Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Клер увидела серебряную пороховницу и коробку с пулями.

– Отвергая меня как соратника в деле об убийстве, вы же от него не отступитесь, насколько я успел изучить вас за столь короткое время нашего знакомства. – Он говорил хрипло, тяжело вперясь в Клер, сжимавшую у горла в горсти слишком уж открытый вырез своей ночной сорочки. – Вы станете везде ходить одна. А ваш игрушечный пистолет не заряжен, я сразу понял, когда вы мне его показали. Так зарядите его прямо сейчас. Заприте окно. И не поминайте меня лихом, мадемуазель Клер.

Он снизу потянул створки окна, закрывая его, словно отделяя себя от Клер стеклом и рамой.

Когда она, спрыгнув с постели, подбежала к окну, его уже не было. Она заперла окно, забрала пороховницу и пули, с великим трудом, помня наставления Байрона, зарядила свой пистолет. И рухнула на мягкую русскую перину и подушки. Сердце ее билось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, а щеки пылали.

Евграф Комаровский возвращался тоже в полном смятении духа к Охотничьему павильону. Шел берегом пруда, где стояла статуя Актеона с собаками. Остановился. Луна выглянула из-за тучи, освещая статую белесым, замогильным светом. Оленьи ветвистые рога на фоне темных кустов… собачья свора, где псы со звериным оскалом, но так похожи на человеческие образы – лица… морды… лики… маски…

Человек-зверь взирал на Комаровского незрячими мраморными глазами. К страданию на его оленьей морде примешивалось еще какое-то смутное выражение… словно улыбка… усмешка – но разве олень может улыбаться, как человек? Или так была изваяна скульптором гримаса боли?

Темный…

Obscurus fio… Делаюсь темен…

Значит, это и есть место твоего убийства, Темный…

Что ты сейчас? Кто ты сейчас? И кем был много лет назад в Венгрии, в горах Бюкк?

Там мы с тобой так и не встретились, Тот, кто приходит ночью – столкнемся ли мы здесь? Или все это лишь морок глупых суеверий, пропитанных страхом?

И словно в ответ затрещали кусты. Евграф Комаровский обернулся. Его реакция бывшего телохранителя и царского адъютанта, несмотря на выпитые две бутылки вина, была молниеносной. Он прыгнул в гущу кустов, что есть силы ударяя в темную тень, что возникла на их фоне, кулаками – нет, не вышибая из скрывавшегося в чаще дух, но выбрасывая его на освещенный луной пятачок к самому подножию статуи.

Незнакомец шлепнулся навзничь и отчаянно заорал:

– Ваше сиятельство! Это я, я! Сукин! Вы мне как есть ребро сломали!

На траве и правда корчился от боли Захар Сукин. Комаровский узнал его и чуть не плюнул с досады.

– Ты чего здесь околачиваешься, болван?

– Дык я к вам в павильон пришел, мне ваш денщик велел сегодня явиться, как в Одинцове меня отыскал, я и рысью к вам – а он мне: его сиятельство в усадьбу Иславское пошли пешком. А вы меня опять бить ни за что ни про что!

– Денег дам тебе за оплеуху и за сведения еще прибавлю. Слышал ты о Темном, о Том, кто ночью приходит? О барине Арсении Карсавине покойном?

– Слышал, ваше сиятельство. – Захар Сукин, кряхтя, поднялся. – Темный он и есть. И дела его черные, и слухи про него уж темнее некуда. Я пять лет всего в здешних местах проживаю. Что там было до меня, не знаю толком. Но то, что слышал, аж мороз по коже.

– А что ты слышал?

– Изувер он был страшный. И убили его тоже ужасно свои же холопы. Здесь, на этом самом месте, говорят, тело его нашли.

– А еще что о нем говорят?

– Болтают, что это он насилует… и что стряпчего семью он убил, и что до этого он тоже злодействовал в здешних местах.

– Он покойник.

– А в деревнях окрестных кого ни спроси – все уверены, что могила его на кладбище старом пуста. Да и не могила то вовсе, а храм языческий поганый, он его сам себе при жизни еще построил и статуей украсил. А в павильоне, в котором вы сейчас проживаете, творил он при жизни, еще в обличье человека, свои непотребные страшные дела.

– Какие именно?

– Местные про то не любят говорить, страшатся Темного. Он ведь, по слухам, какое угодно обличье может принять, понимаете? – Захар Сукин, платный осведомитель, понизил голос до шепота, кося глазом на мраморную статую с оленьими рогами. – Говорят, он и барина Арсения Карсавина, когда тот за границей путешествовал, где-то встретил и убил. А кожу с него, как шкуру оленью охотник, содрал и на себя надел. Личину его. И жил в этом образе, человеком притворялся. Хотя сам он никакой не человек, а вроде… и не бес он даже, а много хуже! – Сукин, сам того не зная, повторил фразу дочки белошвейки. – Ужас он местным вселяет в души.

– Ты порасспрашивай о нем для меня.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, только скупо и неохотно о нем здесь вспоминают.

– Карсавин наследство оставил соседям – земли, угодья. Об этом что говорят?

– А кому их оставлять было, как не им? Они ж все его были. Собственность его.

– То есть как собственность?

– Хрюнов – помещик здешний, он никакой ведь не князь. Он сынок родной Темного, – выпалил Сукин. – Всем здесь сие известно. Единственный его человечий отпрыск. Удалось ему тогда семя свое передать – единый раз только, хотя он многажды пытался. Так что и получил он от отца земли в наследство. А князь Хрюнов-старый про неверность супруги своей впоследствии прознал и этого вымеска дьявольского видеть не хотел. Только его все безумным считали, когда он такое про наследника своего всем твердил. Но он даже в суд обратился, а потом помер с горя.

– А Черветинский?

– Они с Темным приятельствовали, как я слыхал, много лет, служили вместе.

– Насчет Байбака-Ачкасова что болтают? Ему почему в наследство Сколково, деревня от Арсения Карсавина досталась?

– Говорят потому, что полубасурманин – его воспитанник. Он его мальчонкой то ли на константинопольском базаре купил себе на забаву, как мартышку, то ли с Кавказа привез, когда в Персию путешествовал. Он ему нанял учителей французских, пестовал его, как игрушку свою чужеземную. К обычаям нашим приучал. А может, и еще к чему. Это у него надо узнавать, если он расскажет, конечно.

В этот миг раздался странный звук над прудом. Птица ночная.

Бесшумно из чащи вылетел огромный филин. И уселся на плечо статуи охотника Актеона, таращась своими желтыми горящими глазами.

Захар Сукин, платный осведомитель и человек государев, поперхнулся словами, испуганно тыча в филина пальцем.

– Видите ваше сиятельство?

– Вижу. Филин. – Евграф Комаровский глядел на ночную птицу. Что-то уже было однажды похожее… Только тогда была зима, а не жаркое лето…

– Филин? А может это сам Темный и есть? Спроси любого здешнего землепашца или бабу в деревне – так они вам скажут: прилетел Ночной Темный на вас поглядеть своим глазом. Так что вы у него на примете уже. Поберегитесь, ваше сиятельство.

Глава 16
Кинжал, который не кинжал

Ее прекрасные волосы были столь густы, что могли всю ее покрыть. Ее глаза имели некую волшебную приятность. Розовые губы, улыбка нежная… Шея ее была подобна алебастру, полные руки были белы как снег, стан стройный и наипрелестнейшие ноги…

Невинность в опасности, или Чрезвычайные приключения. Ретиф де ла Бретон[18]18
  Перевод Е. Комаровского.


[Закрыть]

Остаток ночи Клер провела без сна, с рассветом встала и ходила из угла в угол комнаты, выжидала, думала. Поглядывала на серебряную пороховницу, что принес Комаровский ей ночью. Снова ходила из угла в угол, потом открыла платяной шкаф. Из ее черных траурных платьев остались только зимние суконные, негодные для лета, и бальное атласное с глубоким декольте, тоже неподходящее для повседневной жизни. Летних платьев болталось на распялках только два – желтое в голубой цветочек, черт возьми, как назло это были розы! И белое батистовое, соблазнительное до неприличия. Клер сдернула с распялок желтое платье. Под него надо было обязательно надевать корсет. И она надела, не прибегая к помощи горничной – использовала маленькие английские хитрости, которым научила ее сводная сестра Мэри Шелли – один шнурок корсета протягивался сразу через все дырочки на одной стороне, второй на другой. Затем Клер окружила себя корсетом, завела правую руку назад за правое плечо, а левую назад, ухватившись за нижний и верхний концы шнура, и, резко распрямив руки, туго затянула шнурки, чтобы корсет плотно сел по фигуре.

Надела желтое в голубой цветочек платье, схватила флорентийскую шляпку. Сунув заряженный пистолет и лорнет в ридикюль, она вышла из дома и… остановилась.

Стоп, что ты делаешь? Ты собираешься снова в Охотничий павильон? Ты делаешь первый шаг – сама к примирению с русским? Да, да, да… Клер пошла решительно и снова остановилась. Голос разума шептал ей: вспомни, так было у вас и с Байроном – после жестокой ссоры ты делала первый шаг сама к примирению, и он поначалу был счастлив и рад, однако впоследствии – когда новые ссоры разводили вас в разные стороны – он упрекал тебя именно этим! Твердил, что ты его преследовала, не давала ему проходу, являлась к нему сама, когда он тебя не хотел и не звал. Он писал в письмах всем друзьям об этом и даже своей сестрице в Англию, называя тебя, Клер, безумной глупой девчонкой, а затем уже и «несносной особой». И ты хочешь и здесь повторения подобного? Ты не научилась ничему и собираешься снова наступить на те же грабли?

Я научилась, я все это пережила… Но здесь другая ситуация. Дело настолько серьезное и важное, что оно стоит примирения. Речь идет о человеческих жизнях. Одна, без русского, я не справлюсь, не смогу. А он… он, кажется, тоже заинтересован в нашем… сотрудничестве.

И это ты называешь «сотрудничеством»? – ехидно вопрошал голос разума. Вспомни его лицо, когда вы расстались, его взгляд, когда он заявился ночью. Ты разучилась читать по мужским лицам, малиновка моя?

Клер ощутила жар румянца на щеках. Вот и опять ты покраснела, как рак, малиновка… Потому что разум и чувства…

– Мадемуазель Клер! Вы к графу продолжать ваше расследование? Подождите, и я с вами!

Клер растерянно обернулась – со ступеней дома быстро спускался герр Гамбс с каким-то свертком из холстины в руке.

– Управился с неотложными утренними делами по хозяйству и прямо к нему в Охотничий павильон спешу. Дело не терпит отлагательств. Это по поводу того кинжала, что мы вытащили из тела стряпчего. Но, на мой взгляд, это никакой не кинжал!

– А что же? – спросила Клер.

– Долго объяснять, я вам с графом наглядно все покажу. Идемте скорей. – Он предложил ей руку, и они быстро пошли по аллее.

Комаровского там не было: ни под той липой, ни в конце аллеи, ни у статуи. Однако в столь ранний час у пруда наблюдалось некое непонятное движение – по противоположному берегу сначала проскакали от павильона два фельдъегеря, затем два конных жандарма с унтер-офицером. Потом Клер и Гамбс увидели спешащего деревенского старосту.

«Вот все само собой и решилось, – думала Клер, шагая. – Старик-управляющий сыграл роль судьбы».

– Видите ли, мадемуазель, граф – человек решительный, сильного характера, – начал немец-управляющий издалека и очень деликатно. – Он не отступается от задуманного, тем более если его что-то чрезвычайно волнует или влечет. Насчет его семьи скажу вам одно – все годы, что я провел подле него, у него было мало времени на семью. Его супруга жила в Петербурге и в их орловском имении, занималась делами, хозяйством, детьми. А граф неотлучно находился при особе государя Александра, сопровождал его во всех поездках, путешествиях за границу в качестве генерал-адъютанта, был крайне занят. Он навещал свою семью наездами и нечасто, скажем так… На романы на стороне у него тоже времени не было. Но вы понимаете, что он всегда был в центре пристального женского внимания – блестящий царский адъютант, для которого нет невозможного, и при этом хорошо образован, говорит на европейских языках, сам пишет свои исторические «Записки», дерется на дуэли по каждому поводу, владеет всеми видами оружия, как холодного, так и огнестрельного… Достаточно на него посмотреть – он уже шагнул за пятый десяток, но внешне ему никто не даст больше сорока пяти лет. Его физические данные поражают. Он ведь в молодости едва не стал фаворитом государыни Екатерины, потеснив самого графа Зубова.

– Да неужели? – Клер усмехнулась: старик-управляющий словно уговаривает ее, как ребенка, нахваливая своего друга.

– Он привез государыне заказанные ею ювелирные украшения из Парижа в качестве дипкурьера, и она, узнав, что девятнадцатилетний офицер-курьер возвращался через Германию и проезжал Рейн, хотела лично узнать у него последние европейские новости. Он ждал в зале выхода государыни вместе с прочими представленными ко двору. Когда государыня появилась и очередь дошла до Комаровского, она обратила на него внимание – высокий красавец в мундире Измайловского полка. Государыня, как обычно, протянула ему руку для поцелуя. Можно было просто поклониться ей при этом, этикет позволял, однако Комаровский опустился перед ней на одно колено и удерживал ее руку, целуя столь долго, что у пожилой государыни сначала покраснело лицо, затем шея, потом уж и все декольте. Она пыталась мягко высвободиться из его хватки, но он не отпускал ее руку, целуя пальцы, а затем перевернул и поцеловал в ладонь. И это на глазах всего двора! Вы представляете, какой пассаж! Результатом стало приглашение на придворный обед, где он живо и с юмором рассказал государыне все европейские новости. После обеда она позвала его играть в карты к своему столику. Придворные заключали пари, когда фавориту Зубову укажут на дверь, сменив его на молодого и столь дерзкого лейб-гвардейца-измайловца, взявшего императрицу на абордаж. Платон Зубов закатил государыне скандал в спальне и приложил немалые усилия, чтобы на следующее же утро услать Комаровского назад в Париж, а потом и в Лондон с выдуманным поручением. Говорят, ему велели отвезти старые газеты русскому послу в Лондоне. Но Екатерина о нем не забывала… Так что женщин он завоевывает так, как другим мужчинам этого не дано. Но я вижу, сейчас он сам в крайне уязвимом положении. – Гамбс многозначительно помолчал. – Видите ли, в молодости граф вообразил для себя некий женский недосягаемый идеал. Он описал его в своем романе «Невинность в опасности» – да, да, он сам мне как-то признался за бокалом вина, что сочинил любовный роман по мотивам французского произведения. Потому что душа его страстно жаждала женский образ, который он в жизни не видел и не надеялся даже встретить. Он выдумал его и описал в книге. И вот спустя много лет его книжный образ, его идеал возник перед ним в реальности… Это всегда почти шок, как говорите вы, англичане. Душевное потрясение. В его возрасте стрела Амура, поразившая сердце… назовем это так… учитывая особенности его натуры, смертельна. Стрела Амура пропитана уже не медом, но ядом страсти, ее горькой и сладкой отравой. И лекарства в его возрасте от такой смертельной раны нет. Или оно все же есть, однако… Сам он, по крайней мере даже с его железной волей ни излечить себя, ни спасти уже не способен. Тут нужны двое, мадемуазель.

Подойдя к павильону, они услышали… звуки гармонии! Инструмент этот Клер встречала лишь в Австрии, но и там он был в новинку, а до России гармонии вроде как еще и не добрались. Однако…

Когда мы были на войне, когда мы были на войне! Там каждый думал о своей любимой или о жене![19]19
  Песня на стихи Давида Самойлова 1985 г., ошибочно принимаемая за старинную казачью песню.


[Закрыть]

На гармонии играл денщик Вольдемар, растянув мехи – он горланил песню, сидя верхом на своей пузатой гнедой кляче, которая истово пила из пруда. Евграфа Комаровского они увидели на ступеньках павильона – на солнцепеке в той же расхристанной рубашке, что и ночью. Казалось, он и спать не ложился. Рядом с ним бутылка вина.

И я, конечно, думать мог, когда на трубочку глядел на голубой ее дымок – как ты когда-то мне лгала, что сердце девичье свое давно другому отдала!

– О, майн готт, – прошептал свое любимое Гамбс. – Граф гуляет! Это у русских, мадемуазель, называется «гулять». И, как я заметил, гуляют они не с радости, а с горя и от великой печали. С песнями бражничают.

Я только верной пули жду, чтобы утолить печаль свою и чтоб пресечь нашу вражду!

Вольдемар взял верхнюю ноту: ааааааааааа! А Комаровский подпел ему хриплым баритоном и…

Увидел Клер.

Поднялся – и точно как медведь из своей берлоги.

– Вы?

– Евграф Федоттчч. – Клер как в омут шагнула, прижимая к груди ридикюль с лорнетом и пистолетом. – Я всю ночь не спала! Вчера я наговорила вам таких вещей, что… Я сожалею. Я иностранка, я много не знаю о России. Наверное, до конца не понимаю, насколько сложна русская жизнь и как приходится жить вам здесь… Прошу меня извинить, если я вчера задела вашу гордость. Я погорячилась и… я была не права, хотя мне кажется, что и вы тоже были не правы!

Он смотрел на нее так, что в первый миг она даже струсила.

– Вы сняли траур по лорду Байрону?

– Что?

– Платье на вас не черное. Желтое. – Он буквально пожирал ее взглядом.

– Да… платье… сняла траур, то есть нет!

Комаровский схватил ее руку и прижал к губам – как тогда с императрицей Екатериной, держал так крепко, что Клер подумала: у нее сейчас хрустнут кости.

– И я погорячился, мадемуазель Клер. И не прав я был, хотя… я вам потом объясню, вы должны меня понять… я порой просто не могу поступать иначе, потому что…

– Да, да, я понимаю, Евграф Федоттчч. Мы оба вчера были не правы и… я хотеть, как в эта песня – пресечь наша вражда! – она выпалила конец фразы по-русски.

– Вы только взгляните сюда, дорогие мои друзья! – воскликнул Гамбс вдохновенно, прерывая их бессвязный, однако столь эмоциональный диалог. – Я отмыл клинок от крови стряпчего, но так и не смог не только прочесть надпись на лезвии, но даже определить, что там за язык или алфавит. Это на самом деле никакой не кинжал! А вот что это такое, нам еще предстоит всем вместе разгадать.

Он быстро размотал холщовый сверток и уже потрясал тяжелым с широким лезвием тесаком, сверкавшим на солнце.

Клер, смущенная взглядом Комаровского, рада была переключить разговор на другую тему. Она наконец сумела рассмотреть клинок – изогнутая форма, кованая рукоятка. По лезвию вилась выгравированная надпись. Клер извлекла из ридикюля свой лорнет, нагнулась, чтобы видеть лучше.

– Вещь определенно с Востока, – доложил Гамбс, – но надпись на лезвии не арабская. И клинок не похож на кинжалы, что привозят из Константинополя, не турецкий стиль. Я подумал, возможно, оружие персидского происхождения, и мы видим здесь надпись на языке фарси, хотя…

– Надпись сделана по-индийский, на хинди, – уверенно заявила Клер, наводя свой лорнет и на Гамбса, и на Комаровского. – Я такое уже видела в Лондоне. В собрании оружия из Индии у нашего Нолли.

– Нолли? – переспросил Евграф Комаровский.

– У Нейла Джона Гастингса, племянника лорда Френсиса Роудена Гастингса, генерал-губернатора Индии, большого приятеля Горди… Байрона и его соседа по Олбани[20]20
  Albany – жилой комплекс недалеко от Пикадилли в Лондоне, известный с XVIII века, в 1816 г. после разъезда с женой там нанимал квартиру лорд Байрон.


[Закрыть]. У них там были апартаменты рядом, и мы с Горди часто навещали Нолли. Он хвалился своей коллекцией оружия. В том числе подобными вещами. Это не кинжал, это панчангатти.

Комаровский и Гамбс воззрились на нее.

– Горди… был еще Перси – поэт Шелли и теперь Нолли – племянник губернатора Индии, – перечислил Комаровский. – Вы посещали его с Горди в его апартаментах, когда… что?

– Когда мы жили с Байроном в Олбани, – просто и правдиво ответила ему Клер. – Мы жили вместе до его отъезда в Швейцарию, а потом я поехала за ним. Панчангатти – оружие кургов[21]21
  Курги – самоназвание кадава – народность штата Карнатака в южной Индии.


[Закрыть].

– Я поражен вашими познаниями, мадемуазель! – воскликнул Гамбс. – Индийский алфавит… ну конечно, а я-то глупец, все гадал, что это.

– Кто такие курги? – спросил Комаровский.

– Племя воинов в горах Гхатах в Индии, эта вещь очень похожа на то их ритуальное оружие для войны и жертвоприношений, что показывал нам с Байроном Нолли Гастингс, – пояснила Клер.

– Англичане половиной света владеют, – хмыкнул Комаровский. – Конечно, куда нам здесь, в наших русских снегах, знать про каких-то там кургов. Но я тоже сражен наповал, мадемуазель Клер, вашими энциклопедическими познаниями. Может быть, вы нам и надпись переведете?

– Нет, я по-индийски не читаю и санскрита не знаю. Я просто удивлена, откуда панчангатти мог взяться в русском имении под Москвой.

– Ну, с Востока в здешних местах только один человек – некий Хасбулат Байбак-Ачкасов. И мы его непременно навестим в самом ближайшем будущем. Но я в ваше отсутствие, мадемуазель… я ведь думал, что мы с вами больше не будем вместе бок о бок трудиться над расследованием, поэтому сам наметил для себя некий план действий на сегодня. Христофор Бонифатьевич, я бы вас просил после обеда приехать на заброшенное кладбище к часовне.

– Зачем? – удивился Гамбс.

– Увидите. И захватите свой инструмент, возможно, понадобится. – Комаровский потер свой небритый подбородок. – Мадемуазель Клер, дайте мне пять минут, я приведу себя из состояния свинского в человеческое. Мы с вами перед поездкой на старое кладбище посетим одного весьма любопытного человека. Князя Хрюнова, который тоже никакой не князь, как этот клинок не кинжал.

– А почему мистера Пьера Хрюнова сначала, а не того, кто с Востока? – спросила Клер с любопытством.

– Потому что Хрюнов, по местным слухам, о которых я узнал только вчера ночью, – сын Темного.