Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Он вспомнил тот давний ноябрьский день в венгерских горах, когда вместе с корчмарем-евреем шел по следу убийцы семьи ростовщика, переходя от сарая к сараю, осматривая соломенные крыши, деревья, вязы, дубы, углубляясь в тот старый, словно заколдованный лес.

Тот день он не забывал никогда на протяжении всей своей последующей жизни. Венгры, как и здешние крестьяне, были напуганы до смерти, они тоже болтали невесть что про какое-то чудовище, про Того, кто приходит ночью. Когда он услышал то же самое имя в трактире в Барвихе из уст гулящей бабы, оно поразило его несказанно и заставило вновь вспомнить и переосмыслить те давние события. Тогда в молодости он уверил себя, будто все, что случилось в доме еврея-ростовщика, – искусная и ловкая инсценировка, маскирующая грабеж и расправу над еврейской семьей, возможно, из-за ненависти, которую питали к евреям местные горцы. Он вспомнил, как искал тому доказательства и находил их, осматривая дом и пытаясь понять, как убийца в него проник, не оставив следов на снегу. И версия, которую он себе построил, выглядела вроде как убедительной.

Но потом он никак не мог отделаться от чувства, что упустил во всей картине, открывшейся перед ним в долине у виноградников и в лесу, нечто весьма важное. Возможно, самое главное.

Некая деталь не давала ему покоя. Он только никак не мог облечь ее в слова, вспомнить…

И вот в барвихинском трактире, услышав вновь это имя – Тот, кто приходит ночью, – он вдруг в миг единый все вспомнил.

И понял, что же в той венгерской картине было не так. Неправильно. Невозможно.

Они с корчмарем углублялись в лес. Он, Комаровский, осматривал старые вязы, решив, что именно по их ветвям, прыгая с дерева на дерево, пробирался к дому ростовщика безжалостный и умный убийца. На ветвях некоторых деревьев и правда не было снега, словно его стрясли с них при прыжке. Однако на других деревьях снег лежал, и он выглядел не тронутым с начала снегопада.

От последнего такого дерева начинались следы в снегу, ведущие в чащу леса. И он, Комаровский, хотел двинуться по ним, чтобы дойти до старого аббатства. Его спутника-корчмаря это страшно напугало.

Но только ли это его решение породило в сердце корчмаря ужас?

Или было что-то еще? На что сам Комаровский в тот горячий миг погони не обратил внимания? Нечто, тайной занозой засевшее в его памяти. И лишь спустя много-много лет уже здесь напомнившее о себе? Он словно открыл для себя некий важный факт заново.

Дело в том, что от дерева в лесу цепочка следов – глубоких, вдавленных в снег, очень крупных и нечетких – вела в чащу, прочь от дома еврея-ростовщика.

Это была всего одна цепочка следов – прочь.

Но куда ни кинь взгляд, вокруг тех вязов, что вроде как составляли естественный мост между лесом и домом, не было ни единого следа, который вел бы из чащи к этим самым деревьям!

И этого Евграф Комаровский объяснить не мог.

Если кто-то воспользовался деревьями как средством маскировки своего продвижения к дому, перепрыгивая с кроны на крону, он должен был как-то к этим деревьям подойти, а значит, оставить возле них свои следы.

Но следов на снегу туда не было. Он видел только обратные следы.

Обозначить для себя лично и объяснить четко и ясно словами связь, которую имело то давнее венгерское происшествие и эта странная могила на заброшенном кладбище, Евграф Комаровский тоже был не способен. Если бы он сейчас начал делиться своими сомнениями с Клер, она бы ничего не поняла, и не дай бог еще сочла бы его самого суеверным.

Нет, чтобы раз и навсегда избавиться от сомнений, неясных глухих подозрений и страхов, чтобы убедиться самому – он должен вскрыть могилу Темного и взглянуть на его труп.

– За дело, снимите крышку с саркофага, – приказал он своим стражникам.

Но те испуганно переглянулись и не двинулись с места, возможно, впервые не подчиняясь генеральскому приказу. А толпа крестьян уже голосила, умоляя и заклиная. Староста снова бухнулся на колени и, когда Комаровский сам один направился в склеп, буквально вцепился как клещ в его охотничьи сапоги. Евграф Комаровский очень осторожно освободился из старческой хватки, отодвинул старосту и вошел в часовню. Под его сапогами хрустели мертвые насекомые, которых на каменном полу словно еще прибавилось.

Он оглянулся – крестьяне приблизились к часовне, но внутрь никто не заходил. Только Клер и Гамбс стояли на ее пороге. Комаровский снял свой редингот, отдал его Гамбсу, засучил рукава белой рубашки и примерился – каменная крышка саркофага выглядела толстой и очень тяжелой.

Он больше не просил никого помочь ему в этом деле. Сам уперся руками в крышку и, напрягая мышцы, начал медленно двигать ее вбок.

Камень заскрежетал. Даже могучему Комаровскому это давалось с трудом, но он не отступал.

Крышка медленно сползала, открывая темную щель, что все ширилась, ширилась…

Крестьяне завыли, заскулили от ужаса. Некоторые опрометью бросились прочь с кладбища, но другие остались.

Комаровский толкнул камень изо всех сил, толстая крышка под собственным весом сдвинулась, перевесилась и встала на ребро, ударившись о стену саркофага.

Он заглянул в него и едва не отпрянул. Но справился с собой.

Внутри каменного гроба – гора мертвых червей.

Комаровский сначала подумал, что только они там и есть, а потом увидел в груде дохлых насекомых…

– О боже, – прошептала Клер, она тоже подошла к саркофагу.

Под покровом червей, словно под погребальным пологом, покоилась нетленная мумия мужчины с изуродованным ликом, облаченная в бархатный черный камзол, расшитый серебром – костюм явно немодного покроя в 1813 году.

Труп не сгнил и не рассыпался в прах, тело мумифицировалось.

Но это было еще не все.

Среди дохлых червей в ногах трупа лежала маска из бересты, похожая формой на морду оленя с прорезями для глаз. Рога маски оленя были сделаны из сухих ветвей. На ветвях извивались живые красные черви. Они выползали из глаз берестяной маски и валились в груду своих мертвых собратьев на дно саркофага.

– Тело в гробу, что и требовалось доказать, – хрипло объявил Комаровский, хотя… он ожидал увидеть обычный истлевший труп, а не эти странные пугающие мощи в камзоле среди груды червей. – Можете все сами убедиться и…

За стенами часовни послышался шум – стук колес, лошадь испуганно заржала, захрапела, раздались истошные крики:

– Прочь с дороги! Прочь!

И в часовню ворвался Пьер Хрюнов, облаченный уже не в атласный халат, а в дорожное платье, пребывающее, однако, в сильном беспорядке, словно он одевался в великой спешке. Да и сам толстяк Хрюнов был белый, как полотно, в полном смятении чувств.

– Что вы делаете, граф?! – заорал он на Комаровского. – Как вы посмели вскрыть могилу? Кто вам позволил?

– Властью, данной мне государем как командиру Корпуса внутренней стражи, в целях розыска и дознания я вправе производить подобные действия, если на то не имеется возражений ближайших родственников покойного, – отчеканил Комаровский. – Как я выяснил, таковых у Арсения Карсавина не имелось, а вы, мсье Пьер, никакой ему не родич, как сами мне в том признались.

– Прочь! Не сметь его трогать! – Хрюнов бросился к саркофагу, упал на колени. – О нет… нет… Я не дам, я не позволю… Я умру здесь, как пес, у твоей могилы, но не дам издеваться, костьми лягу…

Он погрузил свои руки в дохлых червей, обнял ноги мумии и, наклонившись, буквально приник, прижался к ним своим толстым бледным лицом, что-то шепча, словно умоляя или успокаивая мертвеца… или прося у него прощения…

Клер увиденное потрясло.

Особенно ее поразило лицо Хрюнова. Как оно изменилось! Он представлял сейчас разительный контраст с полукомичным типом – изобретателем корсетов от рукоблудства.

Она подумала – вот здесь он настоящий. И он страшен…

– Когда закончите лобызать стопы своему батюшке, – холодно объявил Евграф Комаровский, – ответите мне правдиво на вопросы, от которых вы уклонились во время нашей прошлой беседы.

– Я вам ничего не скажу! Не дождетесь! – Пьер Хрюнов обернулся, по его толстым щекам текли слезы. – Как вы могли… как вы посмели потревожить его прах… Мой драгоценный… любимый… мое сокровище. – Он снова приник к мумии Темного. – Я не дам тебя на поругание, я не позволю им… я клянусь тебе, как и раньше обещал… Пошли все вон отсюда! Это моя земля! Я здесь хозяин! Часовня и могила на моей земле! Вы не смеете здесь распоряжаться! Творить бесчинства и надругательства над прахом усопшего!

– Что означает оленья маска из бересты с рогами? – спросил Евграф Комаровский. – Зачем вы, когда хоронили своего отца, положили ее в его гроб?

Но Пьер Хрюнов не ответил ему. Он все бормотал тихо, обращаясь к мумии, гладил ноги трупа, окунаясь в море дохлых червей, касался сухих корявых веток, имитировавших рога.

Клер поняла, что он близок к истерике и они от него толка сейчас не добьются.

В сумрачный склеп вновь заглянуло закатное солнце – как и в первое их посещение. И гроб с червями и трупом в черном камзоле потонул во мраке, а вот статуя Актеона купалась в оранжевом закатном свете.

Каменный Темный смотрел прямо на Клер.

Глава 19
Логово

– Мадемуазель Клер, я сейчас отвезу вас с Христофором Бонифатьевичем назад, в Иславское, – объявил Евграф Комаровский, когда они оставили Его Темную Светлость Пьера Хрюнова подобно псу сторожить останки своего отца в склепе. – А сам поеду по одному неотложному делу.

– Солнце садится, – заметила Клер, глядя на багровый умирающий закат. – Вам обязательно ехать по вашему делу сейчас, на ночь глядя?

– Да, как только я отвезу вас обоих в имение. – Комаровский кивнул. – Жаль, Христофор Бонифатьевич не смог в саркофаге осмотреть останки Карсавина при помощи своих врачебных инструментов. Мумия прекрасно сохранилась, и мы бы имели представление, как именно он был убит. Лицо у него сильно изуродовано. И это не следы гниения, это раны.

– Я был крайне удивлен, что в столь жестких погодных условиях, при сырости и влаге, труп в таком хорошем состоянии, – заявил Гамбс. – В гробу целая куча червей, но труп ими не тронут, наоборот, его присутствие будто для них смертельно ядовито, и они дохнут тысячами.

Они втроем сели в экипаж, Комаровский – за кучера, уступив удобное место рядом с Клер немцу-управляющему.

– Евграф Федоттчч… Гренни. – Клер отчего-то испытывала сильнейшую тревогу в душе. – А куда вы поедете? Что за дело неотложное, которое не может подождать до утра?

– Я хочу взглянуть на его дом. – Комаровский обернулся. – На пепелище, на все, что осталось от дома Темного. Имение Горки рядом с селом Домантовским, насколько я понял из планов землеустройства и доклада моей стражи, порасспросившей крестьян. Земли Иславского и Горок граничат, Карсавин был ближайший сосед обер-прокурора Посникова, его земли как бы окружали Иславское, если учесть расположение прудов и павильона. Однако Посникову, единственному из соседей-помещиков, Карсавин в завещании наследства не отписал.

– Вы хотите отправиться один в его дом ночью? – воскликнула Клер. Она внезапно сильно испугалась – чего?

– Завтра у нас много других дел, мадемуазель Клер.

– Я поеду с вами. И герр Гамбс… Христофор Бонифатьевич. – Клер почти умоляла немца-управляющего. – Вы же сами убедились, там, в склепе, эта могила… она очень странная и… пугающая… Нет, нет, мы просто не можем отпустить графа туда одного ночью – в это логово!

– Мадемуазель Клер, нет нужды беспокоиться. – Комаровский остановил экипаж на дороге. – Вы устали, вам надо обоим отдохнуть, утром я вам все подробно расскажу.

– Вы словно хотите сами себе что-то доказать. – Клер волновалась все больше. – Или убедить себя в чем-то. Поэтому вы едете туда ночью один… И не хотите поделиться с нами своими сомнениями или подозрениями. Но это ладно, это как вам угодно. Но я не отпущу вас туда одного. Я поеду с вами в Горки. Не забывайте, вы безоружны. А у меня пистолет, и он, между прочим, теперь надежно заряжен.

Евграф Комаровский смотрел на нее так, что деликатный управляющий Гамбс открыл свой саквояж и начал рыться там, погрузившись в свое занятие с головой.

– И вы умеете стрелять из своего пистолета, – произнес Евграф Комаровский, улыбка его была мягкой и снова какой-то потерянной. – Я под вашей надежной защитой, Клер?

– Как и я под вашей, Гренни.

– А у меня, к счастью, как раз полный коробок новейших серных английских спичек. – Гамбс торжественно извлек из саквояжа серники. – И спирт в склянке. Быстро темнеет, когда доедем до Горок, сделаем факелы из подручных средств, чтобы освещать себе путь в этом, как вы метко выразились, логове.

До Горок доехали в августовских сумерках – на западе на линии горизонта опять словно в костре догорали багровые угли. Тучи душили закатный свет, и вся округа выглядела как дикий мрачный пейзаж на картине – заброшенные, заросшие ковылем поля, черный лес – или то был парк разоренного и сожженного имения Горки?

Миновали село Домантовское – когда-то богатое, торговое, оно превратилось в безлюдный призрак: завалившиеся избы, заросшие кустами дворы, сгнившие плетни. Ни огонька в черных окнах, ни души.

– Село принадлежало Карсавину, душ крепостных у него было немало, все они сгинули кто куда, – заметил Комаровский. – Новых охотников селиться в этом месте рядом с Горками, видимо, за все годы так и не нашлось.

Сразу за околицей въехали в лес-бурелом, затем началась длинная аллея. Совсем стемнело, даже луна пока еще не явила себя августовской ночи. И в этой кромешной темноте они достигли пепелища.

На фоне темного неба – черный силуэт сгоревшего дома, половина которого вообще лежала в руинах.

Они остановились, нашли две длинные сухие ветки, Гамбс достал из саквояжа корпию, что возил с собой в качестве бинтов, смочил спиртом из склянки, и они сделали два факела.

При их свете приблизились к сгоревшему жилищу Арсения Карсавина, подожженному дворней. За тринадцать лет пепелище даже не заросло травой – Клер видела выступающую из ночного мрака груду обугленных бревен и камней, месиво из штукатурки, лепнины, обломков мрамора. Они осторожно шли по пепелищу – Комаровский первым, освещая путь факелом.

Впереди высились руины с обрушившейся крышей. Часть стены охотничьего зала или гостиной.

Клер замерла. На участке стены все еще сохранились обугленные черные охотничьи трофеи, некогда украшавшие зал – морды-чучела мертвых оленей с ветвистыми рогами. Их было так много… А другие обугленные чучела валялись среди пепла и бревен – черные рога, словно корявые сучья…

Клер вспомнила, что рассказывал им Ваня – сын белошвейки – об увиденном им в зимнем лесу. О голове-чучеле оленя на ветвях дерева, где был повешен обезглавленный труп. Но та оленья голова от пожара не пострадала. Эти же в руинах зала превратились в головешки с рогами. Значит, то чучело не могли взять с пепелища…

– Здесь он жил, наш охотник Актеон, у которого не было Артемиды, – заметил Евграф Комаровский, водя факелом, чтобы лучше разглядеть руины зала. – Такое ощущение, что после давнего пожара все так и осталось, здесь никто не рылся в пепле в поисках несгоревшего добра, все так и бросили.

Он повел факелом в сторону, и что-то блеснуло в кронах темных деревьев – за помещичьим домом в глубине парка скрывалось еще какое-то строение. Они медленно через пепелище направились туда, шли среди деревьев по заросшей аллее. Тьма сгущалась.

Клер то и дело оборачивалась. Ей все казалось… словно кто-то смотрит ей в спину из лесной чащи. Она оглядывалась с замиранием сердца, готовая увидеть что угодно… Услышать хруст веток, как у беседки, тот хриплый вздох за спиной…

Она изо всех сил приказывала себе не праздновать труса, не поддаваться всеобщему темному мороку, что окутал окрестные места, однако после посещения склепа, после каменного гроба, полного червей, и его изуродованного лика она…

Нет, нет, нет! Она не поддастся! Все это вздор!

Они вышли к заброшенной, полуразрушенной оранжерее. Пожар ее не тронул. В свете факелов стал виден каркас высокого купола, где кое-где даже сохранились стекла. Медленно ступая, они вошли под своды оранжереи. Стены – решетчатый каркас и витражи из синего и зеленого стекла, изумрудные блики в свете факелов и буйство растений.

В заброшенной оранжерее цвели цветы, разрослись кусты, клубника оплела грядки, раскинув усы свои далеко на садовую дорожку. Растения, которым на ограниченном пространстве оранжереи было мало места, душили друг друга и тянулись вверх, вверх, к свету, вываливались зеленым потоком из выбитых оконных проемов, протискивались даже в трещины в стекле витражей.

– Так и прет здесь все из земли, как на дрожжах, – удивленно заметил Комаровский.

– Словно земля хорошо удобрена до сих пор. – Гамбс внимательно, через очки оглядывал оранжерею. – Я вижу здесь некоторые виды цветов, нехарактерные для здешних мест, оранжерейные, а вон смотрите, это же ананас! И мороз русский ему не помеха.

Освещая себе путь факелами, они достигли центра оранжереи и встали прямо под куполом. Небольшая площадка – в дальнем конце ее горой навалены сломанные деревянные то ли лавки, то ли ложа.

Клер подошла ближе – все поломано, но дерево крепкое, дуб темный. И на поверхности деревянной много еще более темных застарелых пятен и потеков. А к дереву прикреплены истлевшие от времени кожаные ремни, поручни-браслеты. И еще что-то громоздится за ними…

– Черт возьми, это дыба! – воскликнул Евграф Комаровский. – Пыточный инструмент. А это скамьи с ремнями для порки… И все кровью, въевшейся в дерево, залито… Что здесь творилось среди всей этой чертовой ботаники?!

Перешагивая через деревянный мусор, он приблизился к опрокинутому бюро из дорогого красного дерева – гнутые ножки его были сломаны. Однако крышка бюро, когда он попытался сдвинуть ее верх, оказалась заперта. Тогда ударом ноги он просто проломил ее, затем ударом кулака расширил пролом.

Они увидели внутри разрозненные листы бумаги. Комаровский доставал их – текст на французском…

Несчастная Жюстина должна была опасаться…

Среди листов попадались и гравюры – Комаровский глянул на них и тут же смял в кулаке, но Клер успела заметить – там были изображены голые люди в ужасных непристойных позах, дикая, разнузданная оргия, изощренный разврат.

– Роман «Жюстина» маркиза де Сада, ходивший в списках, – хрипло объявил Комаровский. – Вот что это такое, нелегальная печатная копия, он никогда не издавался. Я в Париже такие видел, маркиз уже сидел в тюрьме в те времена.

– Да, вот и титульный лист, – герр Гамбс наклонился к бюро и вытащил пачку бумаг. – Маркиз де Сад… Слышал я, что он был храбрым воякой в Семилетней войне, получил чин полковника. А затем его арестовали и едва не казнили по обвинению в изнасиловании женщин, а потом то и дело арестовывали за насилие, заключали в тюрьму, судили, он откупался и писал, писал…

– Я читал его. – Комаровский помолчал. – Всегда думал, следует ли считать и его настоящим писателем? Чему он учил? Абсолютной свободе, не скованной ни моралью, ни религией, ни законом. Мадемуазель Клер, как вам такая философия? Вашим друзьям Горди и Перси Шелли, атеистам и бунтарям, она была близка, не говоря уж о вашем отчиме – анархисте Годвине.

– Де Сад культивировал насилие и жестокость. Мои друзья и отчим исповедовали абсолютно другие идеалы свободы, Евграф Федоттчч, – парировала Клер.

– А разве свобода может быть разной? – усмехнулся Комаровский. – Она одна – либо есть в абсолюте, либо ее нет, раз ограничения.

– Что-то выпало, подождите. – Клер нагнулась и подняла с земли еще один листок – обрывок письма на французском, прочла вслух: – «Мой дорогой и бесценный друг Арсени, жаль, что вы так быстро покинули Париж. Здесь в якобинском гнезде происходят сейчас на моих глазах удивительные вещи, возможные лишь в нашу великую революционную эпоху торжества полной анархии. Вы, Арсени, не насладились ими в полной мере, но, возможно, вы вернетесь, и мы еще увидимся с вами, мой бесценный друг, и поговорим, как прежде, и предадимся сладким безумствам плоти… Моя пьеса „Соблазнитель“ имела грандиозный успех в театре, посылаю вам первый ее экземпляр с дарственной надписью. Вы всегда были самым тонким критиком, почитателем моих произведений. И вы же, Арсени, являлись самым любимым моим учеником. Возвращайтесь в Париж, наши возможности будут неограниченны – до меня дошли слухи, что меня в самом скором времени хотят назначить революционным комиссаром…»

– Пьесы маркиза де Сада ставились на сцене после того, как Бастилия пала и он получил свободу, – заметил Комаровский. – Кровь, смерть, казни, гильотина и театр каждый вечер, собиравший толпы зрителей, – я помню, я был в Париже в то время. Мы, весь дипломатический корпус, вместе с послом, чиновниками коллегии, их женами и детьми сидели, запершись в русском посольстве в осаде, ждали штурма и погрома каждую ночь. Из охраны был только я один, зеленый юнец-дипкурьер, да мои пистолеты и шпага…

– Арсений Карсавин водил знакомство с маркизом де Садом, это письмо тот написал ему. – Клер вручила ему обрывок письма. – На тех подпольных гравюрах из «Жюстины», что вы так быстро скомкали, те же самые орудия пыток и истязаний, что и здесь в оранжерее.

Евграф Комаровский высоко поднял свой факел.

– Это не просто оранжерея, – ответил он. – Как и Охотничий павильон, она была построена сначала, возможно, как парковое сооружение, но потом… здесь происходили вещи, не предназначенные для посторонних глаз. И да, Христофор Бонифатьевич… здесь все как-то подозрительно хорошо растет, словно земля была щедро удобрена… Как на кладбище. – Он о чем-то думал. – Мы сюда непременно еще вернемся при свете дня. Но сначала нам надо понять все конкретно и разобраться. Мне вчера документы пришли из жандармского архива. Я их лишь мельком смотрел, не вникая, в них подробности о расследовании убийства Карсавина. Завтра утром мы с вами их детально изучим.

– Почему завтра? – спросила Клер. – Сегодня. Как можно сейчас нам всем просто так отправиться спать, после того как мы побывали в его логове, здесь, и столько всего увидели важного для нашего собственного расследования, правда, герр Гамбс??

Комаровский и Гамбс переглянулись.

– Ваше желание – закон, мадемуазель Клер, – объявил Комаровский. – Сегодня так сегодня. Вся ночь у нас впереди.