Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Глава 21
Все женщины ревнивы по-своему

Уже рассвело, когда Евграф Комаровский в экипаже отвез Клер и Гамбса к барскому дому. Он сказал, что вызовет взвод стражников, потому что дел днем предстоит немало, а на крестьян полагаться, когда речь заходит о Темном, бесполезно. Попросил Клер поспать немного. И уехал.

Двери дома были заперты, Клер долго стучала. Наконец, заспанный лакей открыл им, Клер вошла и увидела Юлию Борисовну, спустившуюся из спальни в ночной рубашке, чепце и шелковом шлафроке.

– Это что-то новое, Клер, – произнесла она нервно и насмешливо. – Вы забыли, где живете? Надеюсь, ночь оправдала ваши ожидания, моя дорогая?

И тут она заметила управляющего Гамбса, который вошел следом за Клер.

– Мы вскрыли могилу Арсения Карсавина, мадам, – объявил он. – Мы побывали на пепелище его дома в Горках и в оранжерее, мы всю ночь вместе с графом читали документы и донесения о расследовании двух ужасающих убийств, случившихся здесь тринадцать лет назад. Конечно, вы тогда еще не были замужем за обер-прокурором Посниковым, но, думаю, потом он вам что-то рассказывал о тех событиях, потрясших Одинцовский уезд. Вам ведь знакомо имя Арсения Карсавина, которого здешние крестьяне называют Темным и Тем, кто приходит ночью?

– Пять часов утра, – ответила Юлия Борисовна, игнорируя вопрос своего управляющего, повернулась спиной и ушла.

У себя в комнате Клер сразу уснула, потому что усталость буквально свалила ее с ног. Пробудилась она, когда в окно уже ярко светило солнце, а каминные часы в пустой столовой, куда она вышла в поисках завтрака, показывали десять часов. Выпив черный кофе с бисквитами и вареньем в полном одиночестве, снова захватив шляпку и ридикюль с лорнетом и пистолетом, проверив английские булавки, приколотые к кушаку желтого летнего платья, Клер заспешила вон – она думала: зачем Комаровский вызвал взвод своих стражников, что им предстоит совершить сегодня? С кем встретиться? Куда поехать?

В начале липовой аллеи она увидела три ландо, в которых сидели нарядные дамы, – Клер пригляделась и узнала знакомых Юлии по Петербургу и Москве: богатую московскую барыню Аграфену Дурасову с внучками, сестер Лассенгефнер и жену сенатора Пухова-Лайкова, даму-графоманку, морщинистую, словно мопс. Все они имели летние дачи-имения вдоль старой царской Рублевской дороги и приехали с утра звать Юлию Борисовну на прогулку в лугах.

– Вот решила прокатиться с друзьями, развеяться, – объявила Юлия Борисовна, выходя из дома в черном платье – траурном, однако весьма изящного покроя – и дамском цилиндре с вуалью для конных прогулок. – Вы же окончательно бросили меня в моем горе, дорогая Клер. А может, вы все же присоединитесь к нам, а? Ваш рыцарь-спаситель подождет денек. Порой мужчин надо заставлять ждать, их следует помучить. Так дело вернее.

– Серьезные дела не ждут, мадам, – тоном скромной гувернантки ответила Клер.

– Ну как хотите, вольному воля. – Юлия Борисовна взмахнула закрытым зонтиком от солнца и танцующей походкой, помахав дамам, направилась к экипажам. – Гедимин, догоняйте нас!

Клер обернулась – из-за угла дома выходили Гедимин Черветинский и управляющий Гамбс. Гедимин вел в поводу вороную оседланную лошадь. Он был одет в костюм для верховой езды – в черную бархатную венгерку, с которой, однако, были спороты шнуры, белые лосины и охотничьи высокие сапоги. Темные волосы его в полном беспорядке падали на лоб. Он увидел Клер – и его серо-голубые глаза разом потемнели, засверкав, как сапфиры. А Клер снова подумала, что более красивого мужчины она не видела никогда, даже Байрон не мог с ним сравниться.

– Я, конечно, дам все, что просит ваш брат. – Гамбс, семеня рядом, обращался к высокому Гедимину. – Однако его кожный недуг не лечат ртутью. Он просит не только ртутную мазь, но и настойку. Эти снадобья не предназначены для лечения его болезни, ими лечат совсем иные вещи. Пусть он проконсультируется со своим врачом.

Он передал Гедимину две склянки, и тот засунул их в карман черной венгерки. Гамбс направился в дом, а Гедимин, не обращая внимания на махавших ему из экипажей дам и девиц, подошел к Клер.

– Здравствуйте, вы на прогулку? А можно вас пригласить поехать с нами? – спросил он на отличном французском. – Все собираются у старого дуба, чтобы путешествовать в такой приятный день к Москве-реке. Мой брат Павел и моя невеста Лолита Диана с гувернантками ждут остальных, а я заглянул по делам к вашему управляющему. Так поехали кататься, мадемуазель?

– Нет, у меня неотложные дела, спасибо за приглашение. – Клер зашагала по аллее к прудам и павильону.

Гедимин, однако, не отстал. Он шел рядом, ведя лошадь в поводу.

– Ходят слухи, что его сиятельство граф – генерал Комаровский – вознамерился поймать здешнего убийцу, – молвил он. – Где он раньше был? Они, жандармы, вечно так. Считают, что все просто.

– Все очень непросто, Гедимин, – ответила Клер. – Мы с графом и герром Гамбсом вчера узнали страшные вещи.

– Сорока на хвосте принесла, что вы вскрыли могилу Карсавина в храме его греческого фетиша Актеона. Ну и как он там? Сгнил? – Гедимин усмехнулся. – Старое чучело рассыпалось в прах?

– Гедимин, а вы ведь его знали в детстве. Вы бывали у него в поместье в Горках? А в оранжерее? В Охотничий павильон вы ведь приходили ребенком. – Клер смотрела на своего прекрасного спутника.

– Отец нас водил в Охотничий павильон, там были все пьяны в лоск и распутны – и сам Карсавин, и его лакеи. В поместьях пьют, мадемуазель, потому что жизнь провинциальная скучна. – Гедимин вздохнул. – Я плохо помню те времена, все рассуждали о войне с французом, только и разговоров тогда было зимой и весной двенадцатого года. А потом пришел Бонапарт, и все изменилось… Мой брат Павел сбежал на войну из дома, я тоже рвался за ним. Мы до этого с братом никогда не разлучались. Все, что я помню из своего детства, так это то, что он всегда за меня заступался, защищал меня. И перед отцом тоже. Он был всем для меня. Он поддерживал и оберегал меня. Да и сейчас мы очень с ним близки. Брат – самое дорогое, что у меня есть в жизни. А тогда, в моем детстве… все, что я хотел и к чему стремился, это находится рядом с ним, а не с отцом – с моим любимым Полем, пусть и на войне с французом. Отец посадил меня под замок… Запер меня. Он страшился, что я тоже сбегу из дома. Он мне говорил, что, если меня убьют – это будет полной катастрофой.

– Но что-то из своего детства вы ведь помните, помимо отношений с братом и отцом, – осторожно заметила Клер.

– Мало чего. Яркие воспоминания совсем уж юных лет – как я играю на земляном полу. Земляной пол… я его ковыряю щепкой. – Гедимин усмехнулся. – Я спрашивал отца – что это? О чем мои воспоминания? А он говорил, что в те времена, когда я едва научился ходить, он служил в канцелярии главнокомандующего нашей армией на Дунае и в Валахии, и там матушка, сопровождавшая его в дальнем походе, меня и родила, умерев при родах. Но условия были столь спартанские, что штаб и ставка располагались в валашских хатах, полных блох, с земляными полами, потому что это край бедный и дикий. Это было при императоре Павле, земля ему пухом.

– Нам с графом Комаровским стало известно, что умер ваш родственник – последний кастелян Польши Черветинский-Рагайло. Газеты новость напечатали.

– Да? Я не читал. – Гедимин пожал плечами. – Надо брату сказать. После того как отец заболел, он ведет все наши дела. А насчет родственника… Мы ведь польский род. И при разделе Польши мой отец, тогда еще совсем молодой, выбрал службу при дворе Екатерины, он получил чин камергера двора. А бо́льшая часть рода, старшая ветвь, осталась в Австро-Венгрии.

– Известия о смерти вашего родственника получил в письме от знакомого чиновника стряпчий Петухов.

– И неудивительно, брат уже говорил вам с графом, что стряпчий помогал отцу в делах, давал советы, как общаться с казной, потому что имение наше расстроено, увы.

– Но вы поправите дела своей женитьбой, – улыбнулась Клер.

Гедимин усмехнулся:

– Жертва вечерняя, как в молитве, да? Была бы моя воля и удача, я бы выбрал себе иную спутницу жизни. Которая бы мне более подходила по складу характера, по взглядам на жизнь… Клер… Мадемуазель, а можно вас спросить о том, что я читал о вас в газетах?

– Да, конечно.

– Правда, что вы и ваша сестра, знаменитая писательница Мэри Шелли, – сторонницы так называемой свободной любви?

Клер ощутила румянец на щеках. Вот ты, малиновка, и снова попалась в тот старый силок… Интересно, что за смысл вкладывает красавец в свой нескромный вопрос?

– Мы с сестрой всегда были против того, что молодых людей принуждают к женитьбе, как вас – обстоятельства или желание семьи. Для женщин этот вопрос стоит особенно остро. Мы ратовали за то, чтобы женщины сами решали свою судьбу. И в любви тоже.

– И вы бунтовали в юности против условностей?

– Да. – Клер кивнула. – Читали, наверное, в тех же газетах, что мы с Мэри сбежали в шестнадцать лет из дома, как ваш брат Павел. С теми, кого сами любили.

– Посмели, решились. Вот это ценю! Это по мне. Я, как только вас увидел на том музыкальном вечере, сразу подумал, что вы особенная, не такая, как другие. Ну, иную женщину для себя такой человек, как лорд Байрон, и не выбрал бы.

– Другой вопрос, чем все это обернулось, – вздохнула Клер. – Шелли мертв, Байрон тоже… Мэри написала роман ужасов, а я нанялась в гувернантки в России. Гедимин, и все же я хочу вернуться к прежней теме. Арсений Карсавин… мы видели в его оранжерее дыбу и лавки для порки. Он водил знакомство с маркизом де Садом, исповедовал его идеи. Он ведь был жестоким человеком, как я это теперь понимаю. Его внебрачный сын князь Хрюнов… у него на руках отметины… шрамы от плети… Гедимин, если вы что-то помните, пожалуйста, скажите мне… то есть нам с графом Комаровским, потому что это крайне важно для расследова…

– А вам не кажется, что граф Комаровский здесь третий лишний? – Гедимин остановился и вдруг наклонился к Клер.

В его серо-синих глазах вспыхнули искры, глаза затуманились, на лице внезапно появилось такое странное выражение – смесь решимости, блаженства… почти счастья…

Неизвестно, что произошло бы в следующий миг – Клер была уверена, что он вот-вот пылко и страстно ее поцелует, хотя она и повода не давала! Как вдруг!

Треск кустов! Крики: «Аllez! Allez!!» Голосок звонкий, детский, отчаянный, злой!

На аллею, храпя, прыгая через дренажную канаву, вылетел толстый пони с шоколадной гривой. На нем верхом по-мужски сидела Лолита Флорес Кончита Диана – пышная юбка ее детского розового платья вздувалась от ветра, открывая кружевные панталоны, шляпка спала с головы и держалась лишь на завязанных шелковых лентах, черные, как смоль, волосы развевались.

– Гедимин, не сметь! – крикнула она по-французски зло и совершенно не по-детски. – Не сметь мне изменять! Иначе я убью ее, эту английскую дуру в синяках! А потом убью вас и себя!

Двенадцатилетняя девочка выхватила из-за корсажа испанский кинжал с коротким лезвием и галопом поскакала к Клер, неистово колотя своего пони пятками атласных детских розовых туфель.

Она бы всадила на скаку в Клер кинжал, это ясно читалось на ее разъяренном бледном личике, искаженном гримасой ненависти и ревности. Но Гедимин шагнул вперед, заслоняя Клер, и ударил свою невесту по руке, выбивая кинжал. Пони испугался и взвился на дыбы. А потом под собственным весом неловко завалился на бок, придавив ногу Лолиты-Дианы.

На аллее показался всадник, скакавший галопом. Клер, потрясенная случившимся, узнала Павла Черветинского, он был тоже в венгерке и лосинах, цилиндр слетел с его головы. Далеко в конце аллеи у канала Клер увидела и экипаж, в котором сидели старухи-гувернантки. Они тревожно кричали, словно встрепанные птицы.

– Гедимин! – загремел Павел на брата.

Тот мгновенно оставил Клер и подбежал к своей невесте. Подхватил Лолиту-Диану на руки.

– Глупышка… что ты себе вообразила… я здесь с тобой… я твой… Тебе не больно? Нога не болит? Не сломана?

Девочка на его руках повернулась, она жгла Клер ненавидящим взглядом.

– Мы ждали мадам Посникову и все здешнее общество. – Павел Черветинский осадил коня. – Они давно приехали, а тебя все нет. Твоя невеста все спрашивала о тебе, где ты. И мадам Посникова сказала ей, что ты остался проводить Клер Клермонт к Охотничьему павильону. И возможно, уже не присоединишься к прогулке. И девочка словно взбесилась. Она и верхом кататься не хотела: мы взяли пони просто так, на нем даже нет дамского седла! Но она вдруг вскочила на него верхом и поскакала… Я ее еле догнал!

Гедимин носком сапога швырнул в его сторону короткий испанский кинжал, что валялся на дороге.

– Вот что она взяла с собой на прогулку, – заявил он по-русски. – Куда гувернантки смотрели? Эти две старые бесполезные суки?

– Испанка. – Павел наклонился с лошади – ловко, по-военному, и забрал кинжал. – Вот черт… Испанская кровь… Ее дед Годой, говорят, зверски ревновал своих метресс. Мадемуазель Клер, вы сами гувернантка, детей воспитываете, какой совет вы можете нам дать в отношении нашего маленького сорванца?

– Девочка давно уже чувствовать и думать, как взрослый женщина, – ответила Клер по-русски. – Вы с брат помнить это всегда. Женщина ревновать. На мой взгляд, все, что есть с ней сейчас, крадет ее детство.

– В ее доме в Ново-Огареве полно оружия – целые коллекции на стенах в кабинете, в курительной, надо приказать слугам убрать. – Павел сунул кинжал за голенище охотничьего сапога.

Клер наблюдала – ей вспомнилась оса, что ужалила девочку, кинжал – как осиное жало. Лолита-Диана сама была сейчас той осой, словно перевоплотилась, отравленная ядом.

– В коллекции только испанские кинжалы? – спросила она по-французски. – А панчангатти там нет?

– Что такое панчангатти? – Павел Черветинский нахмурился.

– Кинжал кургов из Индии с широким лезвием, загнутый.

– Первый раз слышу название такого оружия. Индия? Откуда? Нет, там изделия французских оружейников и кинжалы из Толедо, ружья, пистолеты – ее отец гофмейстер Кошелев собирал все это в своих путешествиях. – Павел Черветинский смотрел, как Гедимин нянчится со своей юной ревнивой невестой, держа ее на руках и что-то шепча ей на ухо.

Он усадил девочку на луку седла на свою лошадь, легко вскочил в седло сам, натянул поводья, придерживая невесту, обнимая ее. На Клер он сейчас не глядел, все его внимание было посвящено Лолите-Диане.

С Клер вежливо попрощался Павел. Они развернули коней, забрав пони, и направились к ландо с гувернантками.

Лолита-Диана оглянулась. Она смотрела в упор на Клер своими черными, как маслины, глазами. Она торжествовала.

А потом показала Клер розовый язык в совершенно детской гримасе.

Глава 22
Человек государев на тайном жалованье от казны

Клер стремительно шла по аллее мимо каскада прудов, она была ошеломлена и встревожена происшедшим. Как он посмел, этот Гедимин… О, малиновка моя, а чему удивляться? Слухи о том, что вы с Мэри Шелли поборницы свободной любви, давно уже витают в Европе, подхваченные прессой. Но то, что внушалось вам дома с юности – философские идеи свободного выбора и равноправия полов, в реальной жизни оборачивается вот таким наглым домогательством, когда красавец-ловелас считает тебя, малиновка, вполне доступной и не стесняется в своих желаниях. Для мужчин все философские заумные споры вокруг свободной любви сводятся лишь к одному – к постели. И ты обязана помнить об этом и здесь, в России. И чего, собственно, ждать от человека, которого отец мальчиком водил в гнездо разврата, свитое соседом-помещиком? От человека, который, как и сынок Темного Хрюнов, не сказал и половины правды о тех временах, ссылаясь на свою детскую память?

– Они нам все лгут, – подумала Клер. – Есть нечто во всей этой истории с Темным, что заставляет их врать или просто накладывает печать на их уста.

В таком смятенном состоянии духа она просто не могла сейчас встретиться с Комаровским, поэтому замедлила шаг, обогнула павильон и… увидела его.

Евграф Комаровский, на ходу натягивая свой редингот, глядя на часы на цепочке, вылетел из павильона, перепрыгивая сразу через три ступеньки лестницы.

– Как мальчишка. – Клер наблюдала за ним из своего укрытия. – Да это он ко мне так торопится. Ну надо же…

Она хотела уже выйти и окликнуть его, как вдруг со стороны дороги показались один конный стражник и телега с еще двумя, мчащаяся к павильону. В телеге сидел тот самый плешивый молодец в алой шелковой рубахе, которого Клер запомнила после происшествия с белошвейкой.

Телега остановилась перед павильоном, стражники выкинули из нее плешивца – то был Захар Сукин, – он распластался на траве подобно медузе, но был поднят графской дланью за шиворот. Евграф Комаровский грубо выругался – его планы были нарушены – и поволок за шкирку голосящего упирающегося Сукина в павильон.

Клер подождала еще немножко, затем тоже поднялась по ступенькам и вошла в настежь распахнутую дверь.

Страшный грохот! Что-то падает! Рушится на кухне! Вопль!

С кухни с фарфоровой графской походной посудой в руках выскочил как ошпаренный денщик Вольдемар, ногой толкнул дверь, захлопывая ее за собой.

– Добрый день. – Клер совсем растерялась, перешла на немецкий. – Что у вас здесь происходит? Мне надо видеть Евграфа Федоттчча, пожалуйста, доложите…

– Ни, ни, ни, мамзель, нельзя тревожить – мужские дела там, разговор не для нежных ваших ушек. – Вольдемар сгрузил посуду на стол, растопырился, как Жихарка из русской сказки, преграждая Клер путь и мягко тесня ее в конец зала к клавикордам. – Гниду лживую привезли, Сукина Захарку – доносчика. Мин херц его сейчас сам на кухне допрашивает. Правду из него выбивает.

Клер вспомнила, что они читали ночью про этого типа в жандармском рапорте.

Грохот! Вопль!

– Он его там убьет! Вольдемар, надо вмешаться!

– Ни, ни, ни! Не переживайте. Я посуду хрупкую, бокалы с кухни прибрал… мебель и посуда, разбитые при разговоре, так сказать, – Вольдемар усмехнулся. – И окно растворил, ежели мин херц его оттуда вышвырнет, то чтоб стекло сохранить! И раму он им чтоб не высадил. А убить не убьет, ему ж сведения нужны от Захарки-лгуна. Вы сядьте, подождите пока, не уходите. Лимонада малинового хотите? Нет? Ну, тогда я вам сейчас на клавикордах сыграю!

Вольдемар вспорхнул за старинные клавикорды, ударил по клавишам: Ах, мой милый Августин, все прошло, все… – Неожиданно мелодия сменилась – Вольдемар заиграл бравурно и запел громко фальцетом: I can hear the sounds of violins long before it begins[23]23
  Песня «Качели» (Sway) 1954 года. «Я слышу звуки скрипок задолго до того, как они начинают играть». (пер. с англ.)


[Закрыть].

– Ооо, йессс! Не волнуйтесь, мамзель, по-вашему, по-аглицки не говорю, хотя обладаю многими скрытыми талантами, кои не показываю все сразу, чтоб враги не догадались. – Он обернулся к пораженной Клер. – Это я на слух запомнил, адмирал Сенявин сию матросскую песенку привез из Англии. Когда сидят они с мин херцем за бутылкой, часто он ее запевает. И еще эту, которая старинная народная бразильская песня: «Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети!» – Он снова сменил мелодию на клавикордах. – Я любые песни с лета запоминаю на всех языках! Адмирал Сенявин за то попугаем меня дразнит.

А на кухне громыхала гроза.

– Пуссстите меня!! Задушите! – выл Захар Сукин, из расквашенного носа которого текла кровь.

– Я тебя предупреждал, мне лгать – лучше на свет тебе не родиться. – Евграф Комаровский держал его за горло, почти на весу, так что Сукин был вынужден балансировать на цыпочках. Однако речь Комаровского звучала холодно и бесстрастно.

– Че я такого вам лгал? – сипел Захар Сукин.

– Про стряпчего и его дочку. Ты много чего про них знаешь и утаил от меня. Ты к ней клинья подбивал, сватался к ней и получил от ворот поворот. Может, это ты их всех убил из мести?

– Нет! Ваше сиятельство… вы что… помилосердствуйте! Я вам как на духу… только горло пуссстите…

– Говори правду. – Комаровский чуть ослабил хватку, возвращая Сукина на пол.

– Не убивал я их. – Захар Сукин хватал ртом воздух. – Всеми святыми клянусь, не я это! Да разве я б на такое пошел?!

– А по мне как раз ты и есть кандидат в убийцы и в насильники. У тебя сие на морде написано.

– Да что же это вам морда моя?! Ваше сиятельство, бога не гневите! Я верой и правдой долгие годы царю и престолу… и тайной нашей великой справедливой полиции! Сколько я всего сделал для вас, для жандармов, сколько пользы принес сведениями добытыми… Я ж человек государев!

– На тайном жалованье от казны – продажный осведомитель, – хмыкнул Комаровский.

– Да! Да! – Захар Сукин не понял сарказма. – И горжусь этим, потому как престолу и царю служу по велению сердца. Не человечьим хотением, но Божьим повелением! Вы меня намедни спрашивали, тумаками награждая, не родня ли я тому самому Сукину[24]24
  А. Я. Сукин (1764–1837) – генерал, комендант Петропавловской крепости.


[Закрыть], коменданту Петропавловки, где бунтовщиков содержали, однополчанину вашему по Измайловскому полку, тоже государеву человеку! Да я б только мечтать мог о таком блаженстве – но нет! Но понятия и я имею свои в душе – и чтобы до убийства, душегубства дойти… Да ни боже мой!

– Но ты сватался к Аглае Петуховой, получил отказ и скрыл это от меня.

– Нравилась она мне сильно. – Захар Сукин поник головой. – Девка – кралечка, но больно образованная, хотя кто она такая? Простая мещанка. Не захотела за меня, человека государева, замуж, фамилия моя, наверное, не глянулась ей – не пожелала Сукиной быть. Я, конечно, переживал сильно, потому как нравилась она мне… Но потом, как объявила она мне про Темного… что, мол, она ему принадлежит и телом и душой, так я сразу отступился. Чтобы я да в такие дела совался?!

– Опять лжешь мне, сказки загробные рассказываешь! – загремел Комаровский, он вроде как несильно толкнул Сукина, а тот спиной отлетел на плиту, сшибая с нее сковородки.

– Я всегда за правду! – заверещал Захар Сукин, человек государев. – Что ж вы уродуете-то меня, ваше сиятельство? Как есть правда-истина: девка Аглая и душой и телом Темному предалась. Он к ней сам явился! Она мне говорила.

– Никакого Темного не существует, есть только покойник в часовне в гробу. Мертвец и здешние бредовые россказни про него.

– Как не существует Темного, когда он к Аглае сам пришел? – Захар Сукин непонимающе моргал. – Э, ваше сиятельство, да вы не понимаете. Он есть! И он не мертвяк, я ж говорил – много хуже он. И обличье барина Карсавина – то была лишь одна из его личин. Сгнило то обличье смертное. Так он снова кожу с другого содрал, как шкуру с оленя, и на себя напялил. И бродит сейчас днем в этом чужом обличье. Мы его видим, только не знаем, что это он, Темный. А ночами он кожу-то человечью с себя сбрасывает и является в истинном своем виде – с рогами, как он к Аглае и пришел, и разум в ней весь смутил, и сердцем ее завладел, влюбил ее в себя.

– Хватит заговаривать мне зубы, – процедил Комаровский, надвигаясь на Сукина. – Выбирай – или я тебя в пруду утоплю, или скажешь мне все, как на духу. Ты не родич Сукину – коменданту, ты другому человеку родственник.

– Какому такому человеку?

– Лакею Карсавина, его вольноотпущеннику Соловьеву, по кличке Соловей, которого вместе с его товарищем, тоже бывшим лакеем, в лесу обезглавленными нашли. Ты мясную лавку их унаследовал и продал. Ты не пять лет здесь живешь, как врал мне, а намного больше! И ты знаешь… я по глазам твоим вижу – ты много чего знаешь!

– Ничего я такого не знаю! Пуссстите горло мое! – Сукин бился снова в железной графской хватке. – Лавку мясную я получил, да… Мне бумага пришла от стряпчего Петухова, он же душеприказчиком был по завещанию Темного.

– Стряпчий являлся душеприказчиком Арсения Карсавина? – Комаровский отпустил Сукина. – Говори все, ну!

– Они ж, как я понял, единая бражка, одна компания были, он их всех дела вел и секреты знал, – зашептал Захар Сукин. – А я тогда по тайному государеву делу далеко обретался, в Екатеринославе городе, письмо меня от стряпчего там разыскало насчет наследства. Я этого родича Соловья и знать не знал – он же холоп был барский, а мы вольные рязанские хлебопашцы, а это дальняя холопская родня – кто с такими якшается? Но Соловей барину своему служил, как раб, и за то и волю получил, и деньги. И я думаю, знал он вместе со своим корешком много чего о делах Темного. Как я слыхал, в момент убийства их в поместье не было, поэтому они и суда избежали, однако они ж самые его верные слуги, они ему душой и телом принадлежали. И вот я размышлял – либо это Темный их в лесу прикончил, чтобы на тот свет забрать, чтобы служили они ему и там, в преисподней. Либо…

– Либо что?

– Либо кто-то другой их убил, потому что знали они много такого, что в последние месяцы и дни тогда у Темного творилось. А для кого-то сие опасность великую представляло. Вот и убили их в лесу, а дело все обставили так, что вроде как Темный их прикончил.

– А ты не дурак, как я погляжу, – сказал Комаровский, отпуская его глотку.

– Да я завсегда… я для вас, ваше сиятельство, в лепешку… только не обвиняйте меня в том, к чему я не причастен!

– Тебе только лавка мясная досталась? А дом Соловья?

– Они вместе жили с корешком своим в содомском грехе, сгорело их жилище той же зимой.

– Сгорело?

– Угу. – Сукин кивнул. – Я, когда из Екатеринослава весной приехал, одно пепелище было, а лавка осталась. Она дохода не давала, все боялись там что-то покупать после убийства хозяев, проклятым местом считали, я ее продал с убытком. Деньги в кубышку положил и наследство тоже, в рост отдал. Поэтому сюда и переехал, раз деньги мои здесь в уезде крутились. Думал жениться, в Барвихе осесть с семьей… но не захотела она меня… образованная, по-французски все, да романы свои читала в стихах… Дали моей кралечке Глаше образование господа, а мозги-то все равно не вправили. Темный ее умом и сердцем, и душой завладел.

– Я слышал, что общалась Аглая с воспитанником Карсавина Байбак-Ачкасовым, виды тот на нее имел. И учил ее зелья какие-то восточные принимать. И под их воздействием и Темного она могла себе вообразить – привиделся он ей в дурмане.

– Байбак-полукровка кальян курит, – хмыкнул Захар Сукин. – Курит и балдеет с того. Как в отставку его вышибли с госслужбы, делать-то нечего стало. Но чтобы Глаша кальян у него пробовала – нет. Да и не ходила она к нему. Вы что? Она Темному принадлежала. А Темный никакое не видение, ваше сиятельство. Поймите вы сие своим разумом просвещенным! Темный здесь, среди нас. Пусть кожа на нем сейчас с другого человека содрана и как костюм надета, но это маска, как те оленьи башки, что он, по слухам, на себя и на других в своих оргиях безумных напяливал!

– Пошел прочь! – Евграф Комаровский вытолкнул его из кухни. – Но по первому моему зову явишься снова.

– Я ж человек государев! Мы завсегда на страже в строю! За правду! – Захар Сукин, утирая кровь с лица, топая сапогами, ринулся мимо Клер и денщика к дверям.

Вольдемар как раз заливался трелью, аккомпанируя на клавикордах:

– Однажды я созвал веселых гостей, ко мне постучался презренный… еврррей! Оххх… мчался на быстром коне – и кроткая жалость молчала во мне!