Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

Эпилог
Возвращение на БРОД-стрит

Жительница деревни перевозит детей в город. Горожанка рожает ребенка. Умирает старый крестьянин. Возможно, какое-то из этих событий произошло прямо сейчас, и благодаря ему покачнулись глобальные весы. Мы вошли в новую эпоху, в которой население планеты больше, чем на 50 процентов, состоит из городских жителей[15]15
  Книга была написана в 2006 году. С тех пор это уже произошло, и, по данным ООН за 2018 год, в городах живет 55,3 процента населения Земли. – Прим. пер.


[Закрыть]. Некоторые эксперты считают, что в конечном итоге в городах будет жить 80 процентов населения Земли, после чего мы достигнем стабильной точки. Когда Джон Сноу и Генри Уайтхед ходили по узким лондонским улочкам в 1854 году, в городах жило чуть меньше 10 процентов населения планеты, а в начале XIX века – и вовсе лишь 3 процента. Прошло чуть меньше двух столетий, и горожане уже превратились в абсолютное большинство. Ни одно другое явление, произошедшее в этот же период – включая мировые войны, распространение демократического метода управления, электрификацию и интернет, – не было настолько широкомасштабным и не изменило настолько человеческую жизнь. Учебники истории обычно посвящены национально-освободительным сюжетам: свержению королей, избранию президентов, решающим битвам. Но учебник новейшей истории Homo sapiens как вида должен начаться и закончиться одной и той же фразой: «Мы стали жителями городов».

Если бы вы на машине времени отправились в Лондон в сентябре 1854 года и рассказали кому-нибудь из лондонцев демографическое будущее, которое ожидает их потомков, несомненно, многие пришли бы в ужас, представив себе «планету-город», как любит выражаться Стюарт Брэнд[16]16
  Американский писатель, эколог, футурист, автор первого выпуска «Каталога всей Земли», культовом сборнике об окружающей среде и технологиях.


[Закрыть]. Лондон XIX века напоминал раздувшегося от раковых опухолей монстра, который вот-вот должен был упасть под собственным весом. Два миллиона человек в тесных городских границах казались коллективным безумием. А в будущем кто-то повторил то же самое, но с двадцатью миллионами?

Пока что эти страхи оказались необоснованными. Современная урбанизация дает больше решений, чем проблем. Города по-прежнему остаются мощнейшими двигателями богатства, инноваций и творчества, но за 150 лет, прошедших с тех пор, как Сноу и Уайтхед провожали взглядами ряды катафалков в Сохо, города превратились еще и в двигатели здоровья. Две трети женщин, живущих в сельской местности, получают помощь во время беременности и родов, но в городах эта цифра превышает девяносто процентов. Почти восемьдесят процентов всех родов в городах проходят в госпиталях или других медицинских учреждениях, а в сельской местности – всего тридцать пять процентов[17]17
  Статистика из State of World Popul ьation 1996. См. http://www. unfpa.org/swp/1996.


[Закрыть]. Именно поэтому в городах заметно меньше младенческая смертность. Подавляющее большинство самых лучших госпиталей мира находится в больших городах. По словам координатора Глобального доклада ООН по населенным пунктам, «городские поселения предлагают более высокую ожидаемую продолжительность жизни и более низкий уровень абсолютной нищеты и могут предоставлять жизненно важные услуги дешевле и в больших масштабах, чем в сельской местности». В большинстве стран жизнь в городе сейчас продлевает ожидаемую продолжительность жизни, а не укорачивает ее. Благодаря государственному вмешательству в семидесятых и восьмидесятых годах качество воздуха во многих городах сейчас такое же хорошее, каким было на заре индустриальной эпохи.

Города еще и обеспечивают более здоровую экологию. Это, пожалуй, самое неожиданное новое кредо «зеленой» политики, которая в прошлом обычно ассоциировала себя с явно антиурбанистическим лозунгом «назад к природе». В плотной городской застройке вообще может не остаться никаких следов природы – в Париже и на Манхэттене, например, есть оживленные и вполне здоровые районы, в которых вообще не растет ни одного дерева, – но при этом города оказывают природе важнейшую услугу: уменьшают «экологический отпечаток» человечества. Сравните, например, канализационную систему города средних размеров вроде Портленда, штат Орегон, и систему регулирования отходов, необходимую для обслуживания такого же количества людей, но рассеянных по сельской местности. Для 500 000 обитателей Портленда требуются две установки по очистке сточных вод, соединенные двумя тысячами миль труб. Сельскому населению понадобится более 100 000 септиков и семь тысяч миль труб. Сельская система устранения отходов будет в несколько раз дороже, чем городская. Как выражается эколог Тоби Хеменуэй, «Практически любая система коммунальных услуг – электричество, топливо, продовольствие – подчиняются одному и тому же жестокому математическому эффекту масштаба. Рассеянное население требует больше ресурсов для того, чтобы обслуживать его и соединять между собой, чем сконцентрированное на небольшой территории». С точки зрения экосистем, если вы хотите, чтобы 10 миллионов человек делили одну среду с другими животными и растениями, лучше всего будет поселить все эти 10 миллионов на площади ста квадратных миль, чем распределять их по пространству в десять или сто раз больше. Если мы хотим выжить на планете с населением более 7 миллиардов и при этом не разрушить сложный баланс природных экосистем, то лучшим способом будет поселить как можно больше людей в городах, а оставшуюся территорию отдать обратно матери природе⁴⁴.

В XIX веке большинство жителей Великобритании едва доживали до 30–40 лет. В странах Восточной Европы люди жили на пару лет меньше, в России умирали уже в 31 год, а в Корее и Индии – не доживали до 23. Сегодня продолжительность жизни человека, рожденного 20 лет назад, в среднем составляет 84 года. Это стало возможным благодаря медицине, питанию, хорошим условиям жизни и развитию социального общества, где люди востребованы после 70 лет и получают удовольствие от активной жизни.

Но самая значительная услуга экологии, которую оказывают города, – это просто-напросто популяционный контроль. У жителей сельской местности рождается больше детей – по многим причинам. С экономической точки зрения в аграрной среде выгоднее иметь больше детей: больше помощников в поле и дома, а пространство не так жестко ограничено, как в городе. Сельская жизнь – особенно в странах третьего мира – не дает такого же легкого доступа к средствам контрацепции и центрам планирования семьи. Города, с другой стороны, уходят в совершенно другую сторону: больше экономических возможностей для женщин, дорогая недвижимость, доступная контрацепция. Эти факторы оказались настолько мощными, что сумели остановить один из доминирующих в последние несколько столетий истории Земли демографических трендов: взрывной рост популяции, с которым связывались бесчисленные сценарии гибели человечества – от Мальтуса до влиятельного манифеста Пола Эрлиха «Популяционная бомба», вышедшего в начале 1970-х. В странах, где уже давно возникли современные крупные города, рождаемость упала ниже «воспроизводственного» уровня (2,1 ребенка на женщину). Италия, Россия, Испания, Япония – во всех этих странах рождаемость составляет примерно 1,5 ребенка на женщину, так что в ближайшие десятилетия их население начнет падать. Та же самая тенденция наблюдается и в странах третьего мира: еще в 1970-х годах рождаемость составляла около шести детей на одну женщину, сейчас же – всего 2,9. Процесс урбанизации продолжается по всему миру, и, по современным оценкам, население Земли к 2050 году достигнет пика в 8 миллиардов. А после этого нам уже придется скорее беспокоиться об обвальном падении населения.

Вот мир, который помогли создать в том числе Сноу с Уайтхедом: планета городов. Мы больше не сомневаемся, что крупные городские центры с населением в десятки миллионов жизнеспособны, как сомневались жители викторианского Лондона, видя свой распростертый, похожий на раковую опухоль мегаполис. Более того, именно резкий рост городских центров может быть необходим для того, чтобы обеспечить человечеству устойчивое будущее. Во многом такой резкий поворот связан с изменившимися взаимоотношениями микробов и городов, а изменились они в том числе благодаря эпидемии на Брод-стрит. «Города когда-то были самыми беспомощными и измученными жертвами недугов, но превратились в великих победителей болезней», – писала Джейн Джейкобс в своей классической книге Death and Life of the Great American City.

Весь аппарат хирургии, гигиены, микробиологии, химии, телекоммуникаций, мероприятий по здравоохранению, учебных и исследовательских госпиталей, скорой помощи и так далее, на который опираются жители не только в городах, но и вне их в своей бесконечной войне с преждевременной смертью, – это порождение больших городов, и без больших городов он был бы невозможен. Избытки богатства, производительность труда, плотность проживания талантливых людей, благодаря которым обществу удается добиться подобных достижений, – сами по себе следствие нашей самоорганизации в городах, особенно больших и густонаселенных городах.

Пожалуй, проще всего будет объяснить, почему эпидемия на Брод-стрит стала настолько важной поворотной точкой, переформулировав фразу Джейкобс таким образом: во время эпидемии на Брод-стрит впервые в истории рассудительный человек, изучив состояние городской жизни, пришел к выводу, что города когда-нибудь смогут одержать победу над болезнями. До этого момента битва казалась заведомо проигрышной.

В конечном итоге преобразования, которым поспособствовали события на Брод-стрит, связаны с плотностью населения; жители города смогли воспользоваться всеми ее достоинствами, при этом сведя к минимуму опасности. Поселять по пятьдесят тысяч человек на одном квадратном километре, строить города, где миллион человек пьет одну и ту же воду, безуспешно пытаться избавиться от человеческих и животных нечистот – весь этот образ жизни казался непостижимо вредным и для личного здоровья, и для экологии. Но страны, которые первыми перешли на жизнь в крупных городах – пусть эти преобразования и вышли весьма бурными, – сейчас входят в число самых богатых на планете, а ожидаемая продолжительность жизни в них чуть ли не вдвое выше, чем в странах, где большинство населения по-прежнему живет в сельской местности. Через сто пятьдесят лет после Брод-стрит мы видим, что плотность населения – в первую очередь положительная сила: она создает богатство, уменьшает численность населения, делает экологию более устойчивой. Сейчас жизнь в густонаселенных городах стала главной стратегией выживания человечества как вида.

Но прогнозы, которые предвещают нам «планету-город», где восемьдесят процентов населения живут в городах, не обязательно должны сбыться. Вполне возможно, что эти эпические преобразования пойдут на убыль в ближайшие десятилетия или столетия. Появление экологически устойчивых крупных городов не было исторически неизбежным событием: это результат конкретных достижений в технологии, государственном управлении, экономике и науке, многие из которых сыграли свою роль и в расширенной истории Брод-стрит. Вполне возможно, что появятся новые силы – или вернутся старые враги, – которые поставят под угрозу будущее планеты-города. Но кто они?

Эти антигородские силы, скорее всего, не смогут заставить людей вернуться обратно в сельскую местность. Причудливая мечта футуристов о «телекомьютинге»[18]18
  Термин составлен из двух слов – telecommunications («телекоммуникации») и commuting («поездка на работу из пригорода»). – Прим. пер.


[Закрыть], появившаяся десять лет назад, когда интернет только-только вошел в массовую культуру, вряд ли сбудется.

Есть вполне очевидная причина, по которой самые богатые люди мира – у них выбор потенциального дома, как вы понимаете, практически неограниченный – предпочитают жить в самых густонаселенных районах планеты. Они выбирают города, собственно, по той же причине, что и сквоттеры из Сан-Паулу: потому что именно в городах течет самая активная жизнь. Города – это центры возможностей, толерантности, создания богатства, новых знакомств, здравоохранения, популяционного контроля и творчества. Несомненно, интернет и его потомки в следующие десятилетия смогут донести некоторые из этих ценностей и до сельской местности. Но, конечно, интернет при этом все равно будет повышать и качество городской жизни. Тротуарные фланеры в городах получат от интернета не меньше, а то и больше пользы, чем владельцы ранчо.

«Работа – это не то, где ты находишься, а то, что ты делаешь», – утверждают телекомьютеры, это отражает принцип управления по результатам. Нет особенной разницы, где, когда и как сотрудники выполняют свои обязанности, если они исполняют их качественно и в срок.

Две большие угрозы, нависшие над новым столетием, – глобальное потепление и исчерпание запасов ископаемого топлива – вполне могут оказать разрушительное воздействие на существующие города в ближайшие десятилетия. Но даже они вряд ли изменят главные закономерности урбанизации в долгосрочной перспективе, если, конечно, не считать, что экологический кризис завершится глобальным катаклизмом, после которого мы откатимся назад к земледелию или даже охоте и собирательству. Большинство крупных городов мира стоят совсем близко к морю, и, если полярные льды действительно будут таять с такой же скоростью, как сейчас, то многим нашим потомкам-горожанам к середине XXI века придется искать себе новый дом. Но нет никаких причин считать, что они переедут в сельскую местность или небольшой пригород. Скорее всего, они просто отступят на более высокую землю, и вокруг них вырастут новые плотные городские территории. Самые богатые города мира последуют примеру Венеции и просто попытаются найти инженерные решения для возникшей проблемы. Бедные города возьмут пример с Нового Орлеана – по крайней мере, на данный момент, – и их жители просто переедут в другие, соседние города. Урбанизация так или иначе не обратится вспять.

Собственно, даже если закончится нефть, это еще не значит, что вместе с ней закончатся и города. Причина, по которой города в последнее время одобряются «зелеными» движениями, – не в том, что они в буквальном смысле зеленые из-за листвы. (Качество воздуха заметно улучшилось, да и парки финансируют сейчас хорошо, как никогда, но по большей части города все равно остаются бетонными джунглями.) Сейчас мы смотрим на города как на экологически ответственные поселения, потому что их энергетический отпечаток намного меньше, чем у любых других форм человеческих поселений. В каком-то смысле экологи сейчас начинают осознавать то же, что капиталисты поняли несколько веков назад: эффективность городской жизни перевешивает все ее недостатки. Горожане тратят меньше денег на нагревание и охлаждение домов, у них меньше детей, они экономичнее перерабатывают отходы и, что важнее всего, они потребляют меньше энергии для ежедневных передвижений, потому что плотность населения и общественный транспорт сокращают время поездки. «По самым важным показателям Нью-Йорк – это самый зеленый город в Соединенных Штатах и один из самых зеленых во всем мире, – писал Дэвид Оуэн из The New Yorker. – Самый разрушительный вред, который люди нанесли окружающей среде, вызван бездумным сжиганием ископаемого топлива, а по этой категории ньюйоркцы – чуть ли не доисторические дикари. Средний житель Манхэттена потребляет бензин со скоростью, которая в масштабах страны в последний раз наблюдалась в середине 1920-х годов, когда самой популярной машиной в США был «Форд-Т». Восемьдесят два процента жителей Манхэттена добираются до работы на общественном транспорте, велосипеде или пешком. Это в десять раз больше, чем в Америке в целом, и в восемь раз больше, чем у жителей округа Лос-Анджелес. Лишь в одиннадцати штатах население больше, чем в городе Нью-Йорк, но если бы ему выделили статус отдельного штата, то по подушному потреблению энергии он занял бы пятьдесят первое место»⁴⁵. Иными словами, серьезный кризис невозобновляемых источников энергии, скорее всего, лишь ускорит, а не замедлит урбанизацию.

Я, конечно, не хочу преуменьшить долгосрочные проблемы, которые вызовут глобальное потепление и зависимость от ископаемого топлива. И то и другое может привести к катастрофическим последствиям, если с этим ничего не делать, и чем быстрее мы найдем решения, тем лучше. Но в обоих случаях одним из главных решений, скорее всего, станет переселение еще большего количества людей в города. Даже если на планете станет теплее, она все равно останется планетой-городом – к лучшему или к худшему.

Но это само по себе не значит, что урбанизация будет неотвратимо продолжаться. Это просто означает, что потенциальные угрозы придут с другого направления. Скорее всего, если какая-то сила и остановит массовую миграцию в города, то она будет использовать плотность населения нам во вред – точно так же, как Vibrio cholerae двести лет назад.

В первые дни после теракта 11 сентября многие комментаторы отмечали, что в технологических методах террористов есть определенная мрачная ирония. Они использовали, по сути, инструменты каменного века – ножи, – чтобы получить контроль над современными американскими машинами – четырьмя самолетами «Боинг» 7-й серии, – а затем применили эти машины как оружие против самих создателей. Но, хотя самолеты, безусловно, сыграли важнейшую роль в теракте, больше всего жизней было потеряно из-за другой продвинутой технологии: террористы воспользовались достижениями строительной инженерии, благодаря которой стало возможным строительства 110-этажного здания на 25 000 человек. (Вспомните: в прямом столкновении с пятиэтажным Пентагоном в здании погибло «всего» семьдесят девять человек.) Тепло реактивного топлива и столкновение на скорости 650 км/ч были смертельным оружием, но без ужасающей потенциальной энергии, высвобожденной при обрушении здания, жертв было бы меньше на порядок.

Террористы 11 сентября в конечном итоге обратили себе на пользу достижения в технологии плотности населения, которые стали нам доступны после появления небоскребов в конце XIX века Плотность населения Сохо в 1854 году составляла около 100 000 человек на квадратный километр, или 400 человек на акр, – это был самый густонаселенный район Лондона. Башни-близнецы занимали всего один акр (4050 м²) земли, но в рабочий день в них собиралось до 50 000 человек. Такая плотность населения хороша во многих отношениях, но вместе с тем это, по сути, приглашение к массовому убийству – причем, хуже того, для этого убийства даже не понадобится армия. Нужно лишь достаточно боеприпасов, чтобы разрушить два здания – и вот вам, пожалуйста, за один день погибнет столько людей, сколько Америка потеряла за всю Вьетнамскую войну.

Случаи терроризма были еще во времена Древнего Рима. Одна из первых группировок – секта сикариев («кинжальщиков»), действовавшая в Иудее в I веке н. э., ее члены практиковали убийства представителей еврейской знати, выступавших за мир с римлянами и обвинявшихся ими в отступничестве от религии и национальных интересов.

Плотность населения – это важнейший фактор, о котором часто забывают в дискуссиях об асимметричных военных действиях. Дело не только в том, что технология дает все более мелким организациями доступ ко все более смертоносному оружию – хотя, конечно, наполовину дело именно в этом, – но и в том, что закономерности расселения людей в последние двести лет сделали это оружие намного опаснее, чем оно было бы, если бы кто-то сумел отправиться с ним на машине времени в 1800 год. Если бы вы во времена Джона Сноу летели на угнанном самолете, то вам бы долго пришлось искать достаточно густонаселенный городской квартал, чтобы убить хотя бы сто человек, врезавшись в землю. Сегодня же наша планета покрыта тысячами городов, представляющими собой куда более заманчивые цели. Если бы террористическая асимметричная война была бы единственной угрозой, нависшей над человечеством, то нам как биологическому виду было бы куда выгоднее покинуть города и жить разреженно, в деревнях и поселках. Но у нас такого варианта нет⁴⁶. Так что нам придется либо привыкать к некоему предсказуемому присутствию террористических угроз – примерно так же, как жители викторианского Лондона привыкали к ужасным эпидемиям, поражавшим город каждые несколько лет, – либо же последовать примеру Джона Сноу и найти надежный способ избавиться от угрозы.

Некоторые угрозы, впрочем, нельзя просто терпеть. Одна из самых страшных опасностей, грозящих городу XXI века, порождена временами холодной войны: ядерное оружие. Апокалиптические сценарии достаточно хорошо нам знакомы: если сбросить туда, где когда-то стояла колонка на Брод-стрит, мегатонную водородную бомбу – она, конечно, будет слишком большой, чтобы поместиться в «ядерный чемоданчик», но намного меньше современных 25-мегатонных боеголовок, – взрыв испепелит всю территорию от западного края Гайд-парка до моста Ватерлоо. Если это произойдет в рабочий день, то катастрофа полностью уничтожит британское правительство – и от парламента, и от дома 10 по Даунинг-стрит (резиденции премьер-министра) останется лишь радиоактивная пыль. Большинство достопримечательностей Лондона – Букингемский дворец, Биг-Бен, Вестминстерское аббатство – просто перестанут существовать. В следующей зоне, простирающейся до Челси и Кенсингтона и восточного края старого Сити, погибнет 98 процентов всего живого. Продвинемся еще на несколько миль дальше – на север к Кэмдену, на запад к Ноттинг-Хиллу или на восток к Ист-Энду, – и там погибнет половина населения, а большинство зданий будет повреждено до неузнаваемости. Все, кто увидят взрыв своими глазами, ослепнут на всю жизнь; большинство выживших будут страдать от ужасной лучевой болезни, из-за которой позавидуют мертвым. Отойдем еще дальше от эпицентра, и даже там из-за радиоактивных осадков будут наблюдаться повышенная заболеваемость раком и генетические дефекты.

А дальше начнется сопутствующий ущерб. Все правительство целиком придется заменить; урон, нанесенный финансовым центрам города, будет катастрофическим для всей мировой экономики. Само место взрыва на много десятилетий станет непригодным для жизни. Каждый житель большого города – Нью-Йорка или Парижа, Москвы, Токио или Гонконга – ощутит, что его среда обитания преобразилась; преобладающей мыслью будет не «нас много, и мы в безопасности», а страх перед массовым терроризмом. Крупнейшие города мира превратятся в гигантские мишени: миллионы потенциальных жертв, удобно сгруппированные в легко разрушаемых высотных зданиях. Одна подобная атака, возможно, не остановит миграцию людей в города – в конце концов, бомбардировки Хиросимы и Нагасаки не помешали Токио стать крупнейшим городом мира. Но вот несколько таких взрывов, вполне возможно, могут качнуть весы в другую сторону. Превратите городские центры в реальные цели для ядерного оружия, и начнется «ядерная зима» совсем другого толка: массовое бегство из городов, подобного которому не бывало за всю историю.

Иными словами, это очень плохая новость. И эта плохая новость, скорее всего, явится в роли актера третьего плана на мировой исторической сцене: кто-нибудь приедет на заминированном джипе в Сохо и активирует детонатор. В мире есть около 20 000 ядерных боеголовок, способных нанести такой ущерб. Точнее, 20 000 известных нам боеголовок. На планете, где живет более 6 миллиардов человек, наверняка есть тысячи и тысячи потерянных душ, с радостью готовых взорвать ядерное оружие в густонаселенном городе. Сколько времени нам ждать, прежде чем эти два множества пересекутся?

Водителя заминированной машины не будет сдерживать логика ядерной разрядки между великими державами. Взаимное гарантированное уничтожение его тоже не пугает. Собственно, оно даже будет казаться ему неплохим вариантом. Теория игр всегда испытывала затруднения, когда ей приходилось иметь дело с игроками, не руководствующимися в своих действиях рациональным эгоизмом, и теория ядерного сдерживания здесь не исключение. А когда бомба взорвется, второй линии обороны уже не будет – нет ни вакцин, ни карантинов, которые могли бы предотвратить самый худший сценарий. Кто-то, конечно, будет все равно рисовать карты, но это будут карты разрушений, радиоактивных осадков и массовых захоронений. Они не помогут нам понять угрозу так же, как карта Сноу помогла понять механизм действия холеры. Они всего лишь расскажут нам о масштабах трагедии.

Жизнь в мегаполисе меняет человека не только внешне, но и внутренне: люди становятся менее эмоциональны и чувствительны – эта система психологической защиты возникает, чтобы выжить в среде, где часто случаются несчастные случаи, пожары и аварии.

Опасности, связанные с плотностью населения, кажутся все более взрывными – или, если хотите, заразительными, – когда мы начинаем думать о новых угрозах XXI века: химическом и биологическом оружии, неудержимых вирусах или бактериях, которые станут терроризировать планету только из-за желания бесконтрольно размножаться. Когда люди по-прежнему сомневаются в долгосрочной жизнеспособности густонаселенных городов, довольно часто апокалиптические сценарии включают подобное самокопирующееся оружие. Тесно связанные сети из людей и микробов – отличный пример того, насколько мощной силой является экспоненциальный рост. Заразите десять человек вирусом Эболы в Монтане, и, возможно, погибнут еще человек сто – в зависимости от того, когда именно первых жертв отвезут в больницу, и вокруг них будет много других людей. Но вот заразите Эболой десять человек в центре Манхэттена, и убьете целый миллион, или даже больше. Традиционные бомбы, конечно, становятся смертоноснее с ростом населения, на которое их можно сбрасывать, но этот показатель растет линейно. А вот убийственность эпидемий растет уже экспоненциально.

В сентябре 2004 года власти Таиланда запустили программу вакцинации работников птицеводческой промышленности прививками от обычного гриппа, которые каждый год делают жителям западных стран в начале сезона гриппа. Мировые эксперты по здравоохранению к тому времени уже не один месяц призывали начать такую программу. Это само по себе уже весьма показательно. Обычные прививки от гриппа эффективны только против штаммов типа А и типа В, от которых вы неделю страдаете от температуры и головной боли, но которые практически никогда не смертельны – разве что для младенцев и глубоких стариков. Риск глобальной пандемии, вызванной такими вирусами, ничтожен, и именно поэтому органы здравоохранения на Западе обычно не слишком-то интересовались, сделали ли птицеводы на другом краю мира прививки от гриппа. Вирус, который по-настоящему беспокоил официальных лиц – H5N1, известный также как «птичий грипп», – вообще никак не взаимодействует с обычными прививками от гриппа. Так почему же столько международных организаций здравоохранения призывали начать вакцинацию в Азии? Если их беспокоил птичий грипп, зачем прописывать вакцину, которая против него не действует?

Ответ на этот вопрос поможет нам понять, насколько же далеко вперед мы ушли со времен эпидемии на Брод-стрит в понимании и путей распространения болезней, и генетического кода, управляющего бактериями и вирусами. Но еще он покажет нам связь времен: те же самые проблемы, с которыми Сноу и Уайтхед столкнулись на улицах Лондона, снова вернулись, но на этот раз в масштабах всего мира, а не города. Конкретные угрозы сейчас, конечно, другие и в некоторых отношениях еще опаснее прежних, а инструменты, имеющиеся в нашем распоряжении, намного более продвинутые, чем статистическое дарование Сноу и детективная работа «на земле». Но борьба с этими угрозами требует такого же уровня мышления и активности, какой проявили – и так великолепно – Сноу и Уайтхед, расследуя эпидемию на Брод-стрит.

Птичьему гриппу в последние десять лет было посвящено немало эмоциональных речей и трезвой аналитики, но среди всего этого выделяется один совершенно потрясающий факт: насколько нам известно, вируса, который вызвал международную панику, еще не существует. Да, безусловно, H5N1 – это беспощадный, смертоносный вирус, у людей смертность от него составляет 75 процентов. Но в своем нынешнем виде он не способен стать причиной пандемии, потому что не имеет возможности передаваться напрямую от человека к человеку. Он может мгновенно распространиться среди популяции кур или уток, а от птиц, в свою очередь, уже заразится человек. Но на этом инфекционная цепочка заканчивается: пока подавляющее большинство людей на планете не находится в постоянном контакте с живыми птицами, глобальной эпидемии H5N1 ждать не стоит.

Так почему же тогда органы здравоохранения в Лондоне, Вашингтоне и Риме беспокоятся о птицеводах из Таиланда? Собственно, почему их вообще беспокоит птичий грипп? Потому что микробная жизнь обладает невероятной способностью к мутациям и инновациям. Достаточно, чтобы единственный штамм H5N1 мутировал в форму, которая может передаваться от человека к человеку, и начнется пандемия, которая вполне может сравниться с эпидемией испанки 1918 года, которая убила 100 миллионов человек по всему миру.

Эта новая способность может оказаться вызвана какой-нибудь случайной мутацией в ДНК H5N1. Для вируса H5N1 это будет чем-то вроде победы в генетической лотерее с шансом один на триллион, но, учитывая, что в мире живут бесчисленные триллионы особей H5N1, такую ситуацию представить вполне возможно. Но есть и более вероятный сценарий: что H5N1 получит нужный генетический код непосредственно от другого организма посредством процесса, известного как трансгенный перенос. Вспомните: передача ДНК между одноклеточными бактериями и вирусами – это намного более беспорядочный процесс, чем контролируемая, вертикальная передача, характерная для многоклеточных форм жизни. Вирус может легко обменяться генами с другими вирусами. Представьте, как брюнетка просыпается утром с копной рыжих волос, потому что целый год подряд сидела рядом на работе с рыжей коллегой. Однажды гены, отвечающие за рыжие волосы, просто перепрыгнули на соседнее рабочее место и экспрессировались в новом теле. Ситуация может показаться смехотворной, потому что мы знаем, что у эукариот ДНК так не работает, но вот в микрокосме бактериальной и вирусной жизни это обычное явление.

Большинство «простых» вирусов гриппа уже содержат генетическую информацию, необходимую, чтобы передаваться от человека к человеку. Поскольку H5N1 – близкий родственник вируса гриппа, он вполне может обменяться с ним несколькими строчками нужного генетического кода и с радостью насладиться новой возможностью – передаваться непосредственно между людьми. Это, конечно, куда проще, чем случайно наткнуться на правильную генетическую последовательность при случайных мутациях.

Именно поэтому весь мир вдруг так заинтересовался, делают ли таиландским работникам птицеферм прививки от гриппа: всем очень хочется, чтобы H5N1 держался как можно дальше от обычных вирусов гриппа. Если два вируса повстречаются друг с другом в человеческом организме, может появиться куда более опасный штамм H5N1. Он может быть настолько же заразным, насколько и испанка, которая пронеслась по миру в 1918 году, но при этом в несколько раз более смертоносным. А еще он будет обитать на планете, которая намного теснее взаимосвязана и плотнее населена, чем в 1918 году.