Читать книгу "Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир"

Вторник, 5 сентября
«Любой запах это болезнь»

Первый серьезный повод для надежды появился в Сохо лишь утром во вторник. Впервые за четыре дня Генри Уайтхед позволил себе поверить, что ужасные времена наконец заканчиваются. Жена портного мистера Г. тем утром умерла, но практически на каждое новое известие о смерти приходилась новость о чудесном выздоровлении. Служанка, за которой он ухаживал в пятницу, поднялась со смертного одра, и ее лицо было уже не таким бледным. Двое подростков – мальчик и девочка – тоже пошли на поправку, к радости оставшихся родных. Все трое утверждали, что смогли выздороветь благодаря одной и той же вещи: они пили много воды из колонки на Брод-стрит после того, как заболели. Скорость и степень их выздоровления впечатлили Уайтхеда, и он не забывал о них еще несколько недель.

Ближе к полудню на Голден-сквер появилась небольшая делегация из официальных лиц Главного комитета здравоохранения, чтобы осмотреть сцену эпидемии. Самой заметной фигурой в процессии был ее лидер – новый президент комитета, сэр Бенджамин Холл, месяц назад сменивший на этом посту новатора Эдвина Чедвика, весьма противоречивую фигуру; журналист из Morning Chronicle сухо отмечал, что новый президент вступает в должность «с одним замечательным преимуществом – его предшественники умудрились вызвать к себе столько антипатии, что ему не стоило бояться сравнений с ними не в свою пользу».

Пока чиновники обходили Дюфурс-плейс и Брод-стрит, небольшие группки выживших местных жителей вышли на тротуар, чтобы поблагодарить членов комитета; они радовались в том числе и тому, что эпидемия в самом деле идет на убыль. Секретарь комитета отправил отчет о визите в крупные газеты; большинство из них послушно его перепечатали, в том числе и самодовольную фразу: «Попечители действуют на редкость энергично и достойны всяческой похвалы». Но вот в чем конкретно заключались их энергичные действия, понять было трудно. Эпидемия, возможно, и шла на убыль, но все равно убивала все новых жертв с чудовищной быстротой. За пять дней умерли более пятисот жителей Голден-сквер, еще семьдесят шесть заболели за день до визита. Даже в Times описывали деятельность комитета по борьбе с эпидемией в довольно осторожных выражениях, упомянув разве что планы по формированию специального следственного комитета. В конечном итоге Главный комитет здравоохранения все-таки сыграл свою роль в драме на Брод-стрит, но на тот момент его действия были скорее театральными.

Кое-что, впрочем, комитет все же предпринял сразу, и это было заметно каждому, кто в тот день проходил по району: улицы обработали хлорной известью, и ее запах стоял повсюду, перебивая обычную вонь городских нечистот. Это мероприятие было вдохновлено Эдвином Чедвиком, пусть он уже и не занимал пост президента комитета.

Известь использовали для борьбы со смертельным врагом Чедвика, санитарным проклятием, на возмущении против которого он сделал себе карьеру и с верой в которое ушел в могилу: миазмами.

Холеру пробовали лечить даже кровопусканием. Этот вид терапии практиковали еще врачи Древней Греции и Древнего Рима как средство очистки организма от вредоносных веществ. В XIX веке способ не утратил своей популярности, несмотря на убедительные доказательства его бесполезности всеми прогрессивными врачами.

Роль Эдвина Чедвика в формировании современных представлений о том, чем должно заниматься правительство, переоценить практически невозможно. В 1832 году его пригласили в комиссию по Закону о бедных, в 1842 году он опубликовал знаменитое исследование о санитарии среди рабочего класса, в конце 1840-х работал уполномоченным по делам канализации, а затем встал у руля Главного комитета здравоохранения; Чедвик помог сформировать, а то и лично выдвинул множество требований, которые мы сейчас принимаем как должное: что государство должно принимать непосредственное участие в защите здоровья и благополучия своих граждан, особенно беднейших слоев населения; что централизованная бюрократическая экспертная организация может решить проблемы общества, которые свободный рынок либо усугубляет, либо игнорирует; что проблемы здравоохранения часто требуют огромных государственных инвестиций в инфраструктуру или профилактику. К лучшему или к худшему, но карьеру Чедвика можно считать точкой зарождения самого понятия «большого государства», как мы понимаем его сегодня.

Множество фактов говорит о том, что кампании Чедвика в конечном итоге сделали много хорошего. Нужно быть упертым либертарианцем или анархистом, чтобы всерьез считать, что государство не должно строить канализации, финансировать Центры по контролю и профилактике заболеваний или следить за качеством водоснабжения. Но если долгосрочное наследие Чедвика было вполне позитивным, то вот краткосрочные достижения, по крайней мере по состоянию на 1854 год, казались не такими однозначными. Он, несомненно, сделал больше, чем любой другой современник, чтобы привлечь внимание к прискорбному положению бедных рабочих и мобилизовать определенные силы, чтобы исправить эти проблемы. Но некоторые из самых значительных программ, запущенных им, оказали катастрофический эффект. Тысячи смертей от холеры в 1850-е годы с полной уверенностью можно считать следствием решений, принятых Чедвиком в прошлом десятилетии. В этом состоит великая ирония жизни Чедвика: в процессе создания самой идеи социальной сетки безопасности он, сам того не желая, устроил скоропостижную смерть тысячам лондонцев[7]7
  подробнее о жизни Чедвика см. книгу Finer.


[Закрыть].

Как такие благородные намерения могли привести к столь убийственным результатам? В случае с Чедвиком объяснение просто: он с недюжинным упрямством настаивал, что верить нужно в первую очередь носу. Лондонский воздух убивает горожан, утверждал он, и дорога к улучшению здоровья всего населения начинается с избавления от сильных запахов. Самое знаменитое – и комичное – выражение этих идей случилось в 1846 году, когда он выступал перед парламентским комитетом, расследовавшим проблемы с лондонской канализацией: «Любой запах, если он достаточно силен, – это немедленная острая болезнь; и, в конце концов, мы можем сказать, что запах подавляет организм и делает его уязвимым для других возбудителей болезни; любой запах – это болезнь».

За немногими исключениями, большинство проблем, с которыми приходилось бороться людям в викторианскую эпоху, вполне актуальны и сейчас, почти полтора века спустя. Это стандартные социологические вопросы, которые можно встретить в любом учебнике, посвященном этому периоду: как общество может пройти индустриализацию гуманным образом? Как государство может сдержать эксцессы свободного рынка? До какой степени можно позволять рабочему классу вести коллективные переговоры?

Со смывными туалетами человеческие отходы начали поступать в канализацию, а затем и в Темзу. Лето 1858 года оставило свой след в истории Лондона как «Великое зловоние». Тогда жара и отсутствие централизованной канализации привели к загрязнению Темзы и прилегающих территорий отходами, стоял невыносимый запах, люди покидали город.

Но параллельно этим серьезным темам шел и еще один спор, который не привлек такого же внимания в лекториях и биографиях. Да, викторианцы в самом деле раздумывали над вопросами утилитаризма и классового сознания. Но лучшие умы эпохи посвящали время и другому, не менее неотложному вопросу:

«Что нам делать со всем этим дерьмом?»

С тем, что у Лондона большие проблемы с экскрементами, были согласны абсолютно все. Во влиятельном исследовании Чедвика, опубликованном в 1842 году, тщательнейшим образом описывалось отвратительное состояние системы уборки нечистот в городе. Times и другие газеты постоянно писали недовольные письма на эту тему. В 1849 году социологи обошли около 15 000 домов и обнаружили, что почти в 3000 из них стоит зловоние из-за плохого дренажа, а еще в тысяче «уборные и ватерклозеты находятся в отвратительном состоянии». В подвале каждого двадцатого дома скапливались нечистоты.

Многие выдающиеся реформаторы видели в фекалиях экономическую выгоду. Использование человеческих экскрементов в качестве удобрения для полей вокруг города было древней практикой, но вот испражнения двух миллионов человек с этой целью еще никогда использовать не пробовали. Сторонники идеи настаивали, что почвы станут сверхплодородными. Один из экспертов предсказывал четырехкратное повышение урожайности. В 1843 году предлагали построить канализационную систему с железными трубами, которые будут доставлять отходы жизнедеятельности в Кент и Эссекс.

Самым горячим сторонником этой методики был Генри Мэйхью, который видел в переработке отходов способ избежать мальтузианского ограничения прироста населения: «Если то, что мы выделяем, растения потребляют, – если то, что мы выдыхаем, они вдыхают, – если наш мусор для них пища, – то из этого следует: чтобы увеличить население, нужно повысить качество навоза. Чем лучше навоз, тем лучше питаются растения и, соответственно, тем лучше они становятся сами. Если растения кормят нас, мы должны кормить их».

Как и обычно у Мэйхью, философские рассуждения о цикле жизни быстро уступают место лихорадочным подсчетам.

Согласно средним показателям с 1841 по 1846 год, мы каждый год платим два миллиона за гуано, костную муку и другие удобрения, которые ввозим из-за рубежа. В 1845 году мы задействовали не менее 683 кораблей, чтобы ввезти 220 000 тонн навоза с одного только острова Ичабо; тем не менее мы каждый день сбрасываем в Темзу 115 000 тонн вещества, имеющего еще более значительные удобряющие свойства. Если внести 200 тонн нечистот, которые мы считаем простыми отходами, на один акр луговой земли, как говорят, с нее можно получить семь урожаев в год, каждый из которых стоит от 6 до 7 фунтов стерлингов; соответственно, если считать, что производительность земли вырастает вдвое, мы получаем прибыль практически в 20 фунтов с акра в год, которую принесут нечистоты. Прибыльность составляет 10 фунтов стерлингов на каждые 100 тонн нечистот; и, поскольку общий объем сточных вод, сбрасываемых в Темзу в городе, составляет круглым счетом 40 000 000 тонн в год, из этого следует, что, если руководствоваться подобной оценкой, мы просто каждый год впустую выбрасываем 4 000 000 фунтов²⁸.

Подобные бухгалтерские выкладки еще долго оставались важным жанром политических дебатов. Один ученый, выступая перед парламентом в 1864 году, объявил, что стоимость сточных вод Лондона «равна всем налогам, собираемым в Англии, Ирландии и Шотландии». Викторианцы в буквальном смысле спускали деньги в унитаз – или, того хуже, оставляли их гнить в подвале.

Эдвин Чедвик тоже искренне верил в богатства, скрытые в лондонской канализации. В документе, который он помог подготовить в 1851 году, утверждалось, что удобрение окрестностей Лондона содержимым сточных вод города увеличит цены на землю вчетверо. Продвигал он и водную версию теории, заявив, что если свежими фекалиями удобрить водные пути Англии, в них появится более крупная рыба²⁹.

Но Чедвик и другие социальные реформаторы того периода в первую очередь стремились бороться с растущей волной экскрементов из соображений здравоохранения, а не экономики. Не все, конечно, разделяли радикальные взгляды Чедвика («Любой запах – это болезнь»), но большинство все же соглашалось, что нечистоты, в огромном количестве гниющие в подвалах и прямо на улицах города, в буквальном смысле отравляют воздух. Если даже недолгой прогулки хватало, чтобы прийти в ужас от гнилостного запаха отходов человеческой жизнедеятельности, с этим явно нужно было что-то делать.

Решение было прямолинейным – по крайней мере, в теории. Лондону требовалась общегородская система канализации, которая могла бы надежно удалять нечистоты из домов. Для этого, конечно, потребуются огромные инженерные усилия, но страна, которая буквально за несколько десятилетий построила обширную сеть железных дорог и стояла во главе Промышленной революции, вполне могла с этим справиться. Проблема заключалась в первую очередь в полномочиях, а не в исполнении. Городской инфраструктурой Лондона в ранний викторианский период управляла разношерстная многочисленная группа местных комиссий, которые были созданы в течение нескольких веков более чем двумя сотнями отдельных актов парламента. Мощение и освещение улиц, строительство сточных канав и канализации – всем этим заправляли местные уполномоченные практически без какой-либо координации с властями города. За один отрезок Стренда длиной в три четверти мили отвечали девять разных комиссий по мощению улиц. Для претворения в жизнь такого огромного проекта, как строительство общегородской канализационной системы, требовались не только инженерный гений и каторжный труд. Нужна была настоящая революция в городском управлении. Низовая, импровизированная переработка отходов мусорщиками должна была уступить место центральному планированию.

Эдвин Чедвик идеально подходил для такой роли. Бесцеремонного и волевого вплоть до грубости, Чедвика во многих отношениях можно назвать викторианским предшественником Роберта Мозеса[8]8
  Роберт Мозес (1888–1981) – американский градостроитель, занимавшийся планировкой Нью-Йорка и его пригородов в середине XX века – Прим. пер.


[Закрыть] (ну, если бы Мозес потерял свою хватку над властными структурами Нью-Йорка примерно в середине карьеры и последние тридцать лет своей жизни только едко комментировал действия властей). Преданный утилитарист и друг Иеремии Бентама, Чедвик все тридцатые годы помогал создать – а потом отчасти и разгребать – общенациональный кавардак, который начался после принятия Законов о бедных в 1832–1834 годах. Но к 1840-м он стал просто одержим вопросами санитарии, и его активная деятельность в конечном итоге привела к принятию в 1848 году Закона о здравоохранении, в котором назначался Главный комитет здравоохранения из трех человек с Чедвиком во главе. Но самое заметное в краткосрочной перспективе воздействие на здоровье лондонцев оказал Закон об удалении источников вреда и профилактике заразных заболеваний, тоже принятый в 1848 году по настоянию Чедвика. «Источники вреда» в данном случае обозначали ровно одну вещь: человеческие нечистоты. Уже несколько лет от строителей новых зданий требовали делать отводы к существующей канализационной системе, но вот «билль о холере», как называли закон в разговорах, стал первым законодательным актом, который требовал делать отводы к канализации и от уже существующих зданий. Впервые в официальном законе упоминались люди, которые предпочитали заполнять свои старые погреба «огромными кучами дерьма», как выразился Сэмюэл Пипс в своем дневнике за 1660 год. В законе, конечно, настолько в открытую все не говорилось: была выбрана более деликатная, пусть и весьма многословная формулировка.

[Любое] Жилое Помещение или Здание в любом Городе, Районе, Приходе или Местечке, на которое распространяется Юрисдикция или Власть Городского Совета, Доверенных Лиц, Комиссаров, Попечителей, Офицеров Здравоохранения или любой другой Организации, которая получит подобное Уведомление, находящееся в настолько загрязненном и нездоровом Состоянии, чтобы представлять Источник Вреда и опасность для Здоровья любой Персоны, или любая Территория под подобной Юрисдикцией, где есть загрязненная или зловонная Канава, Ров, Сточная Яма, Уборная, Выгребная Яма или Мусорная Яма, или любые Канава, Ров, Сточная Яма, Уборная, Выгребная Яма или Мусорная Яма, которые представляют собою Источник Вреда или опасность для Здоровья любой Персоны, или содержание на любой подобной Территории Свиней, или любое Скопление Помета, Навоза, Отходов, Помоев или других Веществ или Предметов, которые представляют собою Источник Вреда или опасность для Здоровья любой Персоны, или…

Чтобы исполнить требования этих новых законов, вам требовалось куда-то убрать все эти «Помет, Навоз, Отходы и Помои». Иными словами – нужна была работающая канализация. В Лондоне на самом деле уже существовала древняя дренажная система, развившаяся вокруг примерно дюжины ручьев и небольших речек, которые и по сей день текут в трубах под городом. (Самая большая из них, река Флит, течет под Фаррингдон-роуд и впадает в Темзу под мостом Блэкфрайарс.) Парламентские билли о строительстве новых дренажных стоков принимались еще во времена Генриха VIII. С исторической точки зрения, впрочем, лондонская дренажная система исполняла только функции ливневой канализации. До 1815 года в нее запрещалось сливать нечистоты. Если ваша выгребная яма переполнялась, вы вызывали ночных почвенников. В некоторых подвалах, конечно, нестерпимо воняло, но зато благодаря этой системе вода в Темзе оставалась невероятно чистой, и между Гринвичем и мостом Патни шло оживленное рыболовство. Но после взрывного роста населения, когда все больше жителей стали сливать нечистоты в канализацию, качество воды в Темзе стало ухудшаться невероятно быстро. Хуже того: сама дренажная система тоже начала засоряться, приводя к периодическим взрывам метана.

Строительство новой системы канализации Лондона в 50-е годы XIX века было завершено в кратчайшие по тем временам сроки – шесть лет. Система соединяла 720 км основных канализационных стоков, ее длина – около 850 км. Она была способна переместить более 2 млн кубометров сточных вод в день, она действует в Лондоне и в наше время.

Работа Чедвика в качестве главы Комитета здравоохранения и члена новоиспеченной Городской комиссии по канализациям в сороковых и начале пятидесятых годов XIX века, как это ни прискорбно, лишь усугубила проблему. Было много споров, составлялись разнообразные планы расширения канализационной системы города, но на практике ничего не делалось много лет, пока во главе проекта не встал великолепный инженер Джозеф Базэлджет. А до тех пор основной задачей было избавление от выгребных ям. Базэлджет позже писал: «В течение примерно шести лет уничтожили тридцать тысяч выгребных ям, и все домашние и уличные нечистоты стали сбрасывать в реку». Несколько раз в году инженеры комиссии с энтузиазмом публиковали доклады о том, сколько нечистот удалось добыть из городских домов и выбросить в реку: 29 000 кубических ярдов весной 1848 года, целых 80 000 кубических ярдов той же зимой. Всего за тридцать пять лет Темза превратилась из рыболовного промысла, где в изобилии водился лосось, в одну из самых загрязненных рек в мире – и все во имя здравоохранения. Строитель Томас Каббитт иронично замечал: «Раньше у всех была своя выгребная яма, а теперь есть одна общая – Темза».

Именно в этом состоит главная ирония борьбы за здоровье населения в Великобритании конца 1840-х годов. Пока Джон Сноу излагал свою теорию холеры как болезни, распространяющейся через воду, которую нужно выпить, чтобы заболеть, Чедвик разрабатывал тщательно продуманную схему доставки холерных бактерий прямо в пищеварительные системы лондонцев. (Даже современный биотеррорист, наверное, не смог бы придумать настолько изобретательной и далеко идущей схемы.) И, конечно же, холера вернулась с прежней свирепостью в 1848–1849 годах; рост смертности практически идеально коррелировал с радостными данными Комиссии по канализациям о повышении объема нечистот, сбрасываемых в реку. К концу эпидемии в Лондоне умерло почти 15 000 человек. Первое, что сделала современная централизованная государственная система здравоохранения, – отравила население целого города. (Впрочем, у безрассудных действий Чедвика в какой-то мере был прецедент. Во время чумы 1665–1666 годов по городу разнеслись слухи, что болезнь разносят собаки и кошки. Лорд-мэр тут же отдал приказ без разбора уничтожить их всех, и домашних, и бродячих, и его подручные послушно все сделали. Естественно, потом обнаружилось, что чуму разносят крысы, поголовье которых выросло экспоненциально после того, как государство внезапно решило полностью уничтожить всех хищников, которые на них охотились.)

Бороться с неприятным запахом в Лондоне в середине XIX века приходилось всем: в парламенте, чтобы меньше чувствовать смрад, исходивший от Темзы, пропитывали шторы хлором и дезинфектантами. Находясь на улице, люди прикладывали к носу платки с розовой водой.

Зачем городские власти приложили столько усилий, чтобы уничтожить Темзу? Все члены этих разнообразных комиссий отлично понимали, что нечистоты, сливаемые в реку, катастрофически ухудшают качество воды. Не менее хорошо они знали, что заметная часть населения города пьет эту воду. Даже если бы гипотезы о холере как о болезни, передающейся через воду, не существовало, все равно казалось чистым безумием радоваться все растущему тоннажу человеческих экскрементов, сливаемых в воду. И это в самом деле было безумие – безумие, которое поражает вас, когда вы околдованы Теорией. Если любой запах – это болезнь, если кризис здравоохранения в Лондоне полностью объясняется загрязненным воздухом, то любые усилия по избавлению домов и улиц от миазматических испарений стоят того – даже если результатом будет превращение Темзы в речку-вонючку.

Чедвик, возможно, был самым влиятельным миазматистом своей эпохи, но компания у него была весьма внушительная. Другие великие борцы за социальную справедливость той эпохи тоже были совершенно уверены, что зловонный воздух прочно связан с болезнями. В 1849 году газета Morning Chronicle отправила Генри Мэйхью в самое сердце эпидемии холеры – район Бермондси к югу от Темзы. Статья, которую он опубликовал, заслуживает отдельного жанрового наименования – «обонятельный репортаж».

Войдя на территорию пораженного болезнью острова, вы сразу чувствуете, что воздух буквально пахнет кладбищем, и чувство тошноты и тяжести охватывает каждого, кто не привык вдыхать затхлую атмосферу.

Не только нос, но и желудок говорят, насколько много в воздухе сероводорода; и, едва пройдя по безумному, прогнившему мосту над вонючей канавой, вы понимаете – так же ясно, словно только что провели химический анализ, – по черному цвету когда-то белой свинцовой краски на дверных косяках и оконных рамах, что воздух густо пропитан этим смертоносным газом. Тяжелые пузыри, то и дело поднимающиеся из-под воды, показывают вам, откуда берется по крайней мере малая часть этого мефитического вещества, а открытые, бездверные уборные, висящие над водой с одного берега, и темные полоски нечистот на стенах в тех местах, где сточные трубы из домов опустошаются в канаву на другой стороне, объясняют, откуда загрязнение берется в самой канаве.

Научное сообщество тоже всячески поддерживало теорию миазмов. В сентябре 1849 года в Times вышла серия статей, в которой рассматривались существующие теории холеры. «Как холера появляется? как распространяется? каков ее modus operandi в человеческом теле? Эти вопросы сейчас на всех устах», – писал автор статьи, после чего довольно-таки пессимистически взглянул на перспективы поиска ответов на эти вопросы.

Эти проблемы являются и, скорее всего, навсегда останутся непостижимыми тайнами природы. Они принадлежат к классу вопросов, совершенно недоступных для человеческого интеллекта. Какие силы вызывают эти явления, мы не можем сказать. О жизненной силе мы знаем так же мало, как и о ядовитых силах, которые могут побеспокоить или уничтожить ее.

Несмотря на мрачный прогноз, в Times все равно рассмотрели превалирующие в то время гипотезы: «теллурическую теорию, предполагающую, что яд – это эманация земли»; «электрическую теорию», основанную на состоянии атмосферы; озоновую теорию, согласно которой эпидемии начинаются из-за недостатка озона в воздухе; теорию, обвинявшую во всем «сгнившие дрожжи, испарения из канализации, с кладбищ и т. п.». В газете упомянули и предположение, что болезнь распространяется посредством микроскопических анималькулей или грибков, но усомнились в его достоверности, заявив, что теория «не включает в себя все наблюдаемые явления».

Разнообразие взглядов просто потрясает – озон, испарения канализации, электричество, – но не менее поразительно и их сходство: все теории, кроме одной, предполагали, что холера каким-то образом передается через атмосферу. (Водная теория Сноу, к тому моменту уже опубликованная, не упоминается вообще.) Воздух считался ключом к загадке холеры, да и вообще большинства известных заболеваний. Нигде эта философия так ярко не выражена, как в произведениях самой обожаемой и влиятельной фигуры в викторианской медицине Флоренс Найтингейл. Посмотрим хотя бы на этот пассаж в начале ее революционной работы 1857 года, «Записок об уходе».

Первейший канон ухода, первое и последнее, на что обязана обращать внимание медсестра, первая самая необходимая пациенту вещь, без которой все остальное, что вы делаете ради него, бесполезно, звучит так: ПОДДЕРЖИВАЙТЕ ВОЗДУХ, КОТОРЫМ ОН ДЫШИТ, В ТАКОЙ ЖЕ ЧИСТОТЕ, КАК И ВОЗДУХ НА УЛИЦЕ, ЗАБОТЬТЕСЬ ЛИШЬ О ТОМ, ЧТОБЫ БОЛЬНОЙ НЕ ПРОСТУДИЛСЯ. Но на что обычно обращают меньше всего внимания? Даже если об этом хотя бы задумываются, господствуют обычно самые невероятные и неверные представления. Даже впуская воздух в комнату или палату пациента, очень немногие задумываются, откуда же берется этот воздух. Он может поступать из коридора, в который выходит воздух из других палат, из холла, который сам нуждается в проветривании, который всегда полон запахов газа, еды и различного гниения; из подземной кухни, посудомойни, прачечной, ватерклозета или – как я узнала на собственном печальном опыте – даже прямиком из канализации, полной нечистот; и всем этим содержимым проветривают – или, лучше сказать, отравляют – комнату или палату пациента.

Найтингейл, к сожалению, некорректно расставляет акценты: в обеспечении госпитальных палат свежим воздухом, очевидно, нет ничего плохого, но вот когда обеспечение больного воздухом объявляется первоочередной задачей для любого врача или медсестры, когда воздух считается «ядом», который сам по себе вызывает болезни, – это уже проблема. Найтингейл считала, что холера, оспа, корь и скарлатина имеют миазматическую природу, и рекомендовала всем школам, домам и госпиталям проводить специальный «воздушный анализ» для обнаружения органических материалов в воздухе, разработанный химиком Ангусом Смитом:

Если специальный воздушный анализ поможет и медсестрам, и пациентам, и начальнику, совершающему обход, узнать, какой была атмосфера ночью, скажите мне, есть ли лучший способ предотвращения рецидивов?

И – о, переполненные государственные школы, в которых начинается столько детских эпидемий, что бы рассказал о вас воздушный анализ! Нужно, чтобы родители могли говорить, и говорить с полным правом: «Я не отправлю ребенка в школу, где анализ показал ужасное качество воздуха!» А дортуары наших великолепных закрытых школ! Скарлатину больше не будут считать заразным заболеванием, а объявят ее истинную причину: воздушный анализ, который покажет «Зловоние».

Мы больше не будем слышать о «Таинственном Божьем промысле» и о «чуме и море», что находятся «в руках Божьих», потому что, как мы знаем, Он отдал все это в наши собственные руки. Простой воздушный анализ сразу и объяснит причину этих «таинственных болезней», и заставит нас взяться за их лечение.

Всем этим объяснениям и предписаниям в первую очередь не хватает одного – хоть какой-то меры скромности, понимания, что выдвигаемая теория может быть и неверной. Дело не только в том, что власти той эпохи были неправы насчет миазм: они еще и настаивали на своей правоте с недюжинным упорством и несгибаемостью. Исследователь, который искал бы прорехи в теории, нашел бы их повсюду – даже в произведениях самих миазматистов. «Канарейкой» для «угольной шахты» миазмов должны были стать сточные охотники, которые все время, что не спали, проводили на самом зловонном – а иногда и взрывоопасном – воздухе, что можно себе представить. Но, как ни странно, они чувствовали себя превосходно, и даже Мэйхью с определенной озадаченностью писал об этом в «Рабочих и бедняках Лондона»:

Можно было бы предположить, что сточные охотники (проводящие большую часть своего времени среди зловонных испарений от сточных вод, запах которых, выходя через решетки на улицах, вызывает сильнейший страх и отвращение) будут своею бледностью выдавать нездоровые условия, в которых им приходится трудиться. Но это далеко не так. Как ни странно, сточные охотники – это сильные, крепкие и здоровые люди, обычно с румяными лицами и знакомые с болезнями только по именам. Некоторым престарелым мужчинам, возглавляющим группы сточных охотников, от 60 до 80 лет, и они занимались этим ремеслом всю жизнь.

Как в тот период неоднократно отмечал в своих работах Сноу, было бесчисленное множество случаев, когда две группы людей жили в одной и той же среде, дышали одним и тем же воздухом и при этом демонстрировали диаметрально противоположную реакцию на якобы ядовитые испарения. Если лондонцев действительно убивают миазмы, получается, они выбирают жертв совершенно произвольно. И несмотря на то что Чедвик и его комиссии добились значительного прогресса в деле борьбы с выгребными ямами, в 1853 году в Лондоне вспыхнула новая разрушительная эпидемия холеры.

Все это заставляет задать очевидный вопрос: почему теория миазмов оказалась настолько убедительной? Почему столько блестящих умов цеплялись за нее, несмотря на все растущее число доказательств ее неверности? Подобные вопросы приводят нас к своеобразному зеркальному отражению интеллектуальной истории: летописи не прорывов и озарений, а ложных слухов и следов, истории неправоты. Когда умные люди изо всех сил держатся за совершенно неверную идею, несмотря на существенные доказательства ее неверности, работает довольно интересный процесс. В случае с миазмами это было сочетание нескольких различных сил, которые собрались вместе, чтобы поддержать теорию, которая, по-хорошему, должна была умереть еще десятилетия назад. Некоторые из этих сил были идеологической природы – вопросы социальных предрассудков и традиций. Другие же вращались вокруг концептуальных ограничений, провалов в воображении и анализе. Третьи связаны с работой нашего мозга. По отдельности они не смогли бы убедить систему здравоохранения целого города сливать нечистоты прямо в Темзу. Но вот вместе они создали идеальный шторм из ошибок.

Крымская война сделала Флоренс Найтингейл национальной героиней. Вернувшиеся с фронта солдаты рассказывали легенды о «леди со светильником», которая по ночам с лампой в руках обходила палаты с больными. В 1856 году она на свои деньги поставила на высокой горе в Крыму над Балаклавой большой крест из белого мрамора в память о солдатах, врачах и медсестрах, погибших во время военных действий.

На стороне миазмов, безусловно, стояла традиция. Само слово на греческом языке означает «загрязнение»; идея того, что болезни переносятся ядовитым воздухом, восходит еще к греческой медицине III в. до н. э. Гиппократ был настолько одержим вопросами качества воздуха, что его медицинские трактаты иногда читаются, словно пособия для начинающих метеорологов. Его сочинение «О воздухах, водах и местностях» начинается так: «Кто захочет изучить медицину правильно, должен действовать таким образом: во-первых, принять во внимание времена года, в чем каждое из них имеет силу, ибо они нисколько не похожи друг на друга, но заметно различаются своими переменами. Затем – ветры, теплые и холодные, в первую очередь – те, которые дуют во всех странах, а затем – те, которые встречаются лишь в одной местности». (Много веков спустя к той же философии обратился и Фарр: его «Еженедельные сообщения» неизменно начинались с краткой погодной сводки, и лишь после этого следовали списки умерших.) Практически все известные эпидемические болезни на том или ином этапе списывали на ядовитые миазмы. Само слово «малярия» происходит от итальянского mal aria, что значит «плохой воздух».