Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Глава 30
И всю ночь с ней наслаждался, а наутро…

Дома в Иславском Клер сразу попросила у горничной горячую ванну. Слуги все уже знали – слухи о том, что «душегуба поймали и он мертв», добрались и сюда. «Бог вас благослови, барышня! – произнесла горничная, выливая в ванну ведра согретой воды. – За всех за нас вы заступились. Если что нужно, только скажите, я вам теперь – все! Все!»

Клер долго лежала в ванне. В медном тазу заварили кипятком душистые травы, и она добавляла отвар в воду, ныряла с головой, мыла свои длинные темные густые волосы, забрызганные его кровью.

Губы свои она вымыла марсельским мылом. Даже терла их мочалкой.

После ванны она выпила две чашки крепкого горячего чая. Юлия прислала записку с посыльным мальчишкой – она осталась в Ново-Огареве с Лолитой до утра. В Москву к чиновнику из опекунского совета, занимавшегося с русской стороны делами богатой сироты-полуиноземки, спешно послали нарочного с описанием всех событий.

Клер затворилась в своей комнате, легла в постель, закутавшись в простыню. И приказала себе заснуть.

Но почти сразу в памяти всплыло лицо Гедимина – там, у рояля, на музыкальном вечере, где они впервые встретились.

А потом красногрудая птичка малиновка вспорхнула из кустов, испуганная и трепетная, и…

Клер снова ощутила его огненный поцелуй. И как там, у беседки, он наступил сапогом ей на шею, вдавливая ее в грязь. И его синие глаза, когда они шли по липовой аллее…

А затем она вспомнила, как в часовне Евграф Комаровский снял с пальца статуи Актеона кольцо Аглаи…

Нет, я не просила его этого делать…

Ты лжешь…

И еще она вспомнила, как приехала в Равенну из Флоренции на виллу, где Байрон жил в то время с ее маленькой дочкой Аллегрой. После долгих жестоких ссор и переписки он, наконец, позволил ей увидеть дочь. И там была его новая пассия, итальянка Гвиччиолли… Клер в парке гуляла с Аллегрой, держа ее, трехлетнюю, за руку, рассказывала ей французскую сказку про Кота в сапогах. Байрон в кабинете писал «Дон Жуана», а потом… Итальянка, подхватив юбки, с истерическим плачем выскочила из дома, быстро дожевывая какой-то кусок, пихая его в рот, словно его отнимали. А Байрон со ступеней виллы запустил в нее блюдом с остатками итальянского сырного пирога, крича: «Ты опять жрешь тайком, тупая тосканская дура! Пошла прочь с глаз моих, жирная тварь!» Он увидел остановившуюся на аллее Клер с девочкой, протянул к ней руку: «Малиновка моя, я так скучал по тебе! По твоему голосу, по твоим губам, по твоему лону! По нашим английским шуткам, по той нежности, что я испытывал лишь к тебе, когда ты просыпалась утром на моей груди… Иди же ко мне сейчас, я хочу, я жажду тебя, my Robin…»

Клер уткнулась лицом в подушку.

Ничего еще не кончено… Так просто и быстро ты, малиновка моя, не выпутаешься из этих крепких сетей…

Наверное, она задремала, но сон ее был чуток, потому что она проснулась сразу, как только услышала, как в ее окно бросили камешек. Она встала и подошла к окну.

Евграф Комаровский был там – его белая рубашка, редингот как плащ. Клер распахнула окно.

– Пришел потому, что не мог не прийти, – объявил он хрипло. – Все думаю, как вы одна здесь… И заснуть не могу, из рук все валится… Все мысли, как вы после такого… Вы тут, а я там… И в Успенском вас оставил… нет мне прощения… Я извелся весь, мадемуазель Клер!

– Как хорошо, что вы пришли, Гренни! – Клер и сама не знала, как у нее вырвалось такое признание.

– Правда? – Отчаянное выражение его лица сменилось такой сложной гаммой чувств – радость, восторг, удивление, чисто мужская решимость и…

Он оперся рукой о подоконник и как юноша одним мощным броском перекинул свое сильное тело через него. И вот он уже внутри.

– Евграф Федоттчч! – Клер сразу отступила.

– Ни-ни, ничего… я вот здесь только… Я и в мыслях ничего такого, вы не бойтесь… Я вот на подоконник сяду… а вы туда… Не посмею, не дерзну! – Он испугался снова как юнец. – Просто я подумал, что я должен быть сейчас с вами. Подле вас. Ну, как ваш друг… как телохранитель бывший царский, который в самый важный момент так оплошал – одну вас бросил с убийцей и безумцем!

Он присел на подоконник. Он пожирал Клер взглядом. А взгляд его ласкал ее, молил… Пламя…

Клер взяла с кровати хлопковое покрывало и закуталась в него, как в римскую тогу. А потом она подошла и села рядом с ним на подоконник. Комаровский закрыл створки окна. Так они и сидели бок о бок.

– Что вам сказал Павел? – спросила Клер, нарушая затянувшееся опасное молчание.

– Он горой за брата. – Евграф Комаровский с трудом очнулся от грез. – Заявил, что Гедимину надо памятник поставить за убийство Карсавина. Еще один памятник, еще одному Актеону. Но он опознал панчангатти – им владел его братец, это чистая правда, однако он утверждает, что Гедимин его потерял.

– А если и так? Гренни, он мне поклялся, что стряпчего и Аглаю не убивал. Какая ему была разница в той ситуации – в двух преступлениях признаться или в трех?

– Разница большая – одно дело убить чудовище-изверга и его приспешников, а другое – старика, кухарку и юную девушку. Вы отчего-то не хотите верить, что это сделал он, я правильно вас понял?

– Дело не в вере. – Клер потупилась. – Есть кое-что, чего я вам не рассказала в лесу.

– Расскажите сейчас. – Он смотрел на нее. – Я здесь, чтобы слушать вас. Мы должны отныне все делить с вами вместе – весь груз.

– Но вы мне тоже кое-что не рассказали, Гренни. То, что вас так гнетет – что доподлинно случилось с вами в венгерских горах. Вы словно гоните от себя какие-то мысли, вот и я…

Клер умолкла, она подыскивала слова. Нет, про поцелуй Гедимина она ему не скажет, она просто не может и это разделить с ним…

– Когда Гедимин бросился на меня и схватил, перед выстрелом девочки, он произнес одну фразу.

– Что он вам сказал, Клер?

– То, чего он – Гедимин – знать просто не мог. Про кольцо Аглаи, которое вы сняли с пальца статуи в часовне. Гедимин упомянул кольцо, и он в тот миг…

– Что? – Комаровский наклонился к ней совсем близко, потому что она шептала.

– Он был словно не он… Как будто кто-то другой со мной разговаривал. И его лицо… черты Гедимина, но взгляд, тембр голоса… И еще он назвал меня my Robin – сказал по-английски, а так меня звал только…

– Малиновка моя… Клер, вас же так зовут и ваши друзья, и в свете, пусть не здесь, в России, но… Я сам об этом вашем прозвище читал.

– Где вы читали?

– В жандармском донесении, когда мы с вами только познакомились.

Клер глянула на него, и… нет, не могла она на него гневаться сейчас, когда у него такое лицо.

– Может, он прочел в газетах. А насчет кольца Аглаи… Клер, он вам сам признался, что сразу вас заметил, выбрал, как некий объект своих нечистых желаний. – Комаровский произнес это мрачно. – Он мог за вами тайком следить. Может, он околачивался у часовни в тот момент, когда мы с вами туда приехали, и видел и кольцо, и что я его снял. Всему есть объяснение просвещенного разума, а не домыслов и суеверий.

– Да? Правда? И вашим воспоминаниям об убийстве семьи ростовщика в венгерских горах, что столько лет не дают вам покоя, Гренни?

– И тому наверняка есть вполне очевидное объяснение, только я его пока еще не нашел. – Комаровский вздохнул.

– Это дело не закончено, Гренни, – тихо молвила Клер. – Мы прошли пока только половину пути. Не стоит тешить себя иллюзиями, что мы узнали всю правду. Гедимина похоронят, а Темный… он никуда не делся, он по-прежнему здесь. И это не образ, не метафора… Я все думаю: кто явился ночью Аглае? Гедимин это, кстати, тоже отрицал. Когда я в него выстрелила… он закричал и упал… и кровь хлынула. – Клер чувствовала, что она больше не может сдерживать то, что рвалось из ее души. – Он кровью истекал, а я его допрашивала… потому что надо было все узнать. Я торопилась… я его не жалела, добивалась правды, обещая перевязать, отвезти к лекарю, а сама думала – скажет все и пусть лучше умрет, потому что такому и жить незачем. Но мне ли решать, кому жить, а кому умирать, после всего, что мы узнали, что видели в оранжерее в Горках и что нам несчастные люди говорили?! А когда Лолита выстрелила в него и его голова лопнула, и кровь брызнула мне в лицо… Я и помнить этого не хочу, но и забыть не могу – у меня уже просто нет никаких сил!

Она зарыдала.

Евграф Комаровский порывисто обнял ее, крепко прижал к себе.

Она плакала так, что вся рубашка у него на груди разом промокла.

– Клер… девочка… пташка вы моя сизокрылая, – бормотал он по-русски в полном смятении. – Цветочек мой аленький… роза прекрасная… Я никогда больше никому не позволю вас обидеть… да я умру за вас! Пташка… малиновка…

Он поднял ее на руки, отнес на постель, уложил.

– Поспите, отдохните. Я здесь… вот, опять на подоконник сяду и буду вас охранять. Пока темно… Пока страшно… Но вы ничего больше не бойтесь. Засыпайте. А я, когда рассветет, уйду тихо, ну чтобы слуги… черт… а то языки распустят…

Клер повернулась на бок, сложила ладони под щекой, как в детстве. Она видела его четкий профиль на фоне светлеющего окна в летних предрассветных сумерках.

Горюя и страдая, она все равно чувствовала себя рядом с ним защищенной. Он дарил ей покой и уверенность. Он сам был как несокрушимый утес в этом житейском море, полном тайн, страданий и боли.

– А правда, что Байрон в Венеции, как газеты писали, имел двести метресс и куртизанок? – спросил он. – Развлекся парень. А у меня иной взгляд на такие вещи. К чему двести, когда есть одна-единственная на всю жизнь до конца дней? И… двести раз… а потом еще двести… Чтобы ни одна ночь зря не пропала. Это я так, к слову…

Но Клер этих мужских пылких вольностей уже не слыхала – она крепко спала.

Когда зарозовела заря на небе, Евграф Комаровский выпрыгнул из окна, пытаясь припомнить, сколько лет назад (страшно сказать сколько) он, юный пансионер факультета сирот оборванцев – ФСО, лазил по окнам к пылким вдовам и бедовым капитанским дочкам по амурным делам.

Он шел к Охотничьему павильону мимо пруда и снова остановился возле статуи Актеона, преследуемого собаками. Статуя на фоне утреннего неба, где резко была прочерчена граница между светом и ночной тьмой, выглядела монументально.

– Ты еще не угомонился? – спросил Евграф Комаровский. – Ты вроде как на этом самом месте подох.

Актеон – Человек-зверь с рогами – смотрел на него каменными глазами без зрачков. То ли то была причудливая игра рассветных теней, то ли все та же гениальная задумка скульптора, но в какой-то миг Комаровскому показалось, что оленья морда Актеона, загнанного псами, не выражает более страдание и боль, нет, напротив, словно саркастическая усмешка – вполне человеческая и злая – возникла на мраморе.

– За нее я насмерть буду, – объявил Евграф Комаровский. – До последнего моего вздоха.

С ветвистых оленьих рогов на морду Человека-зверя упал червяк и пополз, извиваясь, по слепым глазам.

– Не считай меня варваром, – произнес Евграф Комаровский и ударил пораненным стеклом кулаком прямо в морду Человека-зверя, давя червяка и…

Знаменитый удар правой! Мраморная шея треснула, вся статуя содрогнулась и накренилась назад, под собственной тяжестью вырывая из земли, дерна и мха свой каменный пьедестал. В следующий миг Актеон с грохотом рухнул на землю, разбивая на куски и мраморные статуи собак.

Из Охотничьего павильона на шум выскочил денщик Вольдемар – на плече на ремне гармонь, в руках пистолет. Он выстрелил в воздух.

– Вот так! Сокрушая идолов! – заорал он. – Мин херц, до самого рассвета гуляли! Эхххххх! Видно, сладилось дело!

Он растянул гармонь и грянул на мелодию старой казачьей песни: И всю нооочь с ней наслаждааалсяяя! А наутро мууужем стааал!

– Заглохни, всю округу разбудишь. – Евграф Комаровский шел по берегу пруда к павильону. Он сжимал и разжимал свой правый кулак. На развалины статуи он не оборачивался.

– А здесь нет никого, кроме нас. А идол повержен! – Вольдемар снова растянул гармонь. – Эххх! Гром победы раздавайся! Веселися, храбрый росс! Мин херц! Мессир, я восхищен! Пока вы там с ней, красавицей вашей, я вещички в сундук начал укладывать. Душегуба взяли и на тот свет спровадили. И амурные дела в гору пошли. Так я подумал – в дорогу пора, адью павильон! Ну, понятно, путь наш не в орловское родимое имение теперь проистекать будет, вы ж наверняка красавицу вашу назад в Петербург повезете, а оттуда за границу. Ох, и люблю я Баден-Баден! Дрезден! Сан-Суси! Ох, майн либер! – Вольдемар бегло проиграл на гармонии лихой аккорд. – Эх, говори Баден-Вюртемберг, разговаривай! Ох, яблочко да по блюдечку, куда котишься – не воротишься! А ежели тут еще надо пару дней задержаться, так поедемте в Зубалово, а? Мин херц? Ну как англичаночке с вами здесь в павильоне? Никак! Она ж за границей избалованная, привередливая. А в Зубалове-то спальня почти царская, кровать с балдахином!

– Рот закрой. – Комаровский подошел и забрал у денщика свой пистолет. – Никуда мы не едем. Дело сие не окончено. А у нее я до рассвета под окошком стоял, стрелка на двенадцать… Она богиня, женщина неземная, пойми ты это, болван. Таких, как она, нет и не было. И не будет.

– Опять не сладилось? Ох ты горе-злосчастье! – Вольдемар всплеснул руками. – Ишь, ты какааая! Но лик-то у вас, мин херц, все равно больно светлый, счастливый!

– Шельма ты, но талантлив и сметлив, скажи ты мне… как, по-твоему: пропаду я с этой страстью своей к ней? С болью сердечной?

– Так это и в наводнение, и на Кавказе пропасть было можно, и на службе царской, мин херц. А уж в любовной страсти – эххх! Пропадать, так с музыкой! – Вольдемар приник к своей верной гармони.

И полетело в розовое небо к рассветным лучам новомодное, выученное им из песенника:

Зовет меня взглядом и криком своим. И вымолвить хочет – давай улетим!

Мы вольные птицы, пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора!

Туда, где синеют морские края…

…Лишь ветер… да я…[34]34
  Пушкин А. Узник. 1821.


[Закрыть]

Глава 31
Сокрушая идолов

Когда Клер, наскоро умывшись и одевшись в желтое выстиранное платье (черных траурных летних у нее больше не осталось, и она отчего-то радовалась этому), вышла утром из дома, Евграф Комаровский уже ждал ее в экипаже у крыльца.

– Только сейчас подъехал – и вы. Как чувствовали, мадемуазель Клер.

– Да, как чувствовала, Евграф Федоттчч.

Он выпрыгнул из коляски и начал усаживать ее. Клер и сама могла прекрасно сесть в экипаж, но она видела – он ловит любой момент, чтобы оказаться подле нее близко, прикоснуться к ней. После такой невинной и такой знаковой ночи, проведенной вместе, они были очень тихие и сдержанные оба. Но что-то в поведении самой Клер изменилось, она ощущала это, хотя и не хотела признаться сама себе.

– Нас опять ждут важные дела? – спросила она, когда он тронул поводья, разворачивая экипаж.

– Гамбс явился ко мне утром, он у меня в павильоне, – объявил Комаровский. – После трагических событий нам всем надо осмыслить, обсудить случившееся и наметить новый план действий. Но сначала завтрак! А то вы совсем прозрачная, мадемуазель Клер. Подруга ваша Юлия Борисовна все еще в Ново-Огареве с девочкой, слуги в разброде и шатании, так что завтракаем сейчас у меня. Возражения не принимаются.

Клер и не думала возражать. Когда они через пять минут подъехали к каскаду прудов, она с изумлением не увидела на привычном месте статуи Актеона. Евграф Комаровский поймал ее взгляд.

– Каменный гость мне надоел. Парковое пугало приказало долго жить. Гамбс осмотрел тело Гедимина – правду он вам сказал, болезнь его уже была в самой последней, неизлечимой стадии, а на теле, как он вам и показал, старые шрамы и рубцы от плетей и кнута. В их поместье в Успенском сейчас мои стражники с офицером проводят тщательный обыск. Может, он даст нам дополнительные улики. С утренней почтой мне пришел рапорт из военного ведомства – копии наградных листов на Павла Черветинского за 1812 год. Он был награжден медалью, а потом и золотым оружием за храбрость в бою под Ляхово, когда отряд полковника Фигнера окружил французскую бригаду. И это в шестнадцать лет, в чине гусарского корнета! В послужной характеристике из гусарского полка сказано, что он всегда вызывался на опасные боевые вылазки добровольно, проявляя храбрость и смекалку. Он оставил военную службу после гибели Фигнера в Германии, тот был его кумир. Я хотел проверить, когда точно в 1813-м ему представлялись отпуска из полка, но там сведений не сохранилось. Сколь непохожи братья друг на друга.

Возле Охотничьего павильона, куда они домчали в мгновение ока, кипела суета. Денщик Вольдемар, рубя дрова для печи, никак не мог вытащить топор из полена. Управляющий Гамбс пытался ему помочь – они тянули каждый на себя: Вольдемар топор за рукоятку, а старик-немец полено. Но сил не хватало.

Евграф Комаровский, высадив Клер из коляски, отстранил обоих и легко высвободил топор. Он поставил полено столбом и рубанул – только щепки полетели. Взял другое полено – в щепки.

Клер, Гамбс и Вольдемар вошли в павильон – Вольдемар сразу начал хлопотать, накрывать стол к завтраку, метался с кухни в зал, расставлял стулья и приборы. Гамбс, наблюдая в окно, как Комаровский рубит дрова, обратился к Клер, стоявшей подле него – сама себе не признаваясь, она тайком любовалась, восхищалась движениями, ловкостью, его могучей мужской грацией и силой, что являла себя ей в новом свете после сегодняшней ночи.

– Граф словно помолодел на двадцать лет. Смотрите, он равно владеет обеими руками – правой и левой, как он наносит удары топором, перебрасывая его, словно играючи! Я вот смотрю сейчас и думаю… те удары, что были нанесены в лицо жертвам в доме стряпчего… Вы с графом, как он сказал мне, решили, что это было мгновенное нападение. И там действительно следы от широкого лезвия… Однако топор… Я вот представил себе – стряпчий сам ночью впускает кого-то в дом, значит, этого человека он хорошо знает, не боится. А тот на него с топором. То есть он его сначала бьет в живот панчангатти, но топор-то тоже должен быть у него в руках! Его же не спрячешь под одежду, хотя плащ можно накинуть…

– Мамзель, гутен морген, варенье для вас малиновое свежее. – Перед Клер, внимательно слушавшей Гамбса, возник денщик Вольдемар с фарфоровым соусником, изъяснялся он по-немецки. – Его сиятельство мин херц приказал утром сварить – эта, как ее… пятиминутка! Мамзель, и – на минуту ваше драгоценное внимание – я стих экспромтом сочинил как верный оруженосец графа и менестрель, как Фигаро из бессмертной комедии! Правда, по-русски, но там глубинная правда жизни – как говорится, от чистого сердца! Уж послушайте про его влюбленное сиятельство и вас и постарайтесь проникнуться всем драматизмом, так сказать!

Нет! ОН не Байрон, ОН другой! Британский коршун тот смурной. А наш как ясен пень… то есть сорри, sorry… А наш как Финист ясный сокол взлетает в небо он с тобой! И с русскою своей душой, даря восторгов жар любовный, начнет он рано – поздно кончит своей железной булавой!

Лицо Вольдемара сияло вдохновенно, Клер из всего поняла лишь, что «он не Байрон – другой» и про «русскую душу». Может, оно и к лучшему!

Завтракали широко и вкусно. Вольдемар хвалился, что приготовил истинно английский завтрак: «кофий, чай, сливки свежайшие деревенские, ветчина, вареные яйца, калачи утренней выпечки с пылу с жару с посыльным из ближайшего трактира, малиновое варенье».

– Мадемуазель Клер, вам кофе со сливками? – Евграф Комаровский жестом фокусника забрал со стола и кофейник, и сливочник, наполняя чашку Клер обоими напитками сразу. – Как в Италии, да?

– Как в Швейцарии. – Она улыбалась. – Я все забываю, Гренни, что вы там тоже бывали, даже воевали вместе с фельдмаршалом Суворовым. Мне всегда казалось странным, что в Швейцарии можно еще и воевать, – засмеялась Клер. – С кем? Эта такая сонливая, тихая страна…

– Не то что здесь, у нас, да? – Евграф Комаровский смотрел на Клер. Тот же взгляд, что и ночью, что ласкал, молил, сиял, пламенел, обожал, восхищался…

Он хотел о чем-то спросить – она видела по его лицу. Но им помешали. Стук колес, конское ржание. К Охотничьему павильону в своем ландо пожаловала Юлия Борисовна! Она возвращалась из Ново-Огарева.

Они все вышли из павильона встречать ее.

– Доброе утро, к завтраку поспели, мадам, – обратился к ней вежливо Комаровский. – Покорнейше прошу составить нам компанию, откушать.

– Благодарю, я не голодна. – Она не смотрела на него. – В Ново-Огарево сегодня рано утром явился из Москвы чиновник опекунского совета, я послала за ним вчера нарочного, не дождавшись, когда вы, граф, соизволите написать опекунам дочери гофмейстера Кошелева. Лолита-Диана и гувернантки вместе с опекуном возвращаются в Москву. Девочка снова отправится в свой швейцарский пансион до дальнейших решений ее испанской родни. Клер… ну что же вы, моя милая, убийца и насильник, ваш оскорбитель, мертв. Дело закончено. Разве вы забыли, что мне обещали?

– Мадам, дело далеко не закончено, – ответила Клер, понимая, что Юлия напоминает ей о ее словах – что она вернется к ней, а не останется с Комаровским. – Все гораздо сложнее, чем мы предполагали.

– Я так и думала. – Юлия скользнула взглядом по ней, по Комаровскому. – Я так и знала, что вы найдете отговорку. Трогай! – велела она своему кучеру.

– Юлия Борисовна снова сердится, – констатировал управляющий Гамбс. – О майн готт, она так одинока, бедная…

За кофе и чаем стали обсуждать все недавние события – Евграф Комаровский выбирал самые осторожные слова, стараясь не ранить Клер.

– Если исходить все же из того, что Гедимин сказал правду и убийство семьи стряпчего он не совершал, с чем тогда мы столкнулись? – спросил он. – По какой причине убили всех этих людей? И кто из трех был в доме главной жертвой, а кого убрали как свидетелей преступления? До сего момента мы считали, что главной жертвой была юная девица Аглая. Однако теперь…

– Вы предлагаете рассматривать убийство семьи стряпчего как самостоятельное преступление, совершенное не Гедимином Черветинским, а кем-то другим и замаскированное под… Подо что? Под нападения на поселянок? – спросил Гамбс. – Но все несчастные женщины остались живы. На вас, Клер, он напал фактически дважды. Кстати, сегодня утром, когда я осматривал тело Гедимина, стражники привели ту юродивую, шея у нее получше, к счастью. Я прикрыл голый труп тканью, показал ей только голову насильника. Она его не опознала в таком виде. А потом я положил ему на лицо его берестяную маску. И юродивая начала плакать и кричать. Она видела Гедимина в образе Актеона и только так смогла его опознать. Хотя он и скрывался под маской, но решил обезопасить себя. Он пытался ее задушить. А он сильный молодой человек был, захотел бы – смог. Но… не задушил. Может, жалость в его душе в тот момент взяла верх. Он ведь сам в юности неимоверные страдания перенес, был жертвой. Поэтому я верю его словам, что семью стряпчего он не трогал. Значит, мы имеем дело с инсценировкой. Очень жестокой, циничной и страшной. И кто же главная жертва в том кровавом спектакле?

– Инсценировка, учитывая ту страшную улику – медный подсвечник, была сделана не под поступки Гедимина, – заметил Евграф Комаровский. – А под деяния Арсения Карсавина, слухи о которых бродили в Одинцовском уезде много лет. Это очень важная деталь. Я только сейчас ее осознал в полной мере.

– То есть у нас два убийцы? – спросила Клер.

Евграф Комаровский кивнул – он помрачнел и снова думал о чем-то давнем, своем. О венгерских ли горах? А Клер вспомнила взгляд Гедимина, когда он произнес по-английски my Robin. Он раньше никогда не изъяснялся с ней по-английски, только на французском…

– Есть еще третий вариант, – тихо молвила она. – Что Аглаю, ее отца и служанку убил Темный, в этом уверена половина здешних крестьян.

– Так, ладно, каков будет наш план? – Евграф Комаровский встал из-за стола. – Я утром все думал – кто у нас еще есть из свидетелей, от кого сведения можно получить? Чиновник из Москвы, который написал стряпчему Петухову письмо про смерть польского вельможи в Бадене, родича Черветинских. С ним побеседовать нам надо обязательно, я приказал московскому отделению корпуса разыскать его и доставить сюда, но пока что-то ни рапортов от них, ни самого чиновника… фамилию я его все забываю. Дела судейские, от наших событий они далеко, хотя о самом стряпчем в связи с новым поворотом дела, хотелось бы, конечно, узнать намного больше. Но есть здесь у нас и другой свидетель – на мой взгляд, гораздо более любопытный и важный для дела.

– И кто же это? – спросила Клер – она и правда терялась в догадках.

– Трактирщик из Барвихи.

– Трактирщик? Тот, у кого мы ели уху?

– С расстегаями, мадемуазель Клер, – улыбнулся Евграф Комаровский. – Когда вы меня все спрашивали, люблю ли я сладкое… такие воспоминания… Что нам Скобеиха о трактирщике говорила? Понятно, что он ее сутенер, но – самое важное. Он тоже жертва Темного. Он прошел через муки в оранжерее, через порку, битье, и он выжил, получил от Карсавина вольную и денег. И он трактирщик сейчас, а эти люди – кладезь информации. Пока мы ждем, когда мои стражники доставят из Москвы судейского, а это дело небыстрое, надо обратиться к трактирщику – авось повезет нам, а? Мы, русские, в трудную минуту всегда на авось полагаемся.

– Вы все шутите, мой друг, – вздохнул Гамбс. – Да, а что нам еще остается? В Барвиху я с вами поеду, там фармацию обрусевший итальянец держит при постоялом дворе для господ путешествующих, фельдъегерей и курьеров почтовых – мало ли кто занедужит дорогой? Пополню я там свои запасы снадобий и лекарств, много чего полезного достать можно.

И они опять отправились в Барвиху, только на этот раз не верхом, а с комфортом в экипаже – Комаровский снова за возницу. Верный Вольдемар остался в павильоне, как он выразился, «на хозяйстве», получив от Комаровского немало ценных указаний.

По пути, словно оберегая Клер от черных дум и воспоминаний, Евграф Комаровский все время шутил и рассказывал им анекдоты из своей службы адъютантом покойного государя.

Так и добрались до Барвихи-Оборвихи. Управляющий Гамбс сразу отправился в фармацию – пополнять запасы лекарств и трав. Он объявил, что назад в имение доберется сам. А путь графа Комаровского и Клер лежал в трактир. Час был полуденный, несуетный – проезжих мало, для обеда еще рано. Трактирщик по фамилии Течин мигом прилетел на графский зов. Он что-то жевал, круглый его подбородок лоснился от жира. На глаза низко падала седая челка – волосы трактирщика были подстрижены под горшок, а на лице можно было прочесть все пороки, которые не сгладили, а лишь усугубили прожитые годы.

– Скажи мне, Течин, трактирная твоя душа, – задумчиво произнес Евграф Комаровский, сразу отметая предложения «отобедать, откупорив шампанского бутылку». – Что ты знаешь об убийстве семьи стряпчего Петухова и что можешь показать нам по этому поводу?

– Не знаю я ничего, ваше сиятельство! – истово отрапортовал трактирщик Течин. – А показать могу все!

– То есть?

– Все! Что только вашей особе сиятельной будет угодно. Что прикажете, то и покажу-с! Мы люди торговые, деловые… трактир трактиром, а мы в купцы выходим во вторую гильдию, так что обхождение знаем-с. Что надо – скажем, на кого нужно вам – укажем. Только мигните-с!

– Щучий ты сын, Течин. Ты ведь бывший крепостной барина Карсавина, которого народ Темным зовет, и знаю я, что выжил ты после бесчеловечных истязаний и пыток в оранжерее, которую мы всю раскопали намедни и нашли там мертвецов. А ты вот через такое прошел и жив, и даже в купцы выходишь с карсавинских денег откупных.

Лицо трактирщика Течина разом изменилось – перед ними был уже не ухарь-деляга, а старик.

– Забыть бы хотел то время, ваше сиятельство, так разве такое забудешь? Темного вроде как и нет давно, а будто здесь он, с нами. Народ-то зря болтать не станет. Вот и молодого барина Черветинского он в свою власть забрал, в ад утащил кромешный. Мне-то свезло тогда, я правда чуть не помер от кнута-то… Но Бог миловал, спас меня. А теперь что уж горевать – мы люди торговые, калачи жизнью тертые, а что задница порота до мяса – нам на то неча смотреть.

– Но ведь есть нечто, что ты помнишь и знаешь. – Комаровский глядел на него с высоты своего роста. – Я по глазам твоим вижу. Ну давай, колись, как у нас в корпусе говорят. Сними грех с души. Денег хочешь? Денег дам тебе за сведения.

Клер, которой Гамбс на ухо переводил на немецкий, в этот миг тоже почувствовала – трактирщик словно что-то вспомнил, но колеблется. Комаровский показал ему ассигнацию, и Течина сразу прорвало.

– Насчет убийств нынешних ничего я не знаю, а вот о прошлых делах… Ваша правда, было кое-что, ваше сиятельство! Никому я про то не говорил, ни единой душе. Потому как Карсавина тогда убили, а всех сослали, засудили, запороли. Но всех, да не всех!

– О чем ты?

– Лакеи-то те Зефирка с Соловьем… они ж лгали тогда жандармам нагло!

Клер в один момент и разочаровалась – лакеи? Но с ними и с их убийством все вроде ясно! – и вся обратилась в слух.

– Тринадцать лет назад? – уточнил Комаровский.

– Да, да, ваше сиятельство! Они все лгали, что не было их здесь. Но они ж были!

– В поместье Горки в мае тринадцатого года?

– Не в самом поместье, не в Горках, а тута у меня, в Барвихе. Я ведь в тот год после войны только трактир свой открыл на проезжей дороге. Дело свое основал. Каждому гостю рад был. Так вот в тот день, когда убили Карсавина в поместье, эти два сводника его в делах страшных, они ведь здесь у меня в трактире сидели, обедали. И с вином! Бражничали! Они из Москвы возвращались с покупками для барина. И завернули ко мне в трактир. А потом след их простыл. И обо всем том они жандармам тогда не сказали – твердили, что, мол, не было их здесь вовсе.

– А ты что же молчал? Не сообщил жандармам? – спросил Комаровский.

– Я тогда… как нашли убитого барина, решил не влезать во все их дела. – Трактирщик Течин оглянулся, словно искал Темного и в трактире своем. – С ними ведь тогда здесь у меня один человек сидел. Разговаривали они тишком, шептались о чем-то. И я решил – мало ли что… человек тот в силе потом был все эти годы, при дворе обретался.

– Кто это был? – спросил Евграф Комаровский.

– Да воспитанник Карсавина Байбак-Ачкасов. Он из Петербурга к нам прикатил, но жил в Сколкове, Темный тогда его поселил отдельно от себя, подарил ему флигель светлейшего князя Меншикова. А в тот день я его своими глазами видел в компании двух нечистых духом исчадий адских Соловушки с Зефиром. Он внушал им что-то, вино подливая. Словно подговаривал к чему-то. А наутро – опа! – и тело его благодетеля у статуи богопротивной в парке нашли!