Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

– Klara my Robin[33]33
  Клара, малиновка моя (англ.).


[Закрыть]… – Он вдруг прошептал это по-английски.

Клер застыла, потому что его голос… тон… Так шептал ей когда-то только Байрон в постели, касаясь горячими губами ее кожи… покрывая ее поцелуями…

Внезапно она ощутила, как ее вскинул вверх с земли могучий рывок – раненого Гедимина словно пружиной подбросило вверх, и он увлек ее за собой. Вот он уже стоит на ногах – окровавленный, но могучий, стискивая ее в руках с такой силой, что у нее спирает дыхание.

А потом произошло то, что Клер не могла впоследствии ни четко описать словами, ни осознать до конца, ни представить себе заново…

Черты Гедимина странно изменились – это был и он, и не он в миг единый. Замкнуло ли его замок на ключ снова, как он говорил ей? Или то было нечто иное? Серо-синие глаза сверкнули как сапфиры, он усмехнулся – и усмешка его была какой-то иной, чужой, незнакомой…

– Ну вот, малиновка, я и поймал тебя. Посадить тебя в клетку, свернуть тебе шею или выпустить на волю? Выбор за тобой. Ты вольна выбирать… А признайся… Ты ведь думала обо мне? Ты приревновала меня тогда? В моем храме? То кольцо… Ты попросила своего медведя снять его с моего пальца… Ты захотела меня в тот момент? Чтобы не делить меня с той, другой? Что ж, я согласен… И я заберу тебя с собой, малиновка моя…

Произнося все эти странные слова, Гедимин… Клер в тот момент великого волнения казалось, что это не совсем он – но кто? Гедимин все приближал к ней лицо свое, наклоняясь к самым ее губам, как тогда на аллее…

А потом страстно впился поцелуем в ее губы!

– Не смей ее целовать! Не смей изменять мне с ней!

Отчаянный вопль Лолиты буквально оглушил их.

Выстрел! Девочка нажала на курок, и пуля просвистела у самого виска Клер Клермонт! Потому что девочка, потеряв голову от ревности, уже целилась и стреляла не в Гедимина, а в нее!

Гедимин отпустил Клер, отпрянул. Повернулся к Лолите, оскалился.

– Ах ты, оса! – прорычал он. – Сколько раз я хотел разорвать тебя пополам!

Он кинулся на Лолиту. А Клер бросилась на него сзади, схватив за остатки разорванной сорочки. Но разве она могла удержать того, кто сейчас был в его теле?

Выстрел!

Лолита Флорес Кончита Диана нажала на курок снова.

И попала!

Голова Гедимина, в которую угодила пуля, лопнула, словно орех, обдав их брызгами горячей крови.

Глава 29
Братья

Все, что происходило после выстрела, Клер помнила одновременно и очень ясно, и смутно. Калейдоскоп пятен – темных, серых, черных, голоса, вопросы, истерический плач Лолиты, крики ужаса и удивления, конский топот, причитания попадьи, шепот, восклицания и опять вопросы, вопросы…

Лица деревенских мужиков и зареченского старосты, когда они увидели… Их остановила на лесной дороге попадья – они мирно ехали из Заречья на мельницу, причем все были «поддамши».

Клер, держась из последних сил, обнимая рыдающую Лолиту, попросила старосту немедленно послать за генералом Комаровским в поместье Николина Гора. Разыскать в окрестностях Заречья и церкви Успения барыню Юлию Борисовну и управляющего Гамбса. Мужики выпрягли лошадей из телег, груженных мешками, и разъехались гонцами-горевестниками.

Солнце слепило Клер, но она была как во тьме. Образы-фантомы выплывали из тьмы, и порой было трудно различить реальность и обрывки видений.

Бледное лицо Юлии…

Взволнованное лицо Гамбса…

Испуганные лица гувернанток, которые ничего не понимали…

Юлию и других посыльный встретил прямо на дороге у церкви Успения, сообщил сбивчиво, и подруга примчалась к Клер раньше Комаровского. Она как полководец оглядела «поле битвы» и спросила очень спокойно: что произошло? И Клер коротко ей рассказала.

Она потом часто вспоминала, как они сидели в траве – Гамбс осматривал тело Гедимина, расспрашивал попадью, а Юлия, словно орлица, распустив пышные юбки, расправив руки, как крылья, обнимала и Клер, и девочку, крепко прижимала их к себе, шепча, успокаивая, уговаривая, что все, все, все позади…

Все позади, Клер…

Малиновка моя… my Robin…

Клер оборачивалась и глядела туда, где лежал он с простреленной головой, но Юлия чуть ли не силой поворачивала ее к себе – нет, нет, не смотри, не надо, и еще крепче стискивала ее в своих объятиях.

Как он за миг до смерти…

Клер все терла свои губы тыльной стороной ладони, но вкус его предсмертного поцелуя горел на ее устах. И она все спрашивала себя – кто же поцеловал меня так? Гедимин?

Когда прискакал Евграф Комаровский – его гонец встретил на полпути из Николиной Горы к церкви Успения, потому что Комаровский, услышав имя человека, которому Карсавин некогда подарил панчангатти, сразу погнал коня к церкви, надеясь перехватить того, кто ему был так нужен именно там – так вот, когда появился Комаровский, Юлия сразу оставила Клер, поднялась с травы, забрала рыдающую Лолиту-Диану и повела ее к экипажу. Она находилась при ней безотлучно, пресекая разом все расспросы и горестные причитания старух-гувернанток.

Евграф Комаровский сначала все осмотрел сам – труп, пистолет, вмятины на земле у кустов бузины, брошенную на кусты венгерку Гедимина, раздавленную маску из бересты со сломанными ветками-рогами. Он проверил, остались ли пули и порох в пистолете. Нашел вороную лошадь Гедимина – она была привязана к березе чуть поодаль, в подлеске у дороги. Проверил его седельные сумки.

Затем он вернулся к Клер и тоже сел рядом с ней в траву.

– Новый Актеон, – объявил он. – Так его звал в отрочестве Арсений Карсавин. Эта оленья маска не из гроба. Он сделал себе свою собственную. И возил ее в седельной сумке: я кору нашел и обломанные части веток, маска не влезала в сумку, оттого и рога обломились, и сама она треснула по швам. Клер, теперь расскажите мне все.

И Клер ему все рассказала. Правду. Но одну вещь – возможно, самую главную – она все же утаила от него.

– Девочка его убила, а вы только ранили. И девочка стреляла в вас? – уточнил он, выслушав.

– Она была в исступлении. А когда стреляла в него, она защищалась. Я тоже защищалась, когда стреляла в него. – Клер понимала – он сейчас спрашивает и действует как командир Корпуса внутренней стражи, лицо официальное. И наверное, это правильно. Но… его поддержка в такой ситуации ей бы, конечно, не помешала, напротив… Она была бы очень уместна и… Клер облекала все свои думы нарочито в такие чисто английские сдержанные выражения – словно в прокрустово ложе условностей.

– Значит, он признался вам в нападениях на женщин, в убийствах Карсавина тринадцать лет назад, его лакеев и стряпчего, кухарки и Аглаи?

– Нет, он мне поклялся, что стряпчего и девушку не убивал. В остальном он признался – девочка и попадья это тоже слышали, спросите у них, Евграф Федоттчч.

– Мне ваших слов достаточно. – Он смотрел на нее. – Клер, я себе простить не могу, что оставил вас в Успенском. Что заставил пройти через все это одну. Страшно подумать, чем все могло закончиться…

– Но то, что вы узнали от сына Темного, тоже очень важно.

– Хрюнов заявил, что панчангатти Карсавин подарил Гедимину, который сначала, еще подростком, украл у него кинжал из дома. Важная улика, свидетельствующая о том, что Гедимин убил также стряпчего и его семью. Панчангатти мы ведь на месте их убийства нашли.

– Он сказал мне – нет. И требовал ему поверить.

– И вы ему верите, Клер?

Она молчала. То, что она утаила от него, сковывало ее уста.

– Гедимин про панчангатти не упоминал, – сказала она тихо. – Он говорил про нож, топор… Хотя под ножом он мог подразумевать индийский кинжал. Его название панчангатти ведь так трудно запоминается.

– Да, разумное объяснение. Но мы пока все это оставим. Клер, вы сейчас отправитесь домой. Для вас на сегодня достаточно. Я останусь здесь – тут еще немало формальностей предстоит, мои стражники с офицером прибудут вот-вот. Гамбс и Юлия проводят вас и девочку. Но сначала я с ней коротко переговорю, – Евграф Комаровский поднялся, наклонился и сам очень бережно поднял обессиленную Клер, повел ее к экипажу, где Юлия охраняла рыдающую Лолиту-Диану.

Он усадил Клер в экипаж и обратился к девочке.

– Не плачьте, мадемуазель, поговорите со мной, пожалуйста, – попросил он мягким отеческим тоном по-французски.

Зареванная Лолита глянула на него – личико ее распухло от слез, белила и румяна, которыми она пользовалась, стекали по щекам – грим, смытый слезами. Клер видела, какая она юная… маленькая…

– Мадемуазель, когда вы оставались наедине с ним, он делал что-то предосудительное? Целовал вас, уводил в укромные места сада, пытался вас ласкать, трогать?

Девочка снова горько заплакала.

– Мы никогда не оставляли их наедине! – воскликнули в один голос старухи-гувернантки. – Мы всегда строго соблюдали все инструкции ее испанских опекунов!

– Он был болен, понимаешь. – Комаровский вновь обратился к девочке уже на «ты». – Порой это был вовсе не он, так его болезнь проявлялась. Безумие. Ты постарайся как можно скорее его забыть, хорошо?

– О моя любовь! – Двенадцатилетняя Лолита Флорес Кончита Диана выкрикнула это тоном страстно влюбленной женщины. – О прости меня, мой единственный! Мой любимый Гедимин! Я не хотела! Но зачем, зачем ты так со мной сам поступил?!

– Все. Ладно. – Евграф Комаровский выпрямился и обратился к гувернанткам: – Я запрещаю вам властью, данной мне государем, обсуждать с девочкой сию тему и расспрашивать ее, теша ваше женское любопытство. Вам ясно, синьориты? Ее опекунам я напишу лично. Вот что бывает, когда ребенка раньше времени начинают впутывать во взрослые – пусть и важные – матримониальные брачные дела.

Они покинули тот светлый, солнечный, но такой темный березняк, оставив Комаровского делать то, что предписывали ему долг и обязанности командира Корпуса внутренней стражи.

По пути они разделились. Юлия отправилась с Лолитой и гувернантками в Ново-Огарево, по ее мнению, двенадцатилетнюю девочку-убийцу пока нельзя было оставлять одну. И Клер с ней согласилась. А Гамбс настаивал, чтобы в Ново-Огарево вызвали уездного лекаря – пусть даст девочке успокоительного, а лучше снотворного.

Сам Гамбс поехал с Клер в Иславское. Он провожал ее и хотел подготовиться к осмотру тела Гедимина, когда Комаровский его об этом попросит. Они довезли до дома у церкви и попадью, Гамбс уговаривал и ее сходить к уездному лекарю, не откладывая – по женским делам.

Евграф Комаровский, разобравшись на месте происшествия, оставив там стражников и офицера, поехал в Успенское.

Он хотел переговорить с Павлом Черветинским лично.

Он желал от него добиться полной правды о его брате – Новом Актеоне.

По пути в Успенское он убедился, что новости и слухи уже переполнили Одинцовский уезд. По сельской улице мчался табун крестьянских тощих лошаденок – гривы в репьях, погоняемый сидевшими верхом оборванными деревенскими пацанами, кричавшими истошно, как глашатаи: «Душегуба-убивца поймали!»

Возле барского дома в Успенском собралась целая толпа мужиков – они возбужденно гудели, переговаривались. В толпе мелькал Захар Сукин. Прежде чем зайти в дом, Евграф Комаровский подозвал его и послал срочно в Одинцово – в присутствие за дополнительными силами внутренней стражи: история с поджогом имения в подобных условиях могла повториться, а такого он допустить не мог.

В зале со стола были убраны скатерть и фуршетные закуски, а вместо них со свечой в сложенных на груди руках лежал мертвый хозяин дома Антоний Черветинский. В его изголовье священник тихо читал молитву. Комаровский поразился – выходит, Гедимин все же позвал попа к отцу, а потом, на обратном пути на лесной дороге, напал на попадью. Знает ли священник, каким испытаниям подверглась его жена? Если он уже слышал то, что принесла в Успенское молва, отчего не бросает свой псалтырь и не бежит из этого дома прочь?

Павла Черветинского он застал в кабинете – дверь была не заперта, слуг никого. Павел в мятой рубашке без фрака сидел за столом. В руке он держал миниатюру – портрет Гедимина в детском возрасте.

– Ваш младший брат мертв, Павел. Его застрелила невеста, когда он пытался ее убить. Мной получены неопровержимые улики того, что ваш брат Гедимин и есть тот самый человек, который нападал и насиловал женщин в здешней округе и совершил три убийства с разницей в тринадцать лет. Он сам в этом признался при свидетелях.

Павел смотрел на миниатюру, пятна псориаза на его лбу наливались алым.

– Так торжествуйте, генерал, виват! – ответил он. – Еще одна блестящая веха в вашей карьере. Такое громкое дело. Под занавес. Что называется, уйти красиво.

– У меня к вам вопросы – вы знали, что творил ваш брат Гедимин? Мне нужен честный ответ. Ответ воина и офицера. Ответ героя войны.

– Нет, не знал.

– Трудно в это поверить.

– Воля ваша, генерал. – Павел убрал миниатюру в стол. – Я не подозревал, что это он. Вы же видели его. Какие изнасилования?! Он же воплощение мужской красоты. Он был прекрасен, как бог. Разве такие насильники? Да здесь в нашей округе половина подозревала меня в нападениях. – Он обернулся к Комаровскому. – С моей корявой мордой бабы ведь со мной не ложатся, только за деньги. Вы наверняка и сами меня примеряли к роли насильника и убийцы. Потому что я урод. А Гедимин…

– Вы знали, что он болен сифилисом в последней стадии?

– Сначала не знал, он долго все скрывал, даже от меня. Потом он мне признался. Он у вашего друга Гамбса просил лекарство… ртуть… Я настаивал, чтобы он съездил в Москву, лекарям там показался, он все откладывал, стыдился. Я не знал, насколько все это у него зашло далеко.

– История в здешних местах повторяется – Карсавин был сифилитик, а теперь ваш брат. Гедимин. Он признался при свидетелях, что именно он убил Темного. В свои пятнадцать лет. Он сказал, что Карсавин бил его, истязал и надругался над ним. Это была месть в ответ на боль.

– А если даже и так? – Глаза Павла сверкнули. – Если и правда он его прикончил? Да ему памятник надо поставить за то, что он убил Карсавина, эту мразь! Я его сам ненавидел в детстве. И не месть то была, а защита! Если бы вы знали, что тут у нас творилось в двенадцатом году зимой – Гедимин подрос, стал очень красив, и Карсавин, подонок, его словно заново увидел и воспылал к нему… Но он же был полный импотент, поэтому отца нашего такие его притязания не возмутили – к тому же Карсавин ему всего наобещал… Мной он, к счастью, брезговал, ему противно было видеть мою коросту. А думаете, отчего у меня псориаз? Я родился с ним, но потом как-то все очистилось, зажило… А в двенадцатом году, когда начался весь этот ад, я покрылся паршой чуть ли не с ног до головы от нервов, от страха и отчаянного бессилия защитить брата… Мы с ним в июле хотели на войну вместе из дома бежать. Но я был с малых лет приписан к гусарскому полку. А он нет, поэтому я сказал ему: дело в считаных днях – я еду в полк, устраиваюсь, говорю с командиром и забираю в полк тебя к себе. А отец об этом узнал, слуги нас подслушали – он запер Гедимина в подвале! Он перехватывал мои письма к нему… А потом я был под Смоленском в сражении ранен, наши войска отступали, все смешалось. Я не знал, что дома творится – как мой брат Гедимин, что с ним. Бонапарт в Москву вошел, а я перевелся из гусарского полка в партизаны к полковнику Фигнеру. Я все искал момент, чтобы домой заехать хоть ненадолго, забрать брата. Но мы воевали в других уездах. А потом Бонапарта погнали в шею, и Фигнер с отрядом шел за Великой армией по пятам. Я попал домой только в мае, когда с Карсавиным было уже кончено. А Гедимин о тех днях со мной больше никогда не заговаривал.

– Ваш брат и жертва, и убийца, – сказал Евграф Комаровский. – В отношении Карсавина, доведись мне тогда все расследовать, я бы, может, сам глаза закрыл. Собаке – собачья смерть. Но Гедимин убил других. Он отправился за священником для умирающего отца, а потом в припадке похоти изнасиловал и едва не убил его жену! До какой степени он дошел в своем извращенном безумии, когда, подобно своему мучителю, надевал на себя оленью маску с рогами!

– Нет, он не мог! Какая маска?!

– Вот эта. – Комаровский достал из седельной сумки, которую забрал с собой в дом, треснувшую маску из бересты и швырнул ее на ковер к ногам Павла.

Тот смотрел на нее. Потом закрыл глаза.

– Здешние будут теперь болтать, что Темный в него вселился, Темный надел его шкуру на себя, – произнес он с истерическим смешком.

– Зимой четырнадцатого года, когда в лесу ваш брат убил лакеев Карсавина Соловья и Зефира, вы находились в имении?

– Зимой да, я уже вышел в отставку, покинул армию. Приходил в себя после войны.

– Вашему брату было шестнадцать лет, а лакеев он прикончил с неимоверной изощренной жестокостью.

– А я на войне французов убивал – штыком в брюхо, а был немногим его старше. Что вы хотите сказать мне, граф? Что мой брат Гедимин – чудовище? Так мы с ним дома у Карсавина такого насмотрелись, что…

– В оранжерее в Горках?

– Нет. В оранжерею отец нас не водил. Но и в павильоне у пруда много чего бывало – в прекрасных декорациях русской копии парка Картезе.

– Как вы жили с таким отцом здесь, в Успенском?

– Так и жили. Отцов ведь не выбирают. – Павел отвернулся. – Он попросил у нас… то есть у Гедимина прощения за все прошлое.

– Сейчас? Перед смертью? – Комаровский нахмурился.

– Нет. Год назад. В ту ночь, когда у него случился удар. Он не Темного тогда колдовством, как царь Саул, вызывал в кабинете, как доложил вам мой дурак-лакей. Он там рыдал, взаперти, потому что Гедимин отказался его простить. А когда он вышел, у него от волнений случился удар, и он свалился с лестницы.

– Но лакей слышал, как он кричал: Темный здесь!

– Он же упоминал Карсавина в разговоре с нами, когда просил прощения. Темный незримо витал тогда над нами всеми, его проклятый дух…

– Эта вещь вам знакома? Панчангатти. – Комаровский достал из седельной сумки сверток и начал его медленно разворачивать.

– Мадемуазель Клер Клермонт уже упоминала это слово, я понятия не имею… Черт возьми, да! Этот кинжал мне знаком! – Павел воззрился на панчангатти.

– Видели его прежде?

– Да. Только почему панчангатти? Какой еще панчангатти? Это персидский нож.

– Индийский, оружие племени кургов. – Комаровский блеснул знаниями, полученными от Клер. – И зовется он правильно так. Где вы его видели?

– У Карсавина в доме, висел на стене в коллекции оружия.

– А где еще?

– А в чем дело?

– Этим панчангатти всего несколько дней назад был убит стряпчий Петухов, я вытащил его из тела. Так у кого еще вы видели сей кинжал?

Павел молчал.

– Гедимин получил его в подарок от Карсавина, а до этого украл, – заявил сам Комаровский, так и не дождавшись ответа. – И вы это тоже не знали? Да неужели?

– Да это было в июне двенадцатого года! – воскликнул Павел. – Он не украл… просто взял сначала, мальчишка ведь… а это оружие… А потом получил персидский кинжал в подарок. Карсавин делал все, чтобы Гедимина очаровать, задобрить, поэтому подарил ему персидский нож.

– И кинжал все эти годы был у вашего брата, здесь, в вашем доме?

– Да нет! Я никогда его с тех пор в доме не видел. Я понятия не имею, куда он его дел, он говорил мне как-то уже потом, что потерял. Откуда я знаю, ведь была война, столько всего случилось. Может, он его не потерял, а у него украли?

– Вашему мертвому брату уже все равно. Зачем вы его так неуклюже выгораживаете передо мной?

– Потому что я его любил, – ответил Павел. – И люблю сейчас. Несмотря ни на что. Ни на какие ваши обвинения. Он был единственным родным мне человеком. У меня сейчас чувство, словно от меня по живому кусок отрезали… И вокруг меня только тьма и собачьи и свиные рыла, ни одного человеческого лица… Я вам больше скажу – если бы я знал – я бы никогда его вам, жандармам, не выдал. Я бы ему помог сбежать от вас. Увез бы его за границу, продал бы те крохи, что остались от нашего состояния, и увез бы, вырвал из оков и темниц. А ежели бы мне судьба выпала оказаться дома, когда Темный его истязал и пытал в павильоне, в котором сейчас обитаете вы, генерал, я бы сам Темного… эту мразь задушил бы голыми руками, зубами бы загрыз – за брата Гедимина. Да и лакеев бы его сук… прихлебателей… тоже… Я с французами пленными не церемонился в отряде, потому что они враги мои были… А Карсавин – он хуже врага, он…

– И на крестьянок бедных тоже бы ему в нападениях потворствовали, скрывали бы его дела? И убийство девушки скрыли бы от нас, и ее отца-старика, и ни в чем не повинной кухарки?

Павел Черветинский резко встал из-за стола и вышел вон из кабинета, даже не спросив, закончен ли допрос его или нет.

Когда Евграф Комаровский покидал этот дом мертвецов, он увидел Павла в зале возле лежащего на столе отца. Павел монотонно читал псалтырь над покойником. А священника давно и след простыл.