Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Глава 20
Его портрет и жандармский архив

Охотничьего павильона достигли при первых признаках надвигающегося ненастья – в небе вспыхивали зарницы, ночная гроза стремительно накрывала окрестности.

– Бумаги архивные бумагами, но сначала ужинать, – скомандовал Евграф Комаровский, пропуская Клер вперед в распахнутую денщиком Вольдемаром дверь павильона. – Милости прошу.

Уже падали с темных небес первые крупные капли дождя, заметно похолодало, а потом и ветер сильный поднялся, взбаламутив гладь тихого пруда. На лице Вольдемара, когда он узрел Клер, входящую ночью в павильон, появилась все понимающая мудрая змеиная улыбка слуги, однако он увидел всходившего по ступенькам следом за парой управляющего Гамбса и стал моментально серьезен и деловит. На приказ Комаровского накрывать на стол ужинать забормотал, что сей момент, у него все готово – как чувствовал, куру и куренка на вертеле в очаге зажарил и ягод в деревне купил и репу. Он кинулся зажигать свечи по всему залу – толстые, восковые, они были прилеплены к мраморной каминной доске и красовались на старых клавикордах и на столе, на подоконниках.

Кто-то тихонько кашлянул у Клер за спиной. Она оглянулась – Вольдемар подкрался.

– Мамзель, соус… я соус варить. – Он изъяснялся на ломаном русском, воображая, что англичанке так будет понятней. – Смородина… вы совет мне дать на кухне, а? Насчет соус к куренку? – Он указал на кухню, потом скосил глаза на беседовавших Комаровского и Гамбса и вдруг подмигнул Клер.

Она прошла через зал следом за ним на небольшую кухню с печью, обложенной белыми изразцами, и очагом.

– Мамзель, вы ведь шпрехен зи дойч? – выпалил шепотом Вольдемар.

– Ya, а вы говорите по-немецки? – удивилась Клер, переходя на другой язык.

– С юных лет, как граф меня к себе в услужение взял, вызволив из острога, где сидел я безвинно за драки и карточное шулерство, учил он меня германскому языку вместе с Христофор Бонифатьевичем. – Вольдемар изъяснялся на немецком бегло. – Специально тайно, чтобы я речи иноземные слушал, когда он покойного нашего государя сопровождал в Вюртемберг, в Вену, в Баден к его царским родственникам. Мамзель, взгляните сюда. – Вольдемар извлек из кармана своей бархатной ливреи миниатюру.

Клер увидела изображенного на ней Евграфа Комаровского в парадном генеральском мундире с золотыми эполетами, орденами и алой орденской лентой. На его губах была та самая мягкая улыбка, что так шла ему, только вот его серые глаза на портрете художник изобразил темными.

– Мамзель, каков, а? – жарко зашептал Вольдемар по-немецки, тыча ей миниатюру чуть ли не под нос. – Из сундука я сей портрет его взял. Красавец! Как наденет мундир, нет его краше при дворе – такой мужчина, мамзель. Это он здесь все в рубище, в рединготе своем старом ходит, у него ведь цивильного модного платья почти вовсе нет – он же всю жизнь в военной форме. Грозный он, суровый порой, но это маска у него такая. Благородное сердце! Смелый! Себя никогда не жалел он ради людей. Вон недавно наводнение в Петербурге, он при государе в Зимнем дворце был, а вода как из Невы хлынет! Весь город разом залила. Народу утопло! Государь как увидел все из окна дворца, сразу за штоф. Он ведь всегда это самое… злоупотреблял наш государь-то прежний, граф у него за границей бутылку отнимал, чтобы перед иностранцами не осрамиться… А в наводнение растерялся совсем государь, и Милорадович – товарищ графа и губернатор столицы – тоже растерялся малость. Потому как стихия! Так государь говорит графу: назначаю тебя военным губернатором – спаси народ мой бедный, горожан. И наш-то с вами мин херц… он в ледяной воде ноябрьской где по пояс, где по грудь, а где и вообще вплавь…

– Как в Тильзите? – взволнованно спросила Клер.

– Какой там Тильзит! В сто раз хуже! Стихия, вода ледяная, ноябрь, Нева. Народ тонет. А граф стражников собрал своих спасать утопающих. Лично спасал людей он! Его бревно тяжелое к стене дома приперло, потоком воды его несло, как ему живот не пропороло!

И на Кавказ он один ездить не боится, горцев диких князя Дыр-Кадыра уговаривает, усмиряет словесно. А там ведь пулю в горах получить проще некуда. Как на Кавказ ехать, все наши господа в кусты сразу – только он один да генерал Ермолов не боятся. И еще я вам хочу сказать – самое важное, чтобы вы знали, какой он человек, какой души, какого характера… Потому как он к вам тоже всей душой своей расположен, как ни к кому доселе, и… тут уж лучше Гете – поэта германского – не скажешь: В моих… то есть в его мечтах лишь ты носилась, твой взор так сладостно горел, что вся душа к тебе стремилась и каждый вздох… каждый вздох его мамзель!.. К тебе летел![22]22
  Гете И. В. Свидание и разлука. Перевод Н. Заболоцкого.


[Закрыть]

– Вы и Гете знаете, надо же, вы само просвещение. А что самое важное? – спросила Клер, вспомнив, как видела через окно на торсе Комаровского плохо заживший шрам, вот, значит, как он получил ту рану.

– Поэтов я всех из песенника знаю, я и вам на гармони сыграю, если пожелаете! – воскликнул Вольдемар и сразу зашептал снова: – Его сиятельство граф вашего бывшего мужа… ухажера, английского поэта на дуэль бы вызвал из-за вас. Сам мне признался в подпитии – за то, что ваш бывший ребенка у вас забрал и горе вам причинил великое. Мин херц бы его за такие дела на дуэль! Только с покойником-то ведь стреляться невозможно. Но это чтобы вы знали. Какой он человек. Он бы и за границей вашего обидчика достал. И здешнего урода, что зверствует и на вас смел покуситься, он из-под земли выроет. Он для этого здесь и остался – чтобы защитить вас, потому что он… Нет, тут лучше поэта Гете опять не скажешь – душа в огне, нет силы боле…

– Ты чего здесь? Чего разошелся?

В дверях кухни, опершись обеими руками о дверные косяки, стоял Евграф Комаровский.

– Меня мамзель соусу аглицкому научила смородинному к жаркому, – тут же нашелся верный Вольдемар и состроил Клер большие глаза – мол, сугубо приватно между нами сей наш разговор.

В следующий миг он уже порхал по залу, накрывал на стол, извлекая посуду из походного графского поставца. А гроза за окнами павильона уже бушевала. Молнии освещали черное ночное небо, деревья под ветром колыхались, плодя тени и мрак, что становился в промежутках между молниями словно гуще.

Клер подошла к окну, смотрела на пруд, вспененный ливнем, на статую на том берегу. Думала о том, что сказал ей Вольдемар, показывая портрет графа при полном параде. И вдруг вспомнила грозовую ночь на вилле Диодати, когда молнии полыхали и ливень заливал берега Женевского озера, а Байрон и Шелли, напившись вина, раздевшись, в одном исподнем выбрались на крышу виллы и читали под аккомпанемент молний и стихий свои стихи – Байрон «Чайльд Гарольда», а Шелли оды природе… А потом каждый из них забрал свою женщину в спальню – Шелли жену Мэри, а Байрон ее, Клер, – и целовал ее страстно под сполохи молний и раскаты грома…

Байрон будто присутствовал здесь. Он смотрел на нее из темного стекла, словно из зеркала. И прогнать его образ Клер не могла.

– Вы не замерзли, Клер? Не холодно вам?

Евграф Комаровский за ее спиной, очень близко. Он бережно накинул на ее плечи свой серый редингот. Она и правда продрогла.

– Не бойтесь грозы, Клер. – Он наклонился к ней, он вдыхал аромат ее волос.

– Я не боюсь. – Она обернулась. Его лицо сейчас так близко от ее лица, но Байрон… смотрел из окна на них, как из зеркала ночи. – Я думала об этом странном месте.

– Что вы думали? – Он не отрывал от нее взора.

– В оранжерее в доме Темного орудия пыток и лавки с ремнями для порки. Я думала, если такие зверства творились там, среди цветов и трав, то что Темный делал здесь, в павильоне? Стол, клавикорды, ширма, – Клер оглядела зал, – камин, стулья, кухня… Его сын Хрюнов сказал нам, что они собирались здесь… У него самого на теле следы от плетей… И та статуя на берегу… Они смотрели из окон на то, что разворачивалось перед ними у пруда. Какое-то действо. Быть может, кто-то играл на клавикордах, а они глядели из окон… Словно из ложи бенуара на сцену. Это же сцена, Гренни…

Сильный удар грома потряс дом, молния ослепила их, и Клер… нет, конечно, ей все привиделось в тот миг – вместо мраморной головы человека-оленя она увидела на нем маску из бересты с рогами-ветвями. Из пустых глазниц выползали черви. А собаки вокруг были людьми… голыми людьми на четвереньках в таких же берестяных масках, только собачьих и…

Клер поднесла руку к глазам и закрыла их тыльной стороной ладони…

За ужином Евграф Комаровский занял место напротив нее, посадив Гамбса во главе стола. Вольдемар суетился вокруг, хлопотал, но ему вручили половину куренка и услали на кухню. И он там аппетитно хрустел костями. Комаровский сам разделал жареную курицу, положив Клер на тарелку лакомые кусочки – белое мясо с грудки. Проголодавшийся Гамбс грыз куриную ногу. Клер заметила, что Комаровский ест мало, считай вообще ничего – порой отправляет в рот ягоду малины и все не сводит с нее, Клер, глаз, улыбаясь как на том своем портрете. Он и вина не пил, хотя Гамбсу подливал то и дело в бокал рубиновое дорогое бордо.

После ужина они перебрались на другой конец стола, где лежали книги и бумаги графа, уселись и под сполохи грозы при свете свечей взялись за изучение документов, полученных Комаровским из жандармского архива. А документов жандармы по запросу командира Корпуса внутренней стражи прислали немало. Комаровский разложил их по порядку. И начал зачитывать и переводить на немецкий язык, потому что им втроем с Гамбсом было удобно беседовать и спорить именно так.

В картонной увесистой папке материалы из досудебного расследования, проводимого жандармским управлением совместно с военной администрацией графа Аракчеева – выборочные, однако дающие полную картину о ходе дознания и розыска убийства Арсения Карсавина его собственными крепостными людьми.

И первым среди документов шло… подробное заключение лейб-медика военного аракчеевского ведомства со ссылками на гражданских лекарей, лечивших Арсения Карсавина. В заключении указывалось, что потомственный дворянин и помещик Карсавин страдал тяжелой формой сифилиса, которым, по мнению его лекарей, заразился либо в ранней юности, либо даже в материнской утробе. От срамного недуга он лечился на протяжении многих лет у разных врачей, в том числе и за границей, однако без успеха. Болезнь прогрессировала, особенно остро в последние годы его жизни. Она не оставила видимых знаков на его лице и не лишила его врожденной красоты и привлекательности, однако полностью отняла у него способность к деторождению и возможность вступать в половые сношения, приведя к абсолютному половому бессилию. Сифилис, согласно заключению лекарей, также «ударил в мозг», став причиной «безумия, выливавшегося в припадки умоисступления, принимавшего порой формы болезненной жестокости, питаемой неудовлетворенностью плоти, безумными фантазиями и вспышками насилия на почве изобретения невероятных и диких способов удовлетворения собственной похоти и патологического физического влечения». Сифилис непременно привел бы к смерти Карсавина, и лекари того от него в последние два года уже не скрывали. Он знал, что обречен, и это лишь усугубляло положение вещей с его больным разумом. Все эти медицинские факты состояния здоровья Карсавина и стали, по мнению уже аракчеевского лейб-медика, «прелюдией тех трагических и страшных событий, разыгравшихся в мае 1813 года».

В рапорте жандармского ротмистра значилось, что утром 25 мая 1813 года тело помещика Карсавина Арсения Викторовича было обнаружено его слугами у подножия античной статуи, изображавшей Актеона с собаками, воздвигнутой напротив принадлежавшего ему Охотничьего павильона. Жандармский ротмистр, прибывший на место, обнаружил, что помещик Карсавин абсолютно голый, на теле у него 12 колото-резаных ран, скорее всего, ножевых, а также две рубленые раны, нанесенные топором в лицо и в шею, ставшие смертельными. Фактически у Карсавина была наполовину отрублена голова. Кроме того, на его теле имелись старые зарубцевавшиеся шрамы на спине, на ягодицах, на плечах и на груди от ударов плетью и даже кнутом. Эти отметины были получены им задолго до его убийства при невыясненных обстоятельствах. Рядом с трупом жандарм обнаружил голову-чучело оленя, выдолбленную изнутри, с ветвистыми рогами, запачканную кровью. При осмотре Охотничьего павильона обнаружилась кровь на полу, на обеденном столе и на стульях, которые стояли в ряд, образуя некое подобие лавки. Здесь же валялись плети разных видов, а также дубовая палка с металлической головкой и шипами. К стульям были привязаны сыромятные ремни со следами крови. Один из таких ремней-пут разорванный валялся в трех шагах от трупа Карсавина, а другой был обмотан вокруг шеи мраморной статуи Актеона в виде петли-удавки.

– Майн готт, – прошептал управляющий Гамбс. – Что же там произошло?

Клер чувствовала, как холод поднимается в ней и овладевает ее телом и душой, несмотря на редингот, в который граф ее закутал. Но они лишь начали читать эти сухие полицейские, жандармские документы.

Далее шли отчеты, протоколы допросов, очных ставок. Жандармский ротмистр заподозрил сразу убийство барина его крепостными и вел розыск и дознание очень тщательно, согласно ведомственным жандармским инструкциям. Из трехсот крепостных Карсавина, проживавших в деревнях, на хуторах и в селе Домантовском близ поместья Горки, были допрошены все, включая стариков и детей, исключая лишь грудных младенцев. Также допросам подверглись дворовые Карсавина, челядь, служившая в его поместье. Допросы велись с пристрастием, с применением всех разрешенных законом средств для установления истины по делу, как значилось в отчете. В одном из рапортов было указано, что к расследованию сначала привлекли и ближайшего соседа Карсавина обер-прокурора Посникова, который, однако, взял самоотвод, ссылаясь на похороны жены и собственный глубокий траур.

– Смотрите, допрошено было триста крепостных крестьян и еще сорок человек дворни, – сказал Комаровский. – И никто в убийстве Карсавина так и не сознался. Здесь в рапорте про «упорство и злостное запирательство обвиняемых» сказано. Следствие продолжалось все лето и осень, допросы возобновлялись, к ним применялись средства воздействия, их пороли… – Он глянул на Клер. – Военное ведомство графа Аракчеева, подключившееся к делу, не церемонится с обвиняемыми, когда дело идет о бунте крепостных. Однако никаких признаний ни от кого. Тут еще один рапорт… что-то они все же узнали или же…

Он зачитал, переводя с листа: в рапорте сухо было написано: «некоторые обстоятельства сего дела столь вопиющи и ужасны, что они никогда не будут оглашены в суде, так как затрагивают чувствительную, опасную сферу – речь идет о взаимоотношениях барина – владельца и его крепостных людей – холопов, которые по факту и по закону принадлежат ему и телом, и всем своим достоянием».

– Исходя из этого документа, – заметил Комаровский, – либо они тогда так и не выяснили, что произошло в Охотничьем павильоне и у пруда, либо узнали много такого, что предпочли скрыть. Это касается не личности убийцы, а самой картины преступления. Личность убийцы Карсавина так и не была установлена – смотрите, здесь целый перечень его слуг – сколько фамилий – и формулировка «вступившие между собой в преступный сговор с целью убийства своего господина». А это уже допросы о поджоге карсавинского дома и о бунте крестьян, что последовал за убийством. И здесь тоже целый список фамилий – кто участвовал. Именно за это они пошли под суд, насколько я теперь понимаю, за поджог и бунт в имении, но для обвинения в убийстве конкретно кого-то из них улик у следствия так и не хватило.

Он взял из толстой папки следующий документ.

– А здесь список уже не подозреваемых, а свидетелей, допрошенных по делу. Очень много фамилий, почти весь уезд, допрашивали больше сотни свидетелей… Так, а есть ли знакомые нам фамилии? Есть. Петухов Лука… Ба, наш стряпчий – здесь он обозначен как «персона, дававшая судебные консультации Карсавину», а еще кто? Князь Пьер Хрюнов, его отец князь Хрюнов-старший, обер-прокурор Посников, чиновник Тайной канцелярии Государственного совета коллежский секретарь Хасбулат Байбак-Ачкасов, его служанка по прозванию Плакса и помещик-сосед Антоний Черветинский. – Комаровский взял второй лист списка, скользил глазами. – Бывшая крепостная Карсавина, отпущенная им на волю Лукерья Скоба – здесь пометка: допрошена в связи с гибелью ее мужа Евсевия Скобы в ночь их свадьбы, случившейся за три года до означенных событий. Это не наша ли Скобеиха из барвихинского трактира? – Он глянула на тихую Клер. – Узнаем потом, возможно, это важно.

Далее шли выписки из протоколов судебного разбирательства и копии приговоров тем из людей Карсавина, которые получили в качестве наказания ссылку и каторжные работы.

– И в суде никто не признался в его убийстве. Ни один из обвиняемых, – констатировал Комаровский. – Столько народа, громкое дело, такие силы были брошены на его раскрытие, сам граф Аракчеев на контроле держал… И нет признаний в убийстве. Нет и убийцы. Все были осуждены по другим статьям.

Гроза давно стихла за окнами павильона. Небо очистилось от туч, и луна в предрассветный час заглядывала к ним в зал. А они втроем все листали жандармские бумаги. Но чем выше росла гора прочитанных документов, тем меньше ясности было в их умах, тем больше вопросов возникало.

Евграф Комаровский открыл новую картонную папку, сшитую суровыми нитками – по сравнению с другими она была намного тоньше.

– Так, а это уже факты расследования, дознания и розыска по делу об убийстве в лесу зимой 1814 года, месяц февраль, – объявил он. – В жандармском архиве эти дела хоть и не объединены, но хранятся вместе. Дело о нахождении в Заповедном лесу двух тел крестьян Одинцовского уезда Соловьева и Грубова двадцати и двадцати одного года от роду. Здесь рапорт нашего жандармского ротмистра – оба вольноотпущенники помещика Карсавина, получившие от него вольную в возрасте восемнадцати и девятнадцати лет, но продолжавшие служить в его доме комнатными лакеями с прозвищами Соловей и Зефир. Так… ротмистр пишет, что в мае их в поместье Карсавина не было – за три дня до убийства они были посланы хозяином в Москву за покупками и новым платьем к портным и вернулись только после смерти барина, поэтому в круг подозреваемых лиц не попали. Указано, что по завещанию Карсавина оба его молодых лакея, Соловей и Зефир, получили денежное содержание в размере пятисот рублей каждый и осенью 1813 года открыли в Барвихе мясную лавку при трактире, где продавали и дичь, промышляя охотой в лесах и скупая ее у охотников. Их обезглавленные трупы были найдены в Заповедном лесу в феврале… Допрос Кошкина, бывшего унтер-офицера на пенсионе вследствие полученных им на войне ранений… Это отец нашего Вани, сына белошвейки… Картина убийства та же в его показаниях, о ней мы уже слышали. И вот что интересно – на место преступления из Москвы был снова вызван обер-прокурор Посников, и на этот раз друг мой самоотвода не взял. Тут прилагается его собственное заключение, какие выводы он сделал, побывав в том лесу лично.

Евграф Комаровский читал. Клер и Гамбс ждали. Клер встала из-за стола и снова подошла к окну. Глядела на статую – сколько всего здесь случилось… И мраморный Актеон всему свидетель. Он единственный, кто знает всю правду. Он видел, что произошло, своими слепыми мраморными глазами. Но он никому об этом не скажет, сохранит все в секрете.

– Посников пишет в своем прокурорском заключение – в лесу на той поляне следы борьбы. Он делает вывод, что бывшие лакеи Карсавина Соловей и Зефир отправились в лес на охоту и труп косули – их трофей, в нем пять пуль обнаружено следствием. Голова-чучело оленя, по мнению Посникова, была принесена ими с собой в лес для подманивая дичи – косули. Так как они служили Карсавину в его доме, возможно, они забрали голову-чучело оленя еще до пожара в поместье. Посников обращает внимание жандармов на то, что голова оленя тоже выдолблена изнутри, что делает ее похожей на весьма необычную звериную маску. Он проводит сравнение с чучелом, найденным на месте убийства самого Карсавина у статуи. Далее он пишет, что, по его мнению, когда бывшие лакеи разделывали труп косули, на них было совершено жестокое и внезапное нападение. Раны на их телах, видимо, от топора. Головы отрублены тем же орудием. Однако все дальнейшее манипулирование с трупами и головами жертв и оленя-чучела свидетельствует, по его мнению, либо о больном разуме убийцы, либо о вещах, «не поддающихся рациональному объяснению».

Евграф Комаровский умолк. Они тоже молчали.

– То есть как это понимать – не поддающихся рациональному объяснению? – хмыкнул наконец Гамбс. – Что ваш друг обер-прокурор хотел всем этим сказать?

Комаровский ответил не сразу.

– Он был в высшей степени осторожен в своих выводах всегда, а здесь речь шла о деле, в котором замешан его сосед-помещик, пусть и покойный.

– То есть обер-прокурор тоже заподозрил, что на молодых лакеев в лесу напал их бывший хозяин – покойник Темный? – Гамбс снял очки и потер красные от бессонницы глаза. – Мы тут все с ума сойдем с этим делом, если и дальше будем в это вникать.

– У нас уже много разрозненных фактов и свидетельств, и мы пока не в состоянии объединить их в одну общую картину, потому что многого еще мы не знаем точно. – Комаровский глянул на Клер. – А вы что скажете, мадемуазель?

– Я пока помолчу. – Она смотрела в окно на статую.

– Что ваша писательская фантазия вам подсказывает?

– Нечто очень страшное. – Клер не лукавила. – Хуже Франкенштейна моей сестры Мэри и тех сказок, которыми мы пугали друг друга на вилле Диодати, сочиняя истории, полные тайн и кошмаров.

При упоминании виллы Диодати Комаровский сразу вновь обратился к документам, словно не хотел, чтобы Клер продолжала эту тему воспоминаний.

– Здесь приписка – рапорт от жандармского офицера, который собирал для меня все это в архиве и готовил подборку, – объявил он. – «Ваше Сиятельство, довожу до вашего сведения, что местный одинцовский платный осведомитель нашей службы»… Черт, это сведения вообще-то секретные. Ладно, вы уже все слышали и никому о том не расскажете. – Комаровский обвел глазами своих притихших соратников. – «Человек государев на тайном жалованье от казны Захар Сукин доводится двоюродным братом покойному лакею Карсавина по кличке Соловей, по фамилии Соловьев, единственным его живым родственником, получившим от него в наследство мясную лавку в Барвихе, проданную им впоследствии с прибылью. К тому же по собранным нашими осведомителями на сего Захара Сукина сведениям, сам он был знаком с семьей стряпчего Петухова и даже весной сего года сватался к его дочери Аглае, однако получил от нее и от стряпчего отказ».

Евграф Комаровский вернул рапорт в папку и налил себе бокал вина – впервые за ужин, чтобы запить горечь прочитанного.

– Ну, по крайней мере, пару вещей мы все же прояснили, – заметил он, словно подбадривая их, павших духом. – Во-первых, то, что в лесу были следы борьбы и что косулю лакеи застрелили сами как охотничий трофей. Однако их ружей на месте убийства жандармы не обнаружили, как и головы косули. Если предположить, что адское чудовище Темный еще могло забрать голову бедного животного, чтобы обглодать ее в чаще леса, то зачем ему понадобились ружья? Для чего исчадию ада огнестрельное оружие?

– Ружья и голова косули могли быть закинуты далеко в сугробы, – заметил Гамбс. – Вряд ли жандармы там все осмотрели в таком снегу. А что еще нам должно стать ясно, мой друг?

– То, почему труп самого Темного, точнее, его мумия, одета так причудливо – в черный бархатный камзол с шитьем времен Екатерины? Да потому что он был обнаружен совсем голым! Его сын Пьер Хрюнов, когда обряжал его, взял что-то старое из его гардероба, что было ему самому, не имевшему навыков гробовщика, легко надеть на труп. Все слуги в тот момент находились под арестом, ему никто не помогал в таком деле.

– Я когда взглянул на камзол из черного бархата на мумии, невольно вспомнил графа Калиостро, – вздохнул Гамбс. – По легенде, он продал душу дьяволу за бессмертие и тайные оккультные знания.

– Арсений Карсавин страдал французской болезнью, сифилисом, – ответил Комаровский. – Не забывайте об этом факте. Это вполне земное, реальное. Не из легенд о слуге дьявола и абсолютном нетленном символе зла.