Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

Остается загадкой, как Уильяму Сноу, бедному рабочему, удалось отправить сына на обучение в частную престижную школу. Есть предположение, что деньги на обучение Джона удалось достать благодаря родству его матери с Чарльзом Эмпсоном, который много путешествовал, пользовался уважением в высшем обществе и имел средства, позволяющие помочь Джону в начале его медицинской карьеры.

А еще неожиданная дружба Сноу и Уайтхеда, завязавшаяся в зимние месяцы 1855 года, стала своеобразным противоядием от ужасов Брод-стрит, от страшной картины целых семей, умирающих вместе в однокомнатных квартирах. Их сблизила жуткая эпидемия болезни в районе, где они жили, и, по иронии судьбы, скептическое отношение Уайтхеда к теории Сноу. Мы знаем очень мало о личном общении этих двоих, не считая того, что они обменивались важными данными, а Сноу подарил Уайтхеду монографию и рассказал ему о будущем холеры. Но из последующих воспоминаний Уайтхеда ясно, что дружба между ними была очень тесной – между тихим, немногословным анестезиологом и невероятно общительным викарием, – и эта дружба была выкована на городском поле битвы, где они видели немыслимые ужасы, и во время совместных поисков тайной причины массовой гибели.

Это не просто сентиментальность. Триумф городской жизни XX столетия во вполне реальном смысле является победой одного образа над другим: мрачный ритуал смертоносных эпидемий сменился компанейским общением на улицах не знакомых друг другу людей самого разного происхождения. Когда Джон Сноу впервые подошел к колонке на Брод-стрит в начале сентября 1854 года, еще было не ясно, какой же из этих образов победит. Лондон, казалось, уничтожает себя. Вы могли запросто уехать из города на выходные и обнаружить, вернувшись, что десятую часть ваших соседей везут по улице в катафалках. Такова была жизнь больших городов.

Сноу и Уайтхед сыграли небольшую, но определяющую роль в борьбе с этой тенденцией. Они раскрыли местную тайну, и это в конечном итоге привело к появлению целого ряда глобальных решений – решений, которые превратили городскую жизнь в устойчивый процесс и увели ее с дороги к коллективной смерти, на которую она вот-вот угрожала свернуть. И именно благодаря тому, что они жили в городе, они и смогли раскрыть тайну: двух незнакомцев разного происхождения свели вместе обстоятельства и географическая близость, и они поделились между собой ценной информацией и экспертными знаниями в публичном пространстве большого города. Холера на Брод-стрит стала несомненным триумфом эпидемиологии, научного метода и информационного дизайна. Но еще это был триумф урбанизма.

Джон Сноу, к сожалению, не дожил до полной победы. В первые несколько лет после эпидемии сторонники водной теории становились все многочисленнее и заметнее. В монографии Сноу содержались и описание эпидемии на Брод-стрит, и исследование поставщиков воды Южного Лондона, и это сочетание стало привлекать сторонников намного быстрее, чем исходная монография шесть лет назад. Джон Сазерленд, выдающийся инспектор Комитета здравоохранения, сделал несколько публичных заявлений, в которых по крайней мере отчасти поддерживал водную теорию. В «Еженедельных сообщениях» Уильяма Фарра о водной теории тоже начали говорить в положительных тонах. В нескольких публикациях приводили аргументы в пользу водной теории, не называя Сноу ее автором – кое-кто даже писал, что это Уильям Бадд открыл водную природу холеры. Возможно, понимая, что потомки будут его помнить в первую очередь за исследование холеры, Сноу реагировал на эти статьи, отправляя вежливые, но твердые письма в медицинские журналы, в которых напоминал коллегам о своем первенстве в данном вопросе⁴⁰.

Тем не менее теория миазмов все еще оставалась популярной, и самого Сноу нередко подвергали насмешкам в научном истеблишменте. В 1855 году он выступил в парламенте в защиту «оскорбительных ремесел» перед комитетом, следившим за соблюдением закона об удалении источников вреда. Сноу привел красноречивые аргументы, утверждая, что инфекционные болезни распространяются не через отвратительные запахи, возникающие при работе варщиков костей, скручивателей кетгута и кожевников промышленного Лондона. Он опять-таки прибег к продуманному статистическому анализу, сказав, что если бы миазмы каким-то образом порождали эпидемии, то работники этих отраслей болели бы намного чаще, чем широкая публика. И, соответственно, если у них не наблюдается непропорционально большой заболеваемости – несмотря на то что они постоянно погружены в эти испарения, – это означает, что причина болезни в чем-то другом.

Бенджамин Холл, убежденный миазматист, выразил открытое недоверие к словам Сноу. Эдвин Чедвик вскоре обличил рассуждения Сноу, назвав их нелогичными. Но самой серьезной атакой стала неподписанная редакторская колонка в The Lancet, где Сноу разгромили со всей возможной яростью и презрением.

Почему же тогда доктор Сноу так уверен в своей правоте? Есть ли у него какие-либо факты, которые он может представить в доказательство? Нет!.. Но доктор Сноу утверждает, что обнаружил закон распространения холеры: через питье воды с нечистотами.

Его теория, конечно же, вытесняет все другие теории. Другие теории приписывают распространение холеры плохому дренажу и загрязненной атмосфере. Следовательно, говорит доктор Сноу, газы, возникающие при гниении животных и растений, невиновны! Если эта логика не укладывается в здравый смысл, она вполне укладывается в теорию; а мы все знаем, что теория часто намного деспотичнее здравого смысла.

На самом же деле источник, из которого доктор Сноу добывает все санитарные истины, – канализация.

Его specus, или жилище, – сточная труба. Слишком увлекшись своим хобби, он упал в дренажный колодец и так и не смог из него выбраться.

Уверенность миазматистов не могла длиться вечно. В июне 1858 года сильнейшая летняя жара вызвала вонь невероятных масштабов вдоль берегов загрязненной Темзы. В прессе ее быстро окрестили «Великим зловонием»: «Тот, кто хоть раз вдохнет это зловоние, уже никогда его не забудет, – отмечали в City Press, – и может считать себя счастливцем, если выживет и сможет рассказать о нем». Запах был настолько невыносимым, что парламент вынужден был прекратить работу. Times сообщала 18 июня:

Как жаль… что термометр вчера упал на десять градусов. Парламент был практически вынужден издать закон, посвященный лондонскому зловонию. Сильнейшая жара выгнала наших законодателей из тех частей здания, что выходят на реку. Несколько депутатов, которые хотели расследовать дело во всех подробностях, рискнули пойти в библиотеку, но тут же спаслись оттуда бегством, приложив к носам платки.

Но когда в эти первые недели июня Уильям Фарр издал очередные «Ежедневные сообщения», произошла забавная штука. Смертность от эпидемических заболеваний осталась на прежнем уровне. Самое страшное облако миазматического воздуха за всю историю Лондона даже на йоту не повысило смертность от болезней. Если любой запах – это болезнь, как смело заявлял Эдвин Чедвик больше десяти лет назад, то Великое зловоние породило бы эпидемию не меньших масштабов, чем в 1848 или 1854 годах. Но ничего необычного не произошло.

В 1856 году Джон Сноу приехал в Париж вместе со своим дядей Чарльзом Эмпсоном, лично знавшим императора Наполеона III. Там Джон со своей работой о холере участвовал в конкурсе на соискание премии в 1200 фунтов, предлагаемых за открытие средств против этой болезни. Хотя решение жюри было опубликовано и Сноу получил премию, по непонятным причинам его имя не было указано в списке победителей.

Легко представить, как Джон Сноу порадовался загадочным данным из «Ежедневных сообщений», может быть, даже написал небольшой обзор в The Lancet или London Medical Gazette. Но ему не представилось такой возможности. 10 июня, во время работы над монографией по хлороформу, у него случился инсульт, и через шесть дней, как раз когда Великое зловоние на берегах Темзы достигло своего апогея, он умер. Сноу было сорок пять лет. Многие друзья задавались вопросом, не поспособствовало ли скоропостижной смерти обильное вдыхание экспериментальных анестетиков в домашней лаборатории.

Через десять дней в The Lancet опубликовали весьма краткий некролог.

Д-Р ДЖОН СНОУ. Известный врач умер в полдень 16 числа сего месяца в своем доме на Саквиль-стрит от апоплексического удара. Его исследования хлороформа и других веществ для анестезии высоко ценились коллегами.

Сноу, может быть, и надеялся, что исследования холеры станут главной частью его наследия, но в первом некрологе, опубликованном после его смерти, болезнь даже не упомянули.

После нескольких лет бюрократических проволочек Великое зловоние наконец заставило власти по-настоящему решать важнейшую проблему, которую еще десять лет назад обозначил Джон Сноу: загрязнение Темзы сточными водами, которые сбрасывались прямо в реку. Планы обсуждались не один год, но после общественного возмущения из-за Великого зловония пришлось приступить к решительным действиям. Под руководством инженера-новатора Джозефа Базэлджета город запустил один из самых амбициозных инженерных проектов XIX века: строительство системы канализационных труб, которые уносили сточные воды на восток, прочь от центра Лондона. Строительство новой канализации стало не менее эпичным и долговечным трудом, чем возведение Бруклинского моста или Эйфелевой башни. Грандиозный проект прячется под землей, вдали от поля зрения, так что его вспоминают не так часто, как другие легендарные достижения эпохи. Но канализация Базэлджета тем не менее стала поворотной точкой: она показала, что город может отреагировать на тяжелый общегородской кризис в экологии и здравоохранении, претворив в жизнь огромный проект общественных работ, который по-настоящему разрешит эти проблемы. Если расследование Сноу и Уайтхеда на Брод-стрит показало, что городской коллективный интеллект может понять причины больших проблем со здравоохранением, то канализация Базэлджета стала доказательством того, что эти проблемы разрешимы.

К северу от Темзы было построено три главных канализационных трубы на разной высоте, которые шли к востоку параллельно реке. К югу от реки – еще две трубы. Вся дождевая вода и сточные воды города теперь уходили в эти «перехватывающие» трубы, и их содержимое текло – или, в некоторых случаях, перекачивалось – еще несколько миль к востоку от города. На севере они выходили в Темзу в районе Баркинга, на юге – возле Кросснесса. Канализационные трубы сбрасывали свое содержимое в Темзу только во время прилива, а затем, когда начинался отлив, нечистоты уплывали в океан.

Британская империя находилась на пике могущества. Темзу традиционно считали «рекой богатства». По ней из растущей империи в Лондон приходили несметные сокровища. Но во время Великого зловония в сатирических журналах можно было встретить фигуру Темзы-отца – грязного старика с больным и изуродованным потомством. Из реки богатства она превращалась в реку смерти.

То было дьявольски мощное предприятие, учитывая, что в городе уже была сложнейшая инфраструктура из трубопроводов, железнодорожных станций и зданий – не говоря уж о почти трехмиллионном населении, – вокруг которой пришлось работать Базэлджету. «То была, бесспорно, весьма хлопотная работа, – писал он позже с типично английской сдержанностью. – Мы иногда целыми неделями чертили планы, а затем натыкались на какую-нибудь железную дорогу или канал, которые все портили, и приходилось начинать сначала». Тем не менее самая технологически продвинутая и сложная канализационная система в мире к 1865 году уже работала. Цифры проекта просто поражают воображение. Всего за шесть лет Базэлджет и его команда построили восемьдесят две мили канализационных труб, на что ушло более 300 миллионов кирпичей и почти миллион кубических ярдов цемента. Строительство главных перехватывающих труб обошлось всего в 4 миллиона фунтов, по нынешним деньгам – примерно 250 миллионов долларов. (Конечно, рабочая сила во времена Базэлджета обходилась гораздо дешевле.) Канализация и по сей день остается краеугольным камнем лондонской системы ликвидации отходов. Туристы, возможно, восхищаются Биг-Беном или Тауэром, но самое впечатляющее чудо инженерного искусства прячется у них под ногами.

Лучше всего оценить весь масштаб достижений Базэлджета вы сможете, прогулявшись по набережным Виктории или Челси на северном берегу реки или по набережной Альберта на южном берегу. Эти широкие, красивые эспланады были построены, чтобы скрыть под ними огромные перехватывающие коллекторы низкого заложения, которые идут параллельно Темзе. Под ногами счастливых прохожих, наслаждающихся видами и свежим воздухом, под колесами машин, спешащих куда-то на северном берегу, лежит важнейшая скрытая граница, последняя линия обороны, которая не дает городским нечистотам добраться до источника питьевой воды.

Эту низкую северную канализационную трубу построили одной из последних, и по большей части именно из-за задержки с ее строительством случилась последняя большая эпидемия холеры в Лондоне. В конце июня 1866 года муж и жена, жившие в Бромли-бай-Боу на востоке Лондона, заболели холерой и через несколько дней умерли. Буквально через неделю в Ист-Энде началась ужасная эпидемия холеры – худшая со времен 1853–1854 годов. К концу августа умерло более четырех тысяч человек. На этот раз первым, кто занялся детективной работой, стал Уильям Фарр. Озадаченный внезапной вспышкой холеры в городе после целого десятилетия молчания, Фарр вспомнил своего старого спарринг-партнера Джона Сноу и его обзоры водопроводных компаний Южного Лондона, за данными для которых он регулярно ходил в Главное архивное управление. Фарр решил сопоставить статистику смертности и данные о поставщиках воды, и закономерность оказалась совершенно очевидной. Подавляющее большинство погибших были клиентами Водопроводной компании Восточного Лондона. На этот раз Фарр уже не тратил времени на миазматические возражения. Он не знал, как запасы воды были загрязнены, но в них явно содержалось что-то смертельно опасное. Тянуть время – значит обречь на смерть новые тысячи людей. Фарр тут же приказал развесить по району объявления, в которых жителей предупреждали не пить «никакой воды, если она не была предварительно вскипячена».

Тем не менее ситуация оставалась загадочной. Канализация Базэлджета должна была остановить смертельно опасное взаимодействие между лондонскими нечистотами и питьевой водой. А Водопроводная компания Восточного Лондона настаивала, что все их резервуары подвергаются тщательной фильтрации. Если некое загрязняющее вещество и попало в воду из городской канализации, то оно должно было остаться в фильтрах в Восточном Лондоне, а не попасть в водопроводы горожан. Фарр написал письмо Базэлджету, и тот сразу ответил, извиняясь, что дренажная система в этой части города еще не подключена. «К сожалению, именно в этом районе основные дренажные работы еще не закончены», – объяснил он. Низкие канализационные трубы уже были построены, но подрядчики Базэлджета еще не построили насосную станцию, которая должна поднимать нечистоты на нужную высоту, чтобы дальше они текли к Баркингу уже под действием собственной тяжести. Так что перехватывающая труба в том районе еще не действовала.

Тогда внимание переключилось на Водопроводную компанию Восточного Лондона. Поначалу представители компании клялись, что вся их вода проходит через самые современные фильтры, стоящие в крытых резервуарах. Но затем появились сообщения, что некоторые клиенты находили в водопроводной воде маленьких угрей, что свидетельствовало о том, что фильтры явно работают не в полную силу. На расследование отправили эпидемиолога Джона Неттена Рэдклиффа, и тот приступил к изучению фильтрационной системы, которой пользовалась компания Восточного Лондона. Всего несколько месяцев тому назад Рэдклифф прочитал воспоминания об эпидемии на Брод-стрит, написанные викарием, сыгравшим определенную роль в ее исследовании. К Джону Сноу, к сожалению, обратиться было невозможно, так что Рэдклифф решил, что опыт этого викария окажется полезным для борьбы с новой эпидемией. Вот так эпидемиолога-любителя Генри Уайтхеда привлекли к расследованию последнего дела об отравленной воде.

Рэдклифф и Уайтхед вместе с другими следователями быстро обнаружили халатности в работе компании Восточного Лондона, из-за которых вода из протекавшей неподалеку реки Ли загрязняла грунтовые воды вокруг резервуара компании возле Олд-Форда. В конце концов были обнаружены и нулевые пациенты из Бромли-бай-Боу: вода из унитаза погибшей семейной пары сливалась прямо в реку Ли меньше чем в миле от резервуара в Олд-Форде. В конце концов связь с запасами воды компании Восточного Лондона оказалась даже еще более статистически выраженной, чем связь с колонкой на Брод-стрит в 1854 году. Девяносто три процента всех погибших получали воду Водопроводной компании Восточного Лондона[13]13
  Рассказ об эпидемии в Восточном Лондоне позаимствован в основном из книги Halliday 1999, рр. 137–143. (Прим, пер.)


[Закрыть].

На этот раз вердикт был вынесен почти единогласно, и провидческие исследования Сноу наконец-то получили полное подтверждение. Сам Фарр произнес весьма эмоциональную речь в парламенте после того, как эпидемия сошла на нет. Он начал ее весьма сатирическим тоном, насмехаясь над коммерческими интересами, которые поддерживали миазматическую теорию, несмотря на множество доказательств ее неверности:

Поскольку воздух в Лондоне, в отличие от воды, не поставляется горожанам компаниями, именно воздуху приходилось хуже всего в выступлениях перед Парламентскими комитетами и Королевскими комиссиями.

За воздух не высказывались ученые свидетели, за него не заступались образованные советники, так что атмосферу можно было спокойно обвинять в разнесении и незаконном настроении всевозможных заболеваний, а вот Мать Темзу, заслуженно почитаемую вот уже столько веков, и водных богов Лондона громко объявляли незапятнанными и невинными.

Конечно же, один человек все же заступался за атмосферу в качестве «образованного советника», и его свидетельство десять лет назад подвергли всеобщему осмеянию. Но Фарр признал определяющую роль, сыгранную Джоном Сноу:

Теория доктора Сноу повернула течение вод в другую сторону и отвлекла внимание от атмосферной доктрины… Теория восточного ветра, несущего на своих крыльях холеру, которая поразила лондонский Ист-Энд, не подтверждается опытом предыдущих эпидемий… Безразличный человек вдыхал бы воздух без малейших опасений, но лишь ученый свидетель рискнул бы выпить стакан воды из реки Ли возле Олд-Форда после фильтрации.

Фарр настолько уверовал в доктрину Сноу, что в буквальном смысле переписал историю, заявив, что первоначальный успех идей Сноу был куда более весомым, чем на самом деле. В предисловии к докладу об эпидемии 1866 года Фарр, ссылаясь на дело о Брод-стрит, сообщает следующие поразительные факты о расследовании Комитета здравоохранения.

Финальный доклад научного комитета стал убедительным доказательством того, что вода является средой передачи смертельных форм заболевания… Предположение доктора Сноу, что активные возбудители холеры передавались через воду, было подтверждено. В специальном докладе… отмечалась определенная роль колонки на Брод-стрит в ужасной эпидемии в районе Св. Иакова. Но более полное и убедительное расследование было проведено комитетом, включавшим в себя доктора Сноу и преподобного Генри Уайтхеда.

Либо Фарр умышленно искажал факты, либо же – как и у многих других после него – воспоминания о расследовании приходского управления полностью вытеснили у него из памяти доклад Комитета здравоохранения. Вспомните точную формулировку, с которой комитет «подтвердил» теорию Сноу: «После тщательного расследования мы не видим причин разделить это убеждение. Мы не видим четких доказательств, что вода действительно была загрязнена подобным образом». Кому нужна критика с такими подтверждениями?

Так или иначе, водная гипотеза наконец прочно вошла в научную парадигму. Уайтхед был очень доволен тем, что ему снова удалось помочь идеям старого друга найти большую аудиторию. Даже в The Lancet в конце концов смирились, выпустив через несколько недель после эпидемии 1866 года редакторскую колонку.

Исследования доктора Сноу – едва ли не самые плодотворные в современной медицине. Он отследил историю холеры. Именно ему мы обязаны основным рассуждением, благодаря которому было доказано пагубное влияние отравленной питьевой воды. Нет большей услуги, которую можно было бы оказать человечеству: она позволила нам встретиться с болезнью на том единственном поле боя, где ей можно было нанести окончательное поражение, – в ее источниках и каналах передачи… Доктор Сноу сделал для общества много хорошего, и та польза, что он нам принес, еще долго не будет забыта.

Судя по всему, доктор Сноу все-таки сумел выбраться из «дренажного колодца».

В последние десятилетия XIX века широкое распространение получила микробная теория заболеваний, и миазматистов вытеснило новое поколение охотников за микробами, составлявших карту невидимого мира бактерий и вирусов. Вскоре после открытия туберкулезной бациллы немецкий ученый Роберт Кох во время опытов в Египте в 1883 году выделил Vibrio cholerae. Кох, сам о том не зная, повторил открытие Пачини тридцатилетней давности, но работу итальянца научный истеблишмент того времени проигнорировал, так что именно Кох получил признание как первооткрыватель микроба, принесшего людям столько горя в прошедшем столетии. Впрочем, историческая справедливость для итальянского ученого все же восторжествовала. В 1965 году Vibrio cholerae официально переименовали в Vibrio cholerae Pacini 1854.

Джозеф Уильям Базэлджет – создатель центральной канализационной системы Лондона – был посвящен в рыцари и избран президентом Общества гражданских инженеров Великобритании. Новая канализационная система прекратила загрязнение Темзы. В реке снова появилась рыба, воздух стал чище. Сегодня Темза считается одной из самых чистых рек Европы.

Но даже этих достижений оказалось недостаточно, чтобы убедить горстку верных приверженцев – например Эдвина Чедвика, который до самой смерти в 1890 году продолжал верить в болезнетворные свойства миазмов. Но большинство учреждений здравоохранения все же переориентировались на новые научные данные. Обеспечение санитарии источников питьевой воды и строительство систем устранения отходов стали центральными инфраструктурными проектами всех промышленных городов планеты. Сети электропередачи, появившиеся на рубеже веков, обычно привлекают к себе больше внимания, но именно строительство невидимой сети канализационных и водопроводных труб сделало современные города безопасными для бесконечных потребительских радостей, ставших возможными благодаря электричеству. Проект Базэлджета стал моделью, которую затем перенял весь мир. К 1868 году наконец была достроена насосная станция в Эбби-Миллс, и северная часть грандиозной канализационной системы Базэлджета наконец заработала на полную мощность. К середине 1870-х годов ввели в действие всю систему целиком. Нечистоты продолжали сливать в восточную часть Темзы до 1887 года, после чего трубы довели до открытого моря.

Строительство канализационной системы вызвало множество перемен: рыба вернулась в Темзу, зловоние ушло, питьевая вода стала намного более чистой. Но одна перемена особенно выделялась среди прочих. За все время, прошедшее с тех пор, как Генри Уайтхед помог обнаружить загрязнение резервуара вблизи Олд-Форда, в Лондоне не случилось ни одной эпидемии холеры. Борьба мегаполиса с микробом завершилась победой города.

Холера по-прежнему терроризировала города Запада даже в первые десятилетия XX века, но, имея перед глазами инженерный проект Лондона, местные власти после тяжелой эпидемии обычно брались за модернизацию гражданской инфраструктуры. Одна такая эпидемия случилась в Чикаго в 1885 году, когда после сильнейшего шторма нечистоты, скопившиеся в реке Чикаго, вынесло так далеко в озеро Мичиган, что они попали в систему сбора питьевой воды для города. Десять процентов всего населения города умерло во время последовавшей за этим эпидемии холеры и брюшного тифа, и после этого городские власти устроили масштабнейший проект по повороту реки Чикаго в обратную сторону, чтобы она точно никак не угрожала водосборной системе. В Гамбурге построили современную канализационную систему, похожую на лондонскую, в 1870-х годах, но в конструкции обнаружился изъян, и в 1892 году холера вернулась и убила почти десять тысяч человек (население города было в семь раз меньше, чем в Лондоне). Поскольку все крупные эпидемии холеры в предыдущие шестьдесят лет неизменно перебирались через Ла-Манш именно из Гамбурга, лондонцы немало встревожились, когда по телеграфу пришли новости об эпидемии в Германии. Но их беспокойство оказалось напрасным: защита, возведенная Базэлджетом, оказалась прочной, и холера так и не добралась до британских берегов.

К 1930-м годам холера в крупных индустриальных городах превратилась скорее в аномалию. Великого убийцу мегаполисов XIX века удалось усмирить с помощью науки, медицины и инженерного дела. Но вот в развивающихся странах болезнь по-прежнему представляет серьезную угрозу. Штамм V. cholerae, известный как «Эль-Тор», убил тысячи людей в Индии и Бангладеш в 1960-х и 1970-х годах.

Эпидемия в Южной Америке в начале 1990-х поразила более миллиона человек, из которых не менее десяти тысяч умерли. Летом 2003 года поврежденный во время Иракской войны водопровод вызвал эпидемию холеры в Басре.

В этих тенденциях заметна пугающая симметричность. Во многих отношениях трудности развивающихся стран очень напоминают те, с которыми приходилось иметь дело Лондону в 1854 году. Мегаполисы развивающего мира борются с теми же проблемами нераспланированного и, возможно, неустойчивого роста, что и Лондон 150 лет назад. К 2015 году пятью крупнейшими городами мира будут Токио, Бомбей, Дакка, Сан-Паулу и Дели⁴¹ – их население превысит 20 миллионов человек. В немалой степени рост их населения обусловлен так называемым сквоттингом, или развитием трущоб: целые города растут на самоза-хваченных территориях, где их рост не поддерживается ни традиционной инфраструктурой, ни органами гражданского планирования. Мусорщики викторианского Лондона возродились в развивающихся странах, и их число поистине потрясает. Сейчас на Земле живет целый миллиард сквоттеров[14]14
  Сквоттер – человек, который самовольно захватил пустующее жилое помещение или территорию. – Прим. пер.


[Закрыть], и, по некоторым оценкам, это число в следующие двадцать лет удвоится. Вполне вероятно, что к 2030 году четверть всего населения Земли будут сквотте-рами. Все персонажи викторианской подпольно-подземной экономики – грязевые жаворонки, медники, тряпичницы, – может быть, и исчезли по большей части из городов развитых стран, но вот на всей остальной планете их число переживает взрывной рост.

Вакцину от холеры в 1892 году разработал Владимир Аронович Хавкин, лучший ученик Ильи Мечникова. Стараниями Хавкина удалось остановить пятую пандемию холеры, которая прокатилась по Азии, а потом и Европе с 1881 по 1896 год. В Индии его с благодарностью называли Махатма – «великая душа».

В трущобах нет инфраструктуры и удобств, характерных для развитых городов, но тем не менее они являются пространством динамичных экономических инноваций и творчества. Некоторые из старейших трущобных городов – район Росинья в Рио-де-Жанейро, Сквоттер-Колони в Бомбее – уже превратились в полностью функционирующие городские округа, в которых есть большинство современных удобств: импровизированные деревянные хижины уступили место бетону и стали, электричеству, проточной воде, даже кабельному телевидению. Главная дорога трущобного квартала Султанбейли в Стамбуле уставлена шестиэтажными зданиями – банками, ресторанами, магазинами, – где идет самая обычная городская суета. И всего этого удалось добиться без прав собственности, без регулирования городских планировщиков, без созданной властями гражданской инфраструктуры, на земле, которую формально можно назвать незаконно занятой. Сквоттерские районы ни в коем случае не являются сточными канавами нищеты и преступности. Именно благодаря им развивающиеся страны выбираются из нищеты. Лучше всего это сформулировал писатель Роберт Нойвирт в своем завораживающем рассказе о сквоттерской культуре Shadow Cities: «С помощью импровизированных материалов они строят будущее в обществе, которое всегда считало их лишенными всякого будущего. Этим весьма конкретным способом они заявляют о своем существовании».

Но эту надежду нужно подкреплять осторожностью. Сквоттеры по-прежнему сталкиваются со множеством препятствий. Пожалуй, самое трудное из них – то, с которым Лондон столкнулся полтора столетия назад: отсутствие чистой воды. Более 1,1 млрд человек не имеют доступа к безопасной питьевой воде, а почти у трех миллиардов – чуть ли не половины жителей планеты – отсутствует даже простейшая санитарная инфраструктура: туалеты, канализация. Каждый год 2 миллиона детей умирают от болезней – в том числе и холеры, – напрямую вызванных антисанитарией. Так что мегаполисам XXI века придется снова выучить те же уроки, с которыми кое-как, но справился Лондон в XIX веке. Им придется иметь дело с 20 миллионами жителей, а не 2 миллионами, но, с другой стороны, в их распоряжении находятся научные и технологические достижения, о которых Фарр, Чедвик и Базэлджет даже помыслить не могли.

Многие из изобретательских решений, которые предлагаются сейчас, возвращают нас к образам переработки отходов, так поражавшим многих в викторианскую эпоху. Изобретатель Дин Кеймен создал два связанных друг с другом прибора размером примерно с посудомоечную машину, которые могут обеспечить электричеством и чистой водой деревни или трущобные города, где нет ни того, ни другого. Электрогенератор работает на легкодоступном топливе – коровьем навозе, – хотя, по словам Кеймена, он может работать «на всем, что горит». Вырабатываемой мощности хватает на семьдесят энергосберегающих ламп. А на горячем воздухе, выделяемом генератором, работает водоочиститель, который Кеймен окрестил «Слингшотом» («Пращой»). Устройство принимает любую воду, включая помои и нечистоты, и очищает ее с помощью испарения. К прототипу Кеймена прикладывается «руководство пользователя» с одной-единственной инструкцией: просто добавьте воды. Подобно искателям чистоты, которые когда-то обходили Лондон, собирая собачьи экскременты для кожевников, завтрашние сквоттеры смогут решить проблемы с санитарией в своих поселениях, используя те самые вещества – экскременты людей и животных, – с которых и начинаются все проблемы.