Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Если к Байрону Комаровский испытывал глухую тяжелую чисто мужскую ревность и неприязнь, то к Шелли, прочтя поэму до конца, ощутил чувство жалости – э, брат Перси, и ты туда же, оказывается, при живой-то жене… Такой же, как я… В одной лодке мы с тобой, но и ты уже покойник. А она… английская роза… Клара Малиновка… богиня… комета, привлекающая мужские сердца, оставляющая в небе яркий свет, что влечет и слепит. Прекрасная гибельная женщина-комета, перечеркивающая огненным шлейфом своим всю прежнюю мужскую жизнь…

Он любил сейчас Клер так сильно, что ничего другого просто уже не существовало.

Чувство любви не приносило радости, одну лишь боль – он ощущал, как оно не просто разрушает его самого, но обращает в прах то, что он после своего прошения об отпуске и отставке, после краха своей придворной карьеры видел в качестве панацеи и лекарства для себя – свой дом, семью, жену, детей…

Их тоже словно больше не существовало в его жизни. Они уходили все дальше… Оставалась только она… эта удивительная редкая обожаемая женщина, которую он хотел и любил так, что сердце было готово выпрыгнуть из его груди каждый раз, как он слышал ее голос или смотрел на нее. Клер царствовала в его мире, и он все больше ощущал себя в ее власти, сходил по ней с ума. Он остро жалел сейчас об одном: почему он не зацеловал ее всю с головы до ног прямо там, в карете, когда вытащил ее из воды, когда она лежала полунагая в его объятиях? Зачем он тогда отвез ее в Иславское, в это царство ужасов и тайн, а не забрал сразу навсегда себе – не увез в Москву, в Петербург, а потом за границу – в Италию, в Париж, на Мадейру? На райские заморские острова, на край света, где не было бы никого, кроме них двоих, и где бы он на коленях вымолил у нее любовь и счастье.

Верный Вольдемар материализовался и поставил перед ним граненый стакан водки и бокал малинового взвара на выбор: горечь и сладость. Затем, бормоча свое «ох горе злосчастье», плюхнулся за клавикорды, раскрыл песенник и начал наигрывать старинную солдатскую песню охраны Тарабарского короля – Il ruolo della guardia reale e invidiabile. Siamo sempre vicino a sua maesta[30]30
  Завидна роль королевской охраны. Всегда мы возле его величества (итал.).


[Закрыть].

Евграф Комаровский залпом хватил стакан водки. Потом крепко сжал и… раздавил пустой граненый стакан в кулаке. Взял окровавленной рукой бокал и выпил свой малиновый компот – словно Сократ чашу цикуты – до дна.

Глава 26
Библейский Саул

Утреннее солнце ярко светило. Клер, схватив в охапку свою шляпку, ридикюль с пистолетом и лорнетом и черную шаль на случай непогоды, торопливо спускалась по ступенькам барского дома, направляясь к аллее. Евграф Комаровский стоял на их старом месте под липой в накинутом на плечи сером рединготе.

Клер ощутила, как у нее отлегло от сердца. Издали она на миг залюбовалась им – высокий, широкоплечий, статный, длинноногий, могучий и решительный, – такой не станет просто смотреть из окна, как кого-то волокут топить в мешке, сразу их всех на тот свет отправит – одним ударом кулака…

– Доброе утро, мадемуазель Клер. Я думал, вы уж не придете.

– Простите, Евграф Федоттчч, что я так опоздала, Юлия запретила горничной будить меня, а сама я не проснулась рано. – Клер глянула на него робко – сердится… Ясно, что он на нее все еще разгневан за вчерашнее.

Однако, хвалясь, что читает по мужским лицам, как по книге, малиновка на этот раз попала впросак. Потому что Евграф Комаровский, которого как в сердце ударило, когда он увидел ее, стремительно идущую к нему по аллее, сейчас еле справлялся с собой – он говорить даже толком не мог. Он возбудился до такой степени, что сам за себя испугался – не наделать бы глупостей. Граня… держи себя в ежовых рукавицах, удержал ведь ты плот в Тильзите в одиночку… и тут ты справишься, сможешь… В следующий миг он дал себе слово: когда они поймают убийцу, никакого суда над ним не будет, он, Комаровский, не допустит, чтобы в суде обсуждались подробности нападения на женщину, которую он боготворит, чьи следы готов целовать на земле. Нет, он лично убьет подонка – вышибет из него дух, как в боксе, а если тот дворянин, вызовет его на дуэль и прикончит.

Однако вслух он глухим голосом ревнивца спросил иное:

– Снова облачились в траур по Горди Байрону?

– Что? – Клер не поняла. – А, платье черное, да… То есть нет! Желтое все в земле оранжереи, я отдала горничной в стирку…

– Не надо ничего объяснять, мадемуазель Клер.

– Вы поранились, Гренни? – Клер указала на его руку, перевязанную платком, на ткани проступали алые пятна.

– На гвоздь напоролся. Рукой. И сердцем.

– У вас кровь, давайте перевяжем, вот мой платок чистый. – Клер коснулась его руки, а сама сунула руку за корсаж черного платья, доставая шелковый платок и…

Он сплел свои пальцы с ее, сжал ее руку, он смотрел, как она достает теплый комочек платка из-за корсажа, из нежной ложбинки между… Внезапно подобно Гедимину он порывисто наклонился к ней, его рука почти уже обняла Клер за талию… В следующее мгновение он резко выпрямился, вздернул подбородок, вытянулся чуть не во фрунт перед ней, отпустил ее руку.

– Благодарю, не стоит хлопот. Обойдусь и так. Дела у нас с вами… лошади нас ждут…

Оседланные лошади были привязаны за кустами сирени. Клер достала свои английские булавки, подколола юбки и с помощью Комаровского села в седло. Теперь она держалась верхом намного увереннее, однако Комаровский снова поехал шагом, медленно ведя лошадь Клер за узду.

Долго ли, коротко ли ехали… Долго! И все в полном молчании. Такой мрак! И Клер не выдержала. Малиновки ведь рождены не молчать, а петь!

– А куда мы едем, Гренни?

– Я размышлял о том, что мы вчера нашли в оранжерее. – Евграф Комаровский мгновенно повернулся к ней в седле. – Вот та печать, что сковывала их уста, обрекая на молчание и недомолвки, когда мы пытались расспрашивать их всех о Темном. Однако не могила в оранжерее стала причиной убийства Арсения Карсавина. Трупы тех, кто не выдержал его истязаний и побоев, хоронили в оранжерее на протяжении долгого времени, и слухи о том бродили в округе. И вообще странно, с момента смерти Темного и убийства лакеев прошло без малого тринадцать лет. Все было относительно тихо. И вдруг с мая начались нападения на женщин, а потом убили семью стряпчего. Что явилось причиной? Почему вдруг после стольких лет зло вернулось? Один из самых близких людей к Карсавину – Антоний Черветинский. Мы его до сих пор с вами не видели и не слышали. После ужасов оранжереи самое время допросить старика. Пусть он и в не полном разуме, но что-то я все же из него сумею добыть, хоть какие-то сведения.

– Значит, наш путь с вами, Гренни, лежит в Успенское. – Клер расхрабрилась и даже толкнула свою лошадь пяткой башмачка в бок, прибавляя ей прыти.

Комаровский отпустил повод, и вот они уже перешли на рысь и поскакали бок о бок по пыльной дороге, как вольные всадники.

Но, достигнув имения Черветинских Успенское, они быстро поняли, что снова явились не вовремя – возле старого барского дома, некогда богатого и помпезного, а теперь обветшавшего, стояли экипажи, кареты, ландо. Толпились нарядные гости в сопровождении кучеров и лакеев.

– Граф, мадемуазель, как хорошо, что и вы приехали, – встречать их вышел Павел Черветинский в черном фраке. – У отца сегодня двойные именины – он же Антоний Клементин, когда принимал православие, переходя на русскую службу в юности и получая придворный чин камергера, стал праздновать свои именины в августе, в дни его святых. У нас все скромно, мы особо никого не звали из-за болезни отца. Но многие вспомнили и приехали поздравить – из рублевских поместий и даже из Москвы.

Он пригласил их в дом. Мраморная лестница вела в бельэтаж. В зале с тусклым потемневшим паркетом, старой мебелью и фамильными портретами собралось местное благородное общество. Два старика-лакея обносили гостей шампанским и лимонадом. Клер увидела в толпе гостей князя Пьера Хрюнова, Хасбулата Байбак-Ачкасова, на этот раз тоже облаченного во фрак и манишку, желчного, сморщенного, как печеное яблоко, сенатора Пухова-Лайкова со всем своим семейством, злых старых дев сестер Яровых, барыню Дурасову, графа Петра Толстого, тайного советника Небесной канцелярии Рогожина – пузатого и болтливого. Увидела она, к своему удивлению, и Юлию Борисовну. Та стояла рядом с управляющим Гамбсом и юной Лолитой-Дианой, наряженной в детскую белую полосатую амазонку и черный дамский цилиндр с вуалью. Ее гувернантки маячили в арьергарде, а рядом, как принц прекрасный, дежурил Гедимин Черветинский. Увидев Клер, он улыбнулся уголком капризного рта. Лолита уставилась на Клер, черные глаза ее вспыхнули зло.

– Друг мой, и вы здесь, надо же. – Юлия глянула на Клер вскользь, словно и не было между ними ночного разговора. – Вы бы мне сказали, что хотите поздравить старика Черветинского, и я бы с радостью взяла вас с собой, как Христофора Бонифатьевича. А то ведь генерала Комаровского сюда, кажется, никто не приглашал. Ну, он, естественно, не привык церемониться, но все же это именины, приватный праздник.

Клер не успела ей ответить (Евграф Комаровский вообще замечание проигнорировал) – Павел Черветинский громко объявил, что именинник с минуты на минуту выйдет к гостям.

Общество жужжало, как осиный рой, перемывая кости и передавая уездные сплетни, однако новость о страшной находке в оранжерее поместья Горки никто не обсуждал, все словно делали вид, что этого нет. Сенатор Пухов-Лайков желчно язвил, что не будет даже торжественного именинного обеда – средства Черветинских не располагают к широкому хлебосольству, а ради фуршета в саду на французский лад, мол, и не стоило тащиться в такую даль – поздравлять больного.

– Бонжур, мадемуазель, – обратился к Клер Хасбулат Байбак-Ачкасов, словно к старой знакомой. – Получил намедни письмо от приятеля Тряпичкина – не знаете такого? Нет? А он вас по Петербургу помнит, пишет, что генерал от инфантерии Алмазов был очарован вашим экспромтом – сравнением его с богом Марсом. Ваш спаситель генерал Комаровский, выходит, не одинок в своем, так сказать, восхищении… Но вы ведь до сих пор храните верность лорду Байрону, даже покойному, как о том писали газеты, носите по нему траур, как его гражданская жена… Шарман! Манифик! Так трогательно! Я плакал, мадемуазель… Скажите, а вы правда тоскуете по человеку, который отобрал у вас дочь под предлогом того, что ему перестали нравится те либеральные идеи, в которых вы собирались ее воспитывать?

– А вы, мессир, тоскуете по царскому двору, откуда вас выгнали взашей? – в тон ему ответила Клер.

Байбак-Ачкасов покраснел как рак. Он улыбнулся Клер, но улыбка больше походила на оскал. Что-то пробормотал сквозь зубы. Вроде зудажхьалла[31]31
  Зудажхьалла – сука (чечен.).


[Закрыть]. Клер, к счастью, не поняла, а Евграф Комаровский – тоже к великой удаче «мармота из Сколково» – не расслышал. Неизвестно, что случилось бы дальше, однако в залу в сопровождении старого лакея медленно вошел Антоний Черветинский.

Отец Гедимина и Павла и влюбленный почитатель Темного был невысок, тщедушен. В глаза бросались две вещи в его облике: сходство со старшим сыном Павлом и… поразительная дряхлость, которой он страдал после апоплексического удара. Он прошаркал ногами к креслу, поставленному под парадным портретом, где он был изображен молодым в расшитом золотом камзоле камергера ее величества, лакей помог ему сесть.

Клер смотрела на этого лысого больного человека и понимала – ничего путного они от него не узнают. Болезнь, безумие, апатия сквозили в его чертах. На гостей он не обращал внимания, смотрел в пол. Гости подходили к нему с поздравлениями. Все было в рамках приличий, кроме одного – именинник никого за пожелания и пафосные слова не благодарил.

Юлия Борисовна подошла к Клер, демонстративно взяла ее под руку и, игнорируя Комаровского, сама подвела ее к Черветинскому-старшему и представила, пожелала ему здоровья. Черветинский поднял голову, глянул на дам с полным равнодушием. Худые старческие его пальцы крутили пуговицу на панталонах.

Гости вереницей подходили с приветствиями. Гедимин подал руку своей нареченной невесте Лолите-Диане и через весь зал повел ее к отцу. Маленькая двенадцатилетняя девочка в полосатой белой амазонке со шлейфом и он – высокий и красивый мужчина. Он единственный из гостей (кроме Комаровского) был не во фраке, а в своей черной бархатной венгерке и охотничьих сапогах.

И тут вдруг…

Антоний Черветинский резко вскинул голову. Он смотрел на приближающуюся Лолиту-Диану. Девочка семенила, гордо вскинув свою маленькую головку с подколотыми кудрявыми волосами под цилиндром.

Антоний Черветинский встал с кресла. Глаза его расширились, в них мелькнул ужас. Морщинистое лицо перекосила дикая гримаса. Он выбросил вперед руку, указывая на Лолиту-Диану – так в первое мгновение показалось Клер и…

– Темный!! – визгливо завопил Антоний Черветинский. – Темный! Ты здесь! Ты явился ко мне!!

Он тыкал в сторону замершей на середине зала девочки. А за ней – как потом вспоминала Клер – находилась целая группа мужчин: Евграф Комаровский, князь Хрюнов и Байбак-Ачкасов.

Гости ошеломленно затихли.

– Темный! – заорал Антоний Черветинский так, что в окнах зала дрогнули стекла. Он рванул рукой кружевное жабо, словно оно душило его. Лицо его стало багровым, и, хрипя, извергая слюну изо рта, он грохнулся навзничь, сильно ударившись затылком о паркет.

– О майн готт, у него новый удар! – закричал управляющий Гамбс и ринулся через весь зал к больному.

Все смешалось в зале, все засуетились. Гедимин и Павел подхватили отца на руки и понесли в гостиную, где уложили на диван. Гамбс кричал, чтобы открыли все окна. Старик хрипел.

– Он умирает, – объявил Гамбс Павлу. – Не за лекарем посылайте, а за священником.

– Я сам быстро съезжу, – вызвался Гедимин. – Отец… папа…

Он опустился возле дивана на колени, сжал руку умирающего отца и поднес ее к губам. Затем встал и поспешил вон. Клер видела в окно, как он проскакал на своей вороной лошади, на седле его болтались охотничьи сумки.

Гедимин не успел еще скрыться из виду, как Антоний Черветинский испустил дух.

– Отец! – Павел рыдал, как безутешный мальчишка.

Глаза Черветинскому ладонью закрыл Гамбс, наклонился, внимательно осматривая посинелое лицо мертвеца, он словно принюхивался.

Они все вышли из гостиной, оставив Павла наедине с покойником.

– Яд? – шепнул Евграф Комаровский Гамбсу. – Он отравлен?

– Нет. – Гамбс покачал головой. – Повторный удар, все классические признаки. И старик его не пережил. При отравлении иная картина. Я никаких признаков отравления не вижу. Но я заметил другое.

– Что? – все так же тихо спросил Комаровский.

– То же, что и вы. Его нечто смертельно напугало. Это и стало причиной удара. Слышали, что он кричал?

Евграф Комаровский оглядел зал – гости, перешептываясь и судача, в спешном порядке покидали Успенское. От дома отъезжали кареты и экипажи. Зал пустел на глазах. Комаровский заметил старика-лакея, который привел Черветинского к гостям. Он подозвал его, кивнул на буфетную, где можно было поговорить наедине.

Клер устремилась за ними.

Она снова была встревожена до глубины души.

Ей вспомнилось искаженное дикой гримасой лицо Черветинского, когда он кричал: «Темный!», тыча пальцем в двенадцатилетнюю Лолиту.

– Что же это такое? – думала Клер. – Конечно, мы все отрицаем суеверия, однако… С чем мы столкнулись только что? С болезненным предсмертным видением или же…

– Барину Черветинскому давно служишь, старик? – обратился Евграф Комаровский к согбенному лакею.

– Давненько. Усоп он, упокой господи его душу. – Лакей истово перекрестился и внезапно перекрестил и Комаровского, словно отгораживаясь от него – чур, чур, меня.

– Он точно умом тронулся после удара или притворялся? Он самостоятельно передвигаться мог? Из дома уходил?

– Уходил, ваше сиятельство, – зашептал лакей. – Хватимся – нет его, потом возвращается – в пыли, в грязи весь. Барин наш Павел Антонович строго приказал глядеть за ним, а кому глядеть, караулить? Дворовых нет, слуг в доме я да брат мой Тишка Хромой. Имение заложено, мужиков в деревне почти не осталось. Разорение, одним словом. Вы думаете, это он, старый барин, убивец? Мы тоже с Тишкой так кумекали частенько. Ну, когда со двора-то он пропадал. Темный им владел, ваше сиятельство, с тех самых пор как он вызвал его из ада своим богопротивным колдовством!

– Что ты несешь? – такого Комаровский не ожидал. – Каким еще колдовством?

Клер вся обратилась в слух. Это что-то новое… с чем они точно не сталкивались здесь.

– Черным греховным колдовством, ваше сиятельство, – забормотал лакей испуганно. – Яко библейский царь Саул возжелал наш старый барин запретного. Душа его по Темному тосковала. Раньше-то он за ним как нитка за иголкой – во всем ему потакал, все ему разрешал, советы его слушал. Что тут творилось, когда барчуки еще отроками были – сказать стыдно! Старший-то Павел от всего этого бедлама кромешного аж на войну с французом убежал. Гедимин за ним хотел, уговорено у них было с братом, они ведь завсегда вместе, неразлучны, дружны! Так барин Гедимина поймал и в подвале запер. Держал его там чуть ли не на цепи… Ох, потом вроде как простил или Темный ему велел милосердие проявить к сынку. А как убили Темного, дела нашего барина в тартарары покатились, разорился он, несмотря на завещание кумира своего – земли получил, а работать на них некому и продать не продашь – слава худая, не покупают. Он к Темному за советом обратился, призывал его из преисподней. Книг себе накупил колдовских, читал их – все эти годы колдовством занимался. Только дело-то сие черное небыстрое. А как вызвал он, наконец, этого дьявола себе и нам всем на горе, так и ум его не выдержал, помешался он после удара.

– Я не понимаю, скажи ты толком, старик, – попросил Комаровский. – Твой старый барин колдун был, что ли? Некромант?

– Самый что ни на есть черный колдун! Только некоторым дар сей от рождения дан, а он все в книгах вычитывал, как царь Саул библейский. И не выходило у него ничего. А в ту ночь, видно, вышло – да так, что он на весь дом заорал: Темный! Темный здесь! И удар его хватил со страха. Под лестницей мы его нашли у парадного – упал он оттуда.

– Антоний Черветинский упал с лестницы? Когда?

– Да я вам толкую – год назад, когда удар его хватил.

– Я слышал, его вроде покойный стряпчий Петухов обнаружил.

– Да все сбежались – мы с Тишкой и их благородия молодые господа и стряпчий, он в тот вечер как раз с бумагами приехал к ним, и его помощник, чиновник из Москвы. Мы все слышали, как барин в кабинете кричал не своим голосом – Темный здесь! Вызвал он его на нашу погибель своим колдовством и сам же и устрашился безмерно. Вы думаете, чего столько лет все тихо было, а потом вдруг страшные дела пошли опять? Да потому что Темного барин наш колдун с того света сюда назад призвал!

Евграф Комаровский посмотрел на Клер – вот и ответ на наш вопрос. Он нас с вами устраивает? Клер вздохнула. Однако ей было очень не по себе.

– Ладно, я тебя понял, старик. Как имя помощника стряпчего, того чиновника из Москвы, не помнишь?

– Не знаю, барин, они вместе в имение приехали. Их молодые господа приняли, Павел Антонович и раньше, до болезни старого барина, во все дела имения вникал. Толку-то от того только мало. Я ж говорю – разорение сплошное!

– Ты сегодня днем барина для выхода к гостям сам одевал, готовил?

– Собственноручно, ваше сиятельство. – Старый лакей поклонился. – Церемониал знаю досконально.

– Как он чувствовал себя? Ел, пил? Что конкретно?

Клер подумала – Комаровский все же не может сразу отмести версию отравления, несмотря на вердикт Гамбса, что такового нет.

– Ничего он не ел со вчерашнего обеда. А пил шоколад, я сам ему приготовил, как он любит, с перцем кайенским. Кухарка-то наша, дура, и понятия не имеет, как шоколад на французский манер варить. Барин в уборной долго сидел, облегчался на горшке, запорами он страдал. А я шоколад варил на спиртовке ему. Потом помыл его. Сам-то себя он уже не обихаживал.

– По-твоему, он сегодня в зале при гостях снова Темного увидел?

– Вы же сами слышали, ваше сиятельство. Испугался он до жути.

– Я видел, что к барину твоему девочка подошла, невеста нареченная вашего младшего господина.

– Может, оно, конечно, и так, только мы с Тишкой братом иное видели, ваше сиятельство.

– Что вы видели?

– А то, что он прямо на вас указывал, ваше сиятельство. – Старик-лакей остро смотрел на Комаровского. – Он на вас при всем честном народе пальцем показал, уж не прогневайтесь. И то мы все тайком гадаем здесь – ну, девок насильничали в полях… ну ладно, это, может, и не Темный-то… А вот как вы тут появились вдруг, так всю семью стряпчего и вырезали. Темный, он ведь любой облик может принять, кожу с человека он сдирает и на себя надевает, словно новое платье. Так что… уж не прогневайтесь, слухи-то теперь о вас в округе ползут дурные.

– Вот так они всегда. И бороться против дури их идиотской невозможно. И даже смерть человека не кладет домыслам вздорным предел.

Они оглянулись – в дверях буфетной стоял Павел Черветинский. Лицо его до сих пор было мокрым от слез, и он их не стыдился. Багровые струпья кожной коросты на лбу выглядели как проказа.

– Мишка, уйди с глаз моих, – бросил он старику-лакею. – Стыдно тебе в такой скорбный час распускать сплетни о моем покойном отце, твоем барине и благодетеле, но я тебя прощаю. Потому что давно понял – с такими, как вы, поделать ничего нельзя. Вас хоть кнутом бей, а вы будете на своем стоять, что отец мой колдун, что Арсения Карсавина он позвал, как царь Саул в Библии: «тяжко мне очень, поэтому и вызвал тебя, чтобы научил меня, что мне делать»[32]32
  Книга Царств 28.13.15.


[Закрыть]. Это вам, граф, он сейчас плел? Мы с братом слышали подобное сто раз.

Старик-лакей съежился под его взглядом и юркнул вон из буфетной.

– Примите наши глубокие соболезнования, Павел, – произнесла Клер.

– Я могу вам чем-то содействовать? Вызову стражников, чтобы с похоронами вам помогли, – предложил Комаровский.

– Буду вам очень признателен, граф, – с чувством ответил Павел Черветинский.

Они оставили его – в такой момент не до расспросов и допросов. Большинство гостей уже покинуло Успенское. У дома стояли всего два экипажа. В одном ждали гувернантки Лолиты-Дианы, в другой как раз садились Юлия Борисовна и Гамбс. Лолита-Диана гарцевала на своем пони в дамском седле возле Юлии, что-то ей рассказывала по-французски.

– И что нам теперь делать, Евграф Федоттчч? – тихо спросила Клер. – Не могу не заметить – несмотря на всю дикость рассказа суеверного слуги, в его словах была логика.

– Когда Черветинский заорал, он точно в мою сторону пальцем ткнул, – Евграф Комаровский о чем-то раздумывал. – Но рядом со мной еще двое были – Хрюнов и Байбак. И я вот думаю… А что если то было не просто безумное предсмертное видение у старика? Не метафора? Может, он что-то конкретное ведал и хотел, чтобы узнали все собравшиеся? При Карсавине из этих двоих Байбак в основном в здешних местах отсутствовал, бывал у воспитателя своего наездами, служил в Петербурге. А вот Пьер Хрюнов, его сынок, находился постоянно. После обнаружения трупов в оранжерее пора настала потолковать с ним начистоту. И потом…

– Что? – Клер видела, как он встревожен.

– Помните, мы в документах архива жандармерии с вами читали – обстановка в павильоне, как ее нашли на момент убийства. Карсавин там кого-то истязал… А у его сынка Хрюнова, вы сами заметили, все руки плетью исполосованы, шрамы… Так вот я подумал… Не смешивается ли в сих порочных местах миф об Актеоне с мифом об Эдипе?

– Об Эдипе-отцеубийце?

– Понимаете меня с полуслова, Клер. Вспомните, как Пьер Хрюнов вел себя в часовне? Разве это не похоже на угрызения совести, на чувство вины?

– Не знаю, мне тогда иное показалось. Хорошо, раз вы так считаете, Гренни, отправимся прямо сейчас к сыну Темного, он недавно лишь отсюда уехал, возможно, в пути его перехватим.

– Нет, я к нему должен один… – Евграф Комаровский смотрел на Клер. – С ним при политесе… при вас, мадемуазель, вежливостью ничего не добьешься. Я с ним сам потолкую, как у нас в корпусе порой, без церемоний… Не надо вам при этом присутствовать, а то совсем во мне разочаруетесь. Еще решите, что я не я, а Темный, который и правда мою шкуру, как ту медвежью… на себя напялил.

– Никогда я так не решу, Гренни, – твердо ответила Клер. – Но если вы считаете, что вам надо поговорить с князем по-мужски, значит, так тому и быть в данной непростой ситуации.

– Вы истинная английская леди, Клер. Возвращайтесь с вашей подругой в Иславское. Я, как закончу, сразу приеду к вам, и мы решим, что делать дальше, в зависимости от того, что я узнаю от Хрюнова.

Клер послушно направилась к экипажу Юлии Борисовны, ища глазами свою лошадь. А Евграф Комаровский вскочил на коня, словно персонаж им же созданного когда-то романа «Невинность в опасности», и поскакал искать правду-истину там, где добиться ее было ой как трудно.