Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Глава 27
Мертвые души

Добравшись до Николиной Горы, Евграф Комаровский спешился у гнезда Пьера Хрюнова, бросил поводья выскочившему из барского дома лакею, достал из седельной сумки панчангатти, сунул его за пояс сзади под редингот. Он прошел прямо в дом, без доклада, игнорируя переполох слуг, ударом ноги распахивая настежь все затворенные в анфиладе комнат двери. Его Темную Светлость он обнаружил в будуаре – Пьер Хрюнов, сам недавно вернувшийся из Успенского, переодевался: он скинул свой фрак, но в розовый атласный халат облачиться еще не успел, оставаясь в кружевной рубашке и панталонах на широких подтяжках.

– Чем обязан, граф? Вы… вы что?! Вы что себе позволяете?!

Он завизжал так, когда Комаровский, подойдя, схватил его за шиворот и рявкнул:

– Раздевайтесь!

– Вы в своем уме?! Как вы смеете так со мной… князем… столбовым дворянином обращаться? Да я государю напишу жалобу! Я вас в порошок сотру!

– Может, на дуэль меня еще вызовете? Раздевайтесь, кому сказал! Спину мне покажите свою!

– Я противник дуэлей! – орал Пьер Хрюнов, отбиваясь. – С вами стреляться?! Да вы, говорят, в туз из пистолета с семи саженей… а я человек не военный!! Слуги! На помощь! Караул! Вашего господина убивают!!

Дверь будуара открылась, и возникли, словно трое из ларца, мужики Андрон, Агафон и Никита – они до сих пор щеголяли в корсетах от рукоблудства, изобретенных Хрюновым. Агафон, вооруженный дубиной, сразу попер на Евграфа Комаровского – замахнулся и…

Комаровский отшвырнул от себя Хрюнова, повернулся, отбил дубину правой рукой, а левой нанес удар в челюсть – Агафон вышиб спиной окно будуара, вылетел на улицу и шлепнулся на газон. Завидев это, Андрон повернулся спиной и моментально убежал, голося «караул». А Никита бухнулся Комаровскому в ноги, стукаясь лбом об пол, истово ухая, как филин:

– Государьбатюшкагенералграфвашесительтссство!!! Не вели казнить, вели слово молвить! Если он, барин наш, супротив царя что удумал, то мы ни-ни! Подневольные мы, но не по пути нам с ним, супостатом, либералом, крамольником, змеем подколодным!

– Пошел вон, дурак! – приказал ему Евграф Комаровский, и Никита на карачках убрался из будуара.

Евграф Комаровский поднял с ковра сучившего ногами Пьера Хрюнова, который тщетно пытался спрятаться под широкую кровать – живот ему мешал, рванул на нем кружевную рубашку, обнажая спину и грудь.

Вся кожа Его Темной Светлости была исполосована застарелыми зажившими рубцами от ударов плетью и палками, шрамы были и на жирных плечах, и на руках.

– На каторгу пойдешшшььь за это, сссволочччь, – отбросив все церемонии, прошипел Пьер Хрюнов, прожигая Комаровского ненавидящим взглядом. – Засужу тебя, никаких денег не пожалею, засужу… Или того хуже… Смотри, твое сиятельство, как бы не заступился за меня кое-кто…

– Кто? Отец твой Темный? – Евграф Комаровский шарахнул его о стену будуара. – А ты ведь сказал мне, что не его сын. Что это все вздор и суеверия местных. Отрекся от папаши!

– Ну сссмотррриии, погоди… получишь сссвое, – Пьер Хрюнов шипел и точно как «змей подколодный».

– Одно дело, когда у местных крестьян задница порота, а другое дело, когда и у господ тоже. Наследственная память о батогах, да, Петруша? – Евграф Комаровский приблизил к нему лицо свое, сгребая за грудки, за лоскуты рубахи. – Это твой папа так тебя плетьми угощал? Там, в оранжерее, да? Ты ведь там часто бывал с ним, чему он тебя там учил, что показывал? Ты смотрел вместе с ним, как они умирают от истязаний, как их потом закапывают в землю, словно падаль… Ты все это видел, ты сам в том зверстве участвовал?

– Нет! Я только наблюдал и… Тебе этого не понять. Ты именуешь все это зверством, а для нас с отцом то был просто иной взгляд на жизнь, на смерть, через призму страданий и боли! Он… мой отец, он их всех безумно любил! – выкрикнул страстно Пьер Хрюнов, и лицо его вдруг изменилось – злоба и ненависть словно испарились, лик просветлел, озаренный воспоминаниями. – Это высшее проявление любви, а не зверство! Он мне рассказывал – отроком над ним надругались жестоко сверстники в Шляхетском корпусе. И те страдания, что он претерпел ребенком, боль и унижение стали для него уроком и наваждением! Он сам был жертвой и никогда не мог того забыть. С тех самых пор он жаждал испытать страдания и боль снова и снова! Он терпел все муки наравне с теми, кого желал и хотел… Кого любил, кого обожал! И не грязная плотская связь то была, а полное единение духовное в страдании и боли, где палач и жертва менялись местами! Тебе такого понять не дано. То понимал маркиз де Сад, которого такие, как вы, объявили сумасшедшим извергом! И я! Я понимал своего отца! И я любил его! Я его боготворю до сих пор!

– И так любя на свой извращенный лад, ты его убил – в Охотничьем павильоне в мае тринадцатого года, – объявил Евграф Комаровский, отпуская Хрюнова, поразившись и словам Его Темной Светлости, и его виду – исступленному и одновременно просветленному, полубезумному, отличному от привычного, почти комичного образа изобретателя корсета от рукоблудства. – Эдип убил Актеона, потому что никакой Артемиды и в помине не было, да? Таким был ваш с отцом личный миф?

– Я его не убивал!

– Не лги! Ты только что сам почти признался в убийстве!

– Я не признавался! Ты опять ничего не понял, граф! Да я бы волосу не дал упасть с его головы! – воскликнул Пьер Хрюнов. – Если все они… другие… эти мертвые души чего-то всегда от него хотели – денег, блуда, распалявшего их похоть, оргий, веселья, вина, наследства, угодий, протекции при дворе, то я… я один был всегда на его стороне бескорыстно! Потому что он открыл мне такие вещи, о которых я сам грезил, но не смел даже решиться помыслить… А он освободил меня от условностей, сделал свободным человеком! Мы были вместе – он и я, и мы сами выбирали, к чему влечет наше сердце. Мы любили друг друга! Мы разделяли с ним все! Я бы умер за него!

– Ты не умер, ты убил его в павильоне. Возможно, ваша взаимная порка и пытки зашли слишком далеко, ты нож схватил и ударил его раз… еще… еще…

– Нет! Я не убивал отца!

– Тогда кто его убил? Не смей мне врать, что ты никого не подозреваешь!

– Байбак! Это он его убил. – На толстом лице Его Темной Светлости снова возникло очень сложное выражение. – Отец его любил как сына, он его воспитывал, но полукровка, он из чужих мест, он такой дикарь… Он не разделял… Он не остался с отцом, он сбежал в Петербург. Его карьера при дворе пошла в гору. Он имел большие амбиции. А отец… отец был уже смертельно болен, он утратил осторожность, слухи ползли по уезду… Могло все открыться. Если бы такое случилось и сюда прислали жандармов расследовать, как сделали при недавнем убийстве любовницы графа Аракчеева, то… Это был бы крах всей карьеры у нашего Байбака! Поэтому он решил убить моего отца – чтобы похоронить все разом, обезопасить свое будущее. Он обставил все в павильоне так, что это выглядело как оргия… Но это ложь! Это была инсценировка! Он и в лесу зимой, когда убил Соловушку с Зефиром, все запутал, чтобы отвести от себя подозрение. Соловушка с Зефиром наверняка догадались, так же как и я, возможно, шантажировали его! Угрожали! Он с ними расправился. Я тело своего отца сам обмывал – он ножом весь был изрезан, бедный, столько ран… А Байбак – он же с Кавказа, они там ножами друг друга полосуют!

– По-твоему, Байбак-Ачкасов убил и семью стряпчего?

– Да! Тот тоже мог догадаться, он был тертый калач!

– А чего же стряпчий столько лет ждал, не догадывался?

– Я не знаю, но… где два убийства, там и третье!

– А на женщин кто в округе нападает – тоже он? – спросил Комаровский.

Пьер Хрюнов молчал.

– Или это ты? Карсавинское отродье?

– Нет! Клянусь тебе памятью отца – не я!

– Что же ты, подозревая столько лет своего брата-приемыша в отцеубийстве, не отомстил ему за это?

– Я только тебе, граф, признаюсь, – прошипел Пьер Хрюнов. – Потому что и с тобой мы сейчас дошли в наших отношениях до некоего интимного духовного единения. Когда ты меня схватил сейчас… рубаху на мне драл, лапал меня… Я испытал такое чувство… Оно давно меня не посещало… Поэтому тебе, Евграф, я скажу чистую правду. – Пьер интимно понизил голос, его темные глаза-щелки, сверкавшие ранее, затуманились. – Я его хотел отравить. Я даже разные яды купил. Но потом… я решил – отец его сам накажет. Он уже начал его наказывать – отобрал у него то, что Байбак любил превыше всего на свете – власть и карьеру. То, как он теперь живет, никому не нужный и всеми забытый, для него хуже смерти… это такая мука… А отец знал толк в том, как муку продлить.

– Я не верю ни одному твоему слову, – ответил Евграф Комаровский. – Твой темный папаша был жестокий изверг, а ты лжец и притворщик.

– Ничего, скоро ты мне поверишь, – усмехнулся Пьер Хрюнов. – Смотри, граф… мой отец не даст меня в обиду. Когда он явится по твою душу…

– Что ты несешь?

– Темный уже здесь. Я охраняю его могилу в часовне, но там лишь мертвая пустая оболочка… кокон… как у тех насекомых, что сползаются туда на его зов… Я чую, как пес, его присутствие здесь. Я расстроен, что он явился во всем своем великолепии истинного облика не мне, его покорному любящему сыну, а этой глупой влюбленной девчонке Аглае той ночью… Почему он пришел к ней? Почему не ко мне? Отче, да услышь меня! – Пьер Хрюнов воздел руки, исполосованные плетьми, словно в мольбе. – Он в самом скором времени придет и к тебе, граф. Потому что ты его разгневал. Ты его оскорбил. Он порвет тебя на куски… А может, сдерет с тебя твою шкуру и оденет ее на себя, и в твоем обличье явится к ней… ты знаешь, о ком я… Кого ты любишь, граф… И в твоем облике развлечется с ней на свой лад, наслаждаясь ее криками и слезами… А ты ничего уже не сделаешь, не сможешь снова спасти ее, потому что станешь мертвой душой, обреченной вечно служить моему отцу – не в аду, нет! А в месте, которое он создал для себя сам, здесь, в нашем Одинцовском уезде. И нарек своим собственным раем.

Евграф Комаровский не стал с ним спорить – он достал панчангатти и приложил лезвие к его горлу.

Пьер Хрюнов потрясенно умолк, ожидая конца.

– Видел сей индийский ритуальный кинжал раньше, Петруша?

– Д-д-да… откуда он у тебя?

– Этим панчангатти зарезали стряпчего. Байбак-Ачкасов, которого ты только что обвинил в убийстве Арсения Карсавина, двух его лакеев и целой семьи, сказал мне, что кинжал принадлежал Карсавину и находился в его доме до пожара. Это правда или ложь?

– Правда… я сам видел его в коллекции отца… такая редкость.

– Поместье пожар уничтожил, коллекцию тоже, почему не сгорел кинжал, даже не обуглилась его рукоятка?

– Да потому что отец его еще раньше отдал… то есть подарил…

– Кому он его подарил? – Евграф Комаровский убрал смертоносное лезвие от горла Хрюнова. – Кому? Говори? Байбаку?

– Нет, не ему. Этому воришке… он ведь сначала украл его… снял тайком с ковра в кабинете… А отец догадался, но не рассердился, рассмеялся и сказал – дарю тебе, владей, мой новый Актеон, будет чем отбиваться от собак, когда они набросятся сворой… Это метафора была, конечно…

– Кому он подарил панчангатти? Кого назвал новым своим Актеоном?

Пьер Хрюнов поднялся на цыпочки и, дотянувшись до уха высокого Комаровского, прошептал ему имя.

Глава 28
Актеон – маска из бересты

Клер на своей лошади, Юлия Борисовна с управляющим Гамбсом в экипаже и гувернантки Лолиты в ландо медленно ехали по деревенской дороге из Успенского среди рощ и лугов. Лолита на пони кружила вокруг них, как оса, пришпоривая лошадку и оглядываясь назад. Она щебетала по-французски, обращаясь исключительно к Юлии: какой сегодня прекрасный день, мадам, жаль, что праздник так быстро закончился, я думала, будет бал… Клер она игнорировала, однако зорко поглядывала в ее сторону своими черными, как маслины, глазами, словно караулила каждое ее движение.

Юлия объявила, что они заедут в Заречье – в галантерейную лавку на берегу Москвы-реки. Туда обычно причаливали баржи с товаром из Москвы, и белошвейка Кошкина накануне прислала ей записку, что, мол, здешним купцам привезут лионский шелк, батист и голландское полотно. Она поедет смотреть товар, и не захочет ли барыня выбрать там что-то сама для пошива нижнего и постельного белья и скатертей для столовой. Когда об этом услышали гувернантки, они тоже изъявили желание ехать смотреть новинки в галантерейную лавку, и на развилке все повернули не в сторону Ново-Огарева, а велели кучеру править к Москве-реке.

Вокруг лавки и на причале возле барж кипела торговая суета, раскинулся целый базар. Юлия и гувернантки прошли прямо в лавку, куда, льстиво кланяясь в пояс, их зазывали хозяева-купцы. Клер спешилась, огляделась. Она потихоньку наловчилась снова обращаться с лошадью, это радовало, но ее тревожило другое – то, чему они стали свидетелями в доме Черветинских, и то, чем занят сейчас Евграф Комаровский. Клер думала о нем, причем так, как когда-то думала только о Байроне – не надо было нам с ним разлучаться… я должна быть рядом с ним сейчас, а он со мной…

Она строго решила разобраться сама с собой – что это вообще за мысли такие приходят ей в голову? Как вдруг из лавки вышла француженка – гувернантка мадемуазель Саркози.

– Вы не видели мадемуазель Лолиту? – спросила она с беспокойством. – Мы сейчас в лавке хватились, а ее нет.

Клер оглядела торжище на пристани – может, девочка возле торговцев леденцами и пряниками? Но Лолиты в ее полосатой амазонке – такой приметной – нигде не было видно. И пони ее пропал.

– Ее нигде нет! – из лавки семенила гувернантка-испанка мадемуазель Кастро. – Она снова убежала, ускакала куда-то! Сладу с ней нет. Где нам ее искать?

Из лавки показались Гамбс, Юлия и белошвейка.

– Девочка сбежала? Уехала? – Гамбс выглядел обеспокоенным. – Одна? Не надо было ее отпускать. Куда вы смотрели, фройляйн?

– Она все спрашивала меня, куда уехал Гедимин, – объявила Юлия. – Я от гостей слышала, он отправился за священником для отца. Самая ближайшая церковь здесь – храм Успения Пресвятой Богородицы между Успенским и Иславским. Наверное, это я виновата, девочка, возможно, поскакала туда, к своему нареченному жениху. Не стоит беспокоиться, Гедимин привезет ее назад.

– Сначала они должны встретиться, мадам, – парировал Гамбс. – Нет, дамы, так дело не пойдет, невозможно, чтобы ребенок сейчас здесь бродил в одиночку, пусть даже она и на пони верхом. Садитесь в экипажи, надо ее как можно скорее отыскать. И граф Комаровский так бы поступил, жаль, его нет сейчас с нами.

– Я верхом, я быстрее вас доберусь до церкви, – сказала Клер. – Юлия, а вы следуйте за мной.

Юлия показала ей дорогу, Клер оперлась ногой о плетень, подтянулась на руках и сама, без посторонней помощи села в свое дамское седло. На его луке болтался ее ридикюль. Она дернула поводья, стукнула лошадь в бок пяткой и…

С места в карьер!

Да, на таком скаку она, конечно, страшилась упасть с лошади, однако только погоняла ее – давай, давай же! Через луг, через поля, по берегу Москвы-реки.

Она увидела высокую белую шатровую колокольню церкви Успения и через десять минут была уже у ее дверей.

Церковь оказалась закрыта на замок. Клер гарцевала за оградой, осматривая церковный двор, поглядывая на иконы из византийской смальты над входом. Священника не было, но и Гедимина тоже. Видимо, он и священник спешно отправились в имение. Но где девочка?

Клер повернула назад. Она не знала, куда ехать. Чтобы не заблудиться окончательно, снова выехала к Москве-реке и поскакала по высокому берегу, озирая окрестности.

Гороховое поле, урожай с него уже убрали и землю перепахали. Вдали опушка леса…

Внезапно Клер увидела что-то светлое на фоне деревьев. Пятнышко… далеко-далеко… всадник… нет, всадница… девочка в полосатой бело-черной амазонке на своем пони.

Клер погнала лошадь через поле, но на вспаханной земле та сразу сбавила ход и перешла на рысь. И сколько Клер ее ни понукала, она не прибавляла хода, а потом вообще пошла шагом, увязая в рыхлой, влажной от дождей земле.

Лолита на своем пони тем временем скрылась из виду. Когда Клер наконец достигла опушки леса, девочки нигде не было.

Клер ехала шагом. Она все пыталась понять, куда ее занесло. Это же не глушь какая-то, она где-то между Успенским, Иславским и Заречьем. А поместье Лолиты – Ново-Огарево гораздо дальше.

Клер въехала в лес, он выглядел тоже не глухим и не дремучим – пронизанный солнцем яркий русский березняк. И более того, через лес вилась просека со свежей колеей – здесь проезжали в соседние деревни, срезая путь. Клер ехала шагом – где же Лолита?

И внезапно…

Сразу одновременно случились две вещи: навстречу Клер, храпя, фыркая и мотая гривой, вынесся пони с брошенными поводьями. Он шарахнулся в лес.

А Клер среди деревьев у самой дороги увидела Лолиту. Девочка стояла там одна… Она словно пряталась за стволом старой березы…

Лолита пристально, внимательно смотрела вдаль. Она за чем-то или кем-то тайком следила, наблюдала.

Клер хотела ее громко окликнуть, однако что-то ее удержало. Она быстро спешилась, сдернула с луки седла свой ридикюль. Лошадь ее пятилась, прядала ушами. Клер хотела было привязать ее к кусту, однако в этот миг Лолита осторожно, пригибаясь к земле, двинулась вперед, таясь за деревьями. И Клер тоже, прячась за стволами, последовала за ней.

Топот копыт за спиной – ее лошадь, получив свободу, ускакала прочь, как и пони, словно чем-то напуганная.

Лолита присела в траву и, раздвигая низкие кусты руками, уже ползла. Клер, стараясь не шуметь, быстро преодолела разделяющее их расстояние – если бы девочка оглянулась, она бы увидела ее, но Лолиту привлекало что-то впереди – там, в кустах бузины…

Сдавленные всхлипы…

Стон боли…

Потом звук… словно удар… шлепок… Треск рвущейся ткани…

Лолита вскочила на ноги. Черные глаза ее впились в то, что она видела, а Клер все еще нет – кусты мешали.

Внезапно девочка дико, испуганно завизжала.

И на ее вопль кусты затрещали. Из них поднимался, являя себя им…

У Клер перехватило дыхание, и она тоже едва не закричала от страха.

Человек-зверь.

Туловище человека, а голова…

Актеон. Рогатый. Темный. Огромный.

Но в следующий миг Клер осознала, что это маска. Она видит маску из бересты. Серая кора, черные провалы глазниц, сухие ветки, воткнутые в маску в виде рогов, – они надломлены и болтаются, падая на плечи Человека-зверя.

У его ног распласталась в траве ничком женщина в задранном на голову темном ситцевом платье и располосованных нижних юбках. Голова ее буквально вдавлена в сырую землю, а голые ноги бесстыдно раскинуты.

И еще один предмет – нечто темное на ветках кустов, брошенное туда впопыхах, чтобы не запачкать в крови и земле.

Человек-зверь в рогатой берестяной маске оленя прыгнул, как тигр, схватил визжащую девочку, поднял в воздух. А она, болтая ногами, вцепилась судорожно обеими руками в его маску из бересты, крича все громче, царапая, сдирая ее с него…

– Отпусти ее! – крикнула Клер, сунула руку в свой ридикюль и…

Завязки! От скачки шнур ридикюля затянулся туго, Клер дергала его, стараясь открыть сумку и достать свой пистолет.

Лолита, продолжая кричать, сдернула с Человека-зверя берестяную маску…

Крик ее разом оборвался. Она потрясенно уставилась в лицо человека, который собирался ее убить.

Это был Гедимин.

Он схватил Лолиту за горло.

– Маленькая сссука… шпионка… я тебе сссто раз твердил, что подсматривать за мной не сссмей… Ах ты маленькая дрянннььь…

Его голос звучал глухо и… отчаянно. А красивое лицо кривилось в гримасе.

– Не смей ее трогать! – Клер изо всех сил дернула шнурок ридикюля, оборвала его, сумка ее открылась.

Но в этот миг Гедимин, прорычав чудовищное ругательство, отшвырнул свою невесту в сторону, с силой ударив ее о ствол березы.

Девочка упала, задыхаясь от сильной боли.

Гедимин стремительно бросился на Клер, а она выхватила свой пистолет и, не целясь…

Выстрел!

На белой сорочке Гедимина, справа, красное…

Фонтан крови ударил вверх!

Гедимин как подкошенный рухнул в траву, зажимая рану рукой и хрипя.

Клер обеими руками удерживала свой пистолет, прикидывая, сколько пуль в нем – она забыла. Однако была готова выстрелить снова.

Гедимин сделал усилие и приподнялся на одной руке, он смотрел на Клер, кровь текла сквозь его пальцы, марая белую сорочку и траву.

– Что ты наделала, сука английская?! Ты убила меня! Я умираю, – шипел он по-русски, его красивое лицо исказила боль.

– Ты не умереть. – Клер отвечала ему тоже по-русски, целясь в него, стараясь, чтобы и голос ее от великого волнения, и руки не дрожали. – Рана – грудь, не сердце. Ты сказать мне все сейчас. Правду. Я тебя перевязать и везти к лекарь. Ты не умирать. Правда – обмен твоя жизнь. Говорить французски – я понимать лучше, а девочка слышать, свидетель.

– Какая тебе правда нужна? – выкрикнул Гедимин по-французски.

– Почему ты насиловал, нападал, убивал? Ты же редкий красавец, любая женщина и так была бы рада принадлежать тебе! Или скажешь, Темный из могилы тебе приказал, ты слышал его голос?

– В моем случае Темный – это сифилис! Последний его рубеж! – выкрикнул Гедимин. – Когда я был еще юнцом, он заразил меня им. Заставлял меня пить вино из одного с ним бокала. Спаивал меня, мальчишку! Я сам не знаю, в какой момент я заразился, но это случилось. И вся жизнь моя пошла под откос. И сейчас никаких баб для меня уже нет и быть не может. Если бы только они увидели, что я представляю сейчас, каким я стал… То никто, никто, понимаешь? Никогда уже! От меня бы все шарахались в постели, но я не Карсавин, не Темный, тот сифилитик вообще не мог ничего, был не мужик, а я… я все еще могу и хочу… Да ты и сама, сука, убедилась там, у беседки, когда я… Нам помешали, иначе ты бы стала моей, как были полностью моими все те тупые коровы! Я дарил им наслаждение, я их брал, я заставлял их кричать в экстазе… Когда на меня накатывало… я как замок замыкался на ключ… Это был уже не я… Я так хотел… боже, как же я хотел, как я жаждал обладать, любить… Любить, понимаешь ты это?!

– Нет! Такой любви нет и быть не может!

– Такая любовь есть. Темный знал все о ней – о такой любви. И ты бы узнала… если бы осталась у беседки со мной, если бы нам не помешали… Я, когда тебя увидел на том вечере у рояля… я сразу тебя возжелал… А ты, дрянь… ты убила меня! О, как же мне больно! В грудь словно кол забили!

Он царапал траву, выл, как зверь, а кровь все текла. Он слабел прямо на глазах.

– А как же твой будущий брак с ней? – Клер кивнула на перепуганную Лолиту, которая успела уже немного оправиться от удара, сидела в траве и внимательно слушала, пристально наблюдая за ними.

– Это была целиком идея сначала отца, а потом брата. Брат Павел мечтал устроить мою жизнь, сделать меня богатым и счастливым… Он всегда хотел мне добра… Но через три года, когда маленькая богатая испанская дрянь подрастет, я превращусь уже в полного сифилитика, в развалину, в урода! Если сейчас мои язвы и гной видны, лишь когда я разденусь, то к ее брачному возрасту я весь покроюсь паршой, как Поль… Только это будет в сто раз хуже, страшнее. Я стану как прокаженный. Слышишь ты, оса? – Он обратился к Лолите. – Я бы никогда на тебе не женился! Думаешь, я не понимаю, чего ты от меня хотела уже сейчас, будучи маленькой развратной соплячкой-шпионкой? Может быть, я бы и развлекся с тобой… Но мужем твоим в церкви я бы не стал никогда.

– Ты хотел меня убить сейчас? За то, что я застала тебя с другой? – тоненьким детским голоском, но совсем как взрослая женщина спросила Лолита, поднимаясь на ноги.

И только тут Клер вспомнила о жертве! В горячке она даже не взглянула на несчастную изнасилованную.

Пятясь к кустам, держа Гедимина на прицеле, она посмотрела на ту, что лежала в траве. Женщина была жива! Она перевернулась на бок и дергала свои юбки, стараясь закрыть ноги, ее волосы, заплетенные в косу, уложенную короной на голове, были все в земле, платок сбился, платье разорвано.

– Как вы? – спросила Клер по-русски. – Вы ничего не бояться… Сказать мне – кто вы есть?

– Я… господи всемилостивый, стыд-то какой… я попадья! Жена священника церкви здешней Успения… Я от сестры из Заречья возвращалась, решила крюк срезать через этот лес по дороге… Шла, а меня как что-то вдруг толкнет сзади в спину, за волосы он меня и в чащу поволок, как зверь дикий… Снасильничал… Вы, барышня, не здешняя? Вы ради христа только никому не говорите, барышня! Стыд-то какой! – Попадья лихорадочно шептала все это, шаря по своей одежде, поправляя юбки, платок.

– Вы встать? Пытаться!

– Не могу встать, ноги не держат…

– Ты на нее напал в лесу, когда ехал за священником для отца. – Клер глянула на Гедимина. – Твой отец умер, а ты… Ты безумный! Сумасшедший! Ты насиловал женщин в округе! А Темный? Ты нападал в его маске – такой же, что у него в гробу! Но что случилось с ним самим тринадцать лет назад?

– Я его убил. Это я его убил, слышишь ты, английская сука! – Гедимин вскинул голову, синие глаза его сверкнули.

– Но ты был юнцом! Я не верю тебе!

– А ты поверь. Англичанка… что ты знаешь о нас, о нашей жизни здесь? О наших муках и слезах? О том, что я видел здесь с детства? Мой брат Поль пытался меня защищать, но что он мог? Он не выдержал всего этого, он сбежал на войну с Бонапартом тогда! Считал, если погибнет в бою, так будет лучше, чем… А меня мой родной отец посадил в подвал, чтобы и я тоже не сбежал к брату в полк. А потом он отдал меня Карсавину… Тому наскучили его лакеи да крепостные мужланы и девки. Он захотел меня – сына своего приятеля, который всю жизнь ему во всем потакал! Он пообещал отцу земли, деньги, крепостных рабов за меня, все, что тот только пожелает… Я был и тогда уже красив, и Темный полюбил меня всем сердцем – правда, на свой лад… В Охотничьем павильоне в ту ночь он напоил меня, пятнадцатилетнего мальчишку, шампанским, и когда я опьянел, он воспользовался этим. Я очнулся привязанный ремнями к стульям. А он бил меня без пощады. Гляди, англичанка, что он сделал со мной там!

Гедимин рванул на себе сорочку. Вся его грудь, плечи были в застарелых шрамах от ударов кнута и плети.

– Хочешь знать, как я орал там, как исходил слезами и кровью? А потом, когда муки мои достигли апогея, я… словно сила какая-то меня подняла вверх, словно крылья темные… Я порвал ремни. Я ударил его ногой. Я схватил со стола нож. Он прочел по моему лицу, что произойдет дальше. Голый, он выскочил из павильона и бросился от меня бежать по берегу пруда – как его поганый идол Актеон от собак. Я дал ему насладиться мифом, которым он грезил – побывать в шкуре загнанного Актеона, а потом догнал у статуи. Я убил его у ее подножия! Ты думаешь, я жалею об этом?! Нет! Повторись все снова – я бы опять его убил!

– А топор? – спросила Клер. Она была снова потрясена рассказом, теперь она поверила Гедимину. Но жалость… Жалость к этому порочному и несчастному созданию смешивалась с отвращением в ее смятенной душе.

– И топором тоже я его. – Гедимин охрип. – Он получил от меня сполна по заслугам. Он извивался, как червяк, когда я его резал и рубил. А потом издох у подножия своей собственной статуи.

– А его лакеи… вольноотпущенники… в лесу зимой? За что ты их убил, Гедимин?

Он смотрел на нее. Лицо его внезапно изменило выражение – гримаса отчаяния и боли уступила место какой-то холодной бесстрастности, словно он принял некое решение – прямо сейчас.

– Лакеи… там было столько крови. – Он смотрел на Клер. – Весь снег в ней… Они догадались, что это я прикончил их господина, а не челядь, как считало следствие. Они явились ко мне на Святки… два подлых шантажиста Соловушка и Зефир. Они знали, что Темный требовал меня у отца. Я просто не мог допустить, чтобы они жили, зная все это. Я выследил их в лесу, когда они добыли косулю. А потом Темный, – Гедимин криво усмехнулся, – шепнул мне из ада на ушко, как поступить там с ними, как развлечься от души, чтобы никто никогда не догадался, что в том лесу на них напал я.

– А что Темный шепнул тебе из ада о семье стряпчего? О старике? Об Аглае? – тихо спросила Клер. – Почему их всех ты тоже убил?

– Ты обещала меня перевязать. Спасти меня. Я кровью скоро истеку весь!

– Ответь на мой вопрос, я сразу тебя перевяжу, и мы вытащим тебя к дороге! Остановим телегу.

– Да я подыхаю, ты не видишь, что ли?!

– Ответь на мой вопрос! За что ты убил стряпчего? Ты захотел Аглаю? Это ты к ней явился ночью в рогатой маске оленя под видом Темного?

– Вот их всех я как раз не убивал, – ответил Гедимин. – И ты должна мне поверить, английская сука… Это не я. Девка никогда меня не интересовала, потому что я увидел уже тебя, гадина ты прекрасная, и только тебя одну хотел и желал. И я не приходил к ней ночью – что я, совсем ненормальный, по-твоему?! Я не знаю, кто прикончил стряпчего и его семейку. Но то был не я!

– Не лги мне! Наш уговор – правда в обмен на твою жизнь! – Клер вскинула пистолет.

– Ну, стреляй, прикончи меня! – Гедимин ткнулся в траву головой, он слабел все больше, теряя кровь и силы прямо на глазах. – Правду тебе говорю, клянусь жизнью своей, этой раной в груди – я не убивал их… я не убивал семью…

Клер решала, как поступить. Еще немного – и будет уже слишком поздно, он погибнет. И они ничего больше от него не узнают. Надо действовать немедленно, спасать его ради правосудия…

Из кустов, шатаясь, появилась попадья, она с ужасом пялилась на корчившегося в траве окровавленного Гедимина, на раздавленную маску из бересты, на брошенную на ветки кустов черную венгерку, на пистолет в руках Клер.

– Идите к дороге, – приказала ей Клер. – Кричите, зовите на помощь. Поедет кто – сразу остановите!

Попадья кивнула и побрела на нетвердых ногах, цепляясь за стволы берез.

Клер дернула на себе завязанную вокруг талии черную шаль – она носила ее на французский манер и для верховой езды так было удобно. Она наступила на конец шали и рванула, отрывая от тонкого кашемира полосу для перевязки. Шагнула к обессиленному Гедимину. Однако сразу поняла, что без помощи ей не справиться – нельзя одновременно перевязывать рану и держать его на прицеле.

– Лолита, подойди ко мне, – сказала она громко.

Девочка подчинилась.

– Лолита, бери пистолет. Ты знаешь, что это такое, у вас в имении полно оружия, как я слышала.

– Я знаю, что это такое, мадемуазель.

– Возьми вот так, двумя руками, палец на курок. Держи, целься в него. Запомни – это не твой жених сейчас. Это сумасшедший, больной человек. И он убийца. Но нам надо его перевязать, спасти ему жизнь. Не только из милосердия.

Она отдала пистолет двенадцатилетней девочке. А что еще она могла предпринять в такой ситуации? Заставить Лолиту подойти к нему и перевязывать его рану?

Разрывая шаль на полосы, она шагнула к Гедимину сама, опустилась на колени, обвивая его руками, заводя полосы ткани назад и вокруг, стягивая их натуго вокруг его торса. Он повернул голову. Его серо-синие глаза, подернутые дымкой боли, расширились.