поставщиков воды в Южном Лондоне, и отчет об эпидемии на Брод-стрит. Где-то в начале 1855 года он дал Уайтхеду копию монографии. Прочитав о событиях прошлого сентября в изложении Сноу, викарий с удивлением обнаружил, что Сноу назвал причиной эпидемии не «общую нечистоту воды». Согласно теории Сноу, изначально дело было в «особом загрязнении… выделениями пациентов, больных холерой», которые попали в колодец через канализацию или выгребную яму. Так что общее качество воды не было важно для теории Сноу. Если что-то и вызвало холеру, оно попало в колодец извне.

Поблагодарив Сноу за книгу, Уайтхед предложил одно «априорное возражение» к теории загрязнения: если эпидемия началась с одного конкретного случая холеры, то после быстрого распространения болезни по району вода разве не должна была становиться все более и более смертоносной, когда в нее попадали все новые выделения «рисового отвара»? Если теория Сноу верна, продолжал Уайтхед, то заболеваемость должна была расти постепенно, а не внезапно подскочить, после чего медленно идти на спад. Оставался неразгаданным и вопрос с путем заражения. Комиссия по мощению улиц не нашла никакой связи между колодцем на Брод-стрит и местными канализационными трубами. Предположение, что колодец был загрязнен посредством выгребной ямы, казалось Уайтхеду еще более смехотворным. Насколько было известно викарию, все выгребные ямы уничтожили еще после принятия Закона об удалении источников вреда.

Но монография Сноу и растущий массив данных подталкивали Уайтхеда все ближе и ближе к согласию с водной теорией. Если Сноу прав, то, выражаясь языком современных эпидемиологов, должен был существовать «нулевой пациент», первая жертва холеры, выделения которого каким-то образом попали в колодец на Брод-стрит. Если предполагать, что инкубационный период составляет несколько дней – этого достаточно, чтобы V. cholerae попал сначала в колодец, а потом в тонкий кишечник первой волны заболевших, – то этот нулевой пациент должен был заболеть примерно 28 августа. Уайтхед внимательно изучил «Еженедельные сообщения» за несколько недель до эпидемии и нашел в районе лишь два случая холеры: один человек умер 12 августа, другой – 30. Дальнейшее исследование показало, что оба этих случая произошли слишком далеко от колодца на Брод-стрит, чтобы иметь хоть какое-то отношение к его воде.

Несколько недель Уайтхеду казалось, что он попал в патовую ситуацию. Все улики, которые ему удалось собрать, указывали на существование нулевого пациента, которое должно было раз и навсегда подтвердить ту самую теорию, в правильности которой он так долго сомневался. Он был уже почти полностью уверен, что колодец был загрязнен и что именно знаменитая своей чистотой вода из колонки на Брод-стрит вызвала катастрофу в его приходе. Но кто именно заразил колодец?

Почти все время, свободное от служения в храме Св. Луки и опроса рассеявшихся по городу бывших жителей Брод-стрит, Уайтхед проводил в картотеке Главного архивного управления. Общая статистика «Еженедельных сообщений» уже давно была для Уайтхеда бесполезна: ему требовались более конкретные данные. Во время одного из визитов, в поиске каких-то других подробностей, он нашел следующую запись: «Брод-стрит, 40, 2 сентября, девочка, возраст 5 месяцев: истощение после приступа диареи за четыре дня до смерти».

Уайтхед уже знал печальную историю малышки Льюис. Ее смерть давно значилась в хронологии эпидемии. Но его внимание привлекла последняя фраза: «…после приступа диареи за четыре дня до смерти». Уайтхеду даже в голову не приходило, что младенец мог прожить больше одного-двух дней, заразившись болезнью, которая убила множество взрослых за несколько часов. Но если малышка Льюис мучилась четыре дня, это означало, что ее болезнь началась как минимум за день до эпидемии. По адресу – Брод-стрит, дом 40 – он сразу определил, что малышка Льюис жила едва ли не ближе всех к колонке.

Уайтхед тут же бросил все дела и вернулся на Брод-стрит; миссис Льюис оказалась дома и была готова ответить на новые вопросы викария. Она сообщила, что приступ у дочери случился даже на день раньше, чем отмечено в статистике Фарра: 28 августа, за пять дней до смерти. На вопрос Уайтхеда, как она избавилась от испачканных пеленок дочери, она ответила, что вымочила их в ведрах с водой, а затем бросила в корыто на заднем дворе. Но несколько пеленок она выкинула в выгребную яму, находившуюся в подвале в передней части дома.

И тут в голове преподобного Уайтхеда четко вырисовалась вся цепочка событий. Малышка Льюис оказалась идеальным нулевым пациентом: приступ холеры, случившийся за три дня до начала эпидемии, и выделения, которые находились буквально в нескольких футах от колодца на Брод-стрит. Все было в точности так, как предсказал Джон Сноу. Уайтхед тут же созвал собрание приходского следственного комитета, и все тут же проголосовали за еще одно обследование колодца на Брод-стрит.

Для руководства вторыми раскопками колодца на Брод-стрит наняли местного геодезиста по фамилии Йорк. Но на этот раз осмотру должна была подвергнуться и выгребная яма в подвале дома 40 по Брод-стрит. В доме 40 была сточная труба, соединенная с канализацией, но в ее конструкции было множество недостатков. Выгребная яма перед домом должна была служить ловушкой для нечистот, но на практике скорее представляла собой плотину, которая не давала воде нормально поступать в канализацию. Уайтхед позже говорил, что Йорк обнаружил там «мерзость, не тронутую водой, которую я даже не решусь описывать». Стенки выгребной ямы были выложены кирпичами, настолько прогнившими, что их «можно было вытащить, не прилагая ни малейших усилий». В двух футах и восьми дюймах от внешней стороны кирпичной кладки располагался колодец на Брод-стрит. Во время раскопок уровень воды в колодце был на восемь футов ниже выгребной ямы. В отчете Йорка говорилось, что между выгребной ямой и колодцем он нашел «болотистую почву», пропитанную человеческими нечистотами.

«Нулевой пациент» – понятие в современной эпидемиологии, означающее человека, с которого началась эпидемия.

Первые раскопки ничего из этого не обнаружили, потому что, руководствуясь указаниями Бенджамина Холла, инспекторы исследовали колодец только изнутри и в основном проверяли качество воды. Миазматистов из Комитета здравоохранения не интересовали ни методы заражения, ни потоки. Они, в отличие от Джона Сноу, не видели в эпидемии передаточной сети. Они искали лишь свидетельства общей нечистоты района, а не нулевого пациента. Если эпидемия началась из-за колодца, значит, причина должна была найтись внутри самого колодца. Комитету здравоохранения даже в голову не приходило, что колодец, при всей своей прочности и надежности, мог «подхватить» болезнь из другого источника. Так что его представители просто заглянули внутрь и попробовали воду. Они даже не попытались посмотреть за пределы колодца и поискать какие-либо связи.

Но раскопки Йорка открыли ужасную правду. В колодец на Брод-стрит протекало содержимое выгребной ямы. Если что-то жило в кишечниках обитателей дома 40 по Брод-стрит, то оно имело прямой доступ к кишечникам еще примерно тысячи других людей. Для холерного вибриона этого было вполне достаточно.

Пока приходской комитет заканчивал свой отчет, Уайтхед случайно наткнулся на факт, опровергнувший и последнее его возражение против теории Сноу. Если колодец на Брод-стрит был заражен нечистотами из соседних домов, почему же вода не становилась все смертоноснее, когда заболевало все больше жителей района? Почему эпидемия не развивалась экспоненциально, а каждый новый случай не загрязнял воду все сильнее? Половину ответа дали раскопки Йорка: источником загрязнения был только дом 40 по Брод-стрит. Жертвы холеры из других мест района не сливали нечистоты в колодец на Брод-стрит, так что их болезнь никак не сказалась на качестве воды. Но в сороковом доме умерло пять человек, включая первых жертв: мистера Г., портного и его жену. Почему же их выделения не попали в колодезную воду на пике эпидемии, еще сильнее раздув ее пламя?

Оказалось, что все дело в архитектуре. Только у семьи Льюис был быстрый доступ к выгребной яме перед домом. Остальные жители, занимавшие верхние этажи, выплескивали нечистоты прямо из окон, на убогий дворик позади дома. На этом дворике, несомненно, жила огромная колония V. cholerae из кишечников умерших. Но никто даже не пытался пить зловонную воду, скопившуюся там на земле, так что инфекционная цепочка на этом прервалась. Популяция холерных вибрионов в Сохо росла с немыслимой скоростью, но связь между бактериями и колодцем на Брод-стрит прервалась после смерти малышки Льюис, потому что миссис Льюис больше нечего было выбрасывать в выгребную яму перед домом.

Когда Уайтхед в первые месяцы 1855 года поделился своим открытием с Джоном Сноу, между ними завязалась тихая, но близкая дружба. Много лет спустя Уайтхед вспоминал «спокойный, пророческий» тон, которым Сноу описывал будущее их совместного расследования. «Мы с вами, возможно, не доживем до этого дня, – объяснял Сноу молодому викарию, – и мое имя, может быть, уже забудется, когда он настанет, но придет время, когда большие эпидемии холеры уйдут в прошлое, и именно знания о том, как передается болезнь, заставит их исчезнуть».

Найдя нулевого пациента, приходской следственный комитет был готов опубликовать свой отчет, который всесторонне оправдал исходную гипотезу Сноу. Начали они с тщательнейшего опровержения других популярных объяснений, циркулировавших в первые месяцы после эпидемии: состояние погоды, воздух в канализации, зараза, прятавшаяся на чумном кладбище. Болезнь не поражала непропорционально много представителей какой-либо профессии и не делала различий в экономическом классе: страдали и нижние, и верхние этажи. Дома с отличной санитарной обстановкой страдали точно так же, как грязные и неопрятные.

Лишь одно объяснение выстояло перед расследованием комитета.

Комитет единогласно придерживается мнения, что поразительная смертность в «холерной зоне»… каким-то образом связана с употреблением загрязненной воды из колодца на Брод-стрит.

Приняв теорию водного распространения, приходской комитет сделал довольно резкий выпад в адрес миазматической гипотезы. Фразы написаны формальным викторианским языком, вполне подходящим для серьезного отчета о смертоносной катастрофе. Но, тем не менее, слова были весьма боевые.

И положительные, и отрицательные улики, похоже, однозначно и недвусмысленно указывают в одном направлении: что вода имела преобладающее значение в развитии эпидемии… Если кто-либо будет настаивать, объясняя влияние атмосферы, что холера может передаваться некоторым больным путем частичного распределения нечистого воздуха, то есть возражение: никакое рассмотрение улиц, карты высот, канализационных решеток, домашних сточных труб или направления ветра не сможет объяснить, почему атмосфера нечиста лишь в отдельных местах, а вот индивидуальное употребление воды было отслежено, и его последствия описываются вполне рационально.

Отчет приходского следственного комитета об эпидемии на Брод-стрит с формальной точки зрения стал второй институциональной победой для водной теории Сноу, но ощущался он тогда, словно первая. Сноу уговорил попечительский совет прихода снять рычаг с колонки, хотя его аргументация их не слишком убедила. Но вот следственный комитет, похоже, искренне проникся его «делом против колонки». Теория Сноу даже выстояла перед целенаправленными попытками ее опровергнуть: преподобный Уайтхед сделал все, чтобы найти возражения, но доказательства Сноу оказались для него настолько убедительными, что он в результате нашел улики, которые стали для дела решающими. Прокурор оказался главным свидетелем защиты.