Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

– Возле ступеней лестницы, внизу. Он лежал и хрипел. Он сильно расшибся, но был жив. Я сразу понял – у него апоплексический удар. Мой тесть умер подобным образом. Но Антоний выжил, хотя ум его пострадал и дееспособность тоже. Весь следующий год мой патрон уже не вел дела лично с ним, а только с Павлом. А затем произошло то важное событие, о котором я написал патрону, узнав это от своих партнеров в Европе.

– О том, что престарелый кастелян скончался в Баден-Бадене?

– Совершенно верно, ваше сиятельство. Но пока мое письмо с вырезками из газет в подтверждение шло из Москвы, патрон сам прислал ко мне нарочного – он уже получил эти известия и очень важные сведения.

– Какие?

– У него был свой собственный источник в окружении кастеляна в Баден-Бадене, кто-то из слуг или приживалов, и тот проинформировал, что то второе завещание на самом деле не было уничтожено. Все эти годы оно так и хранилось в секрете – кастелян так ненавидел Радзивиллов и Понятовских, что не желал оставлять имущество им, своим вечным соперникам. Несмотря на политические распри, ссоры, угрозы все оборвать – связи остались, ведь узы рода очень сильны. По завещанию именно Гедимин получал все.

– А Павел? – снова спросил Евграф Комаровский. – Он знал, что его брат – пусть неродной – получает такие богатства?

– Нет. Потому что официальное уведомление о наследстве от душеприказчиков кастеляна было послано именно Гедимину, на его имя. А копию уведомления получил мой патрон, он сам мне этом написал. Он хранил ее у себя среди бумаг. И я хотел бы спросить ваше сиятельство – во время обыска в его доме вы нашли копию уведомления?

– Нет. Только ваше письмо.

– Вот и ответ на все ваши вопросы и сомнения. Уведомление пропало. Его мог забрать лишь один человек, имя которого там упоминалось: Гедимин. Посудите сами, разве он мог оставить в живых такого свидетеля, как стряпчий, знавший самую главную его тайну, которая внезапно стала стоить миллион золотом – то, что он никакой не Черветинский, а всего лишь приемный сын и не может ничего наследовать кастеляну даже по его завещанию, потому что там он именовался сыном Антония, кровным родственником и продолжателем славного рода. Да, эту тайну также знал и Павел. И меня в нее посвятили. Но Гедимин с детства любил и уважал брата, он бы никогда не поднял руку на него. Обо мне он, к счастью, не знал. А стряпчий… он был просто судейский чиновник… И там, в доме ночью, находились еще и живые свидетели – дочка и кухарка, которые видели Гедимина.

Они молчали. Клер хотела было сказать: «Гедимин не убивал их, он мне поклялся!» Но она промолчала.

Она смотрела в окно, которое было открыто. На ветке жасминового куста сидела маленькая красногрудая птичка. Малиновка. Глазками-бусинками она остро глядела на Клер, словно призывая к чему-то.

– Когда я только узнал о зверском убийстве стряпчего, я имел на подозрении совсем другого человека, – сказал внезапно чиновник Капустин. – Потому что именно от его действий все последние дни перед убийством я сам предостерегал Луку Лукича, призывая его к осторожности и осмотрительности. Гедимин же все эти годы рос на наших глазах именно как член семьи Черветинских… И он сам много страдал в детстве и юности. А вина за его страдания лежит не только на Карсавине, но и на Антонии… Но когда я услышал, что, кроме убийства стряпчего, его дочери Аглаи и кухарки, Гедимин нападал и насиловал женщин и даже собирался убить свою малолетнюю нареченную невесту, последние мои сомнения отпали. И я теперь считаю, что вы на правильном пути. Вы поймали виновного.

– Но сначала вы так не считали? – спросил Евграф Комаровский. – Это связано со второй тайной стряпчего, я вас правильно понял?

– Да.

Клер, слушая их, смотрела на красногрудую птичку в окне. Малиновка перескочила с ветки на ветку, потом перелетела на створку открытого окна. И вдруг…

Малиновка вспорхнула и взмыла в закатное небо.

Как тогда, у беседки…

Когда ее напугал Человек-зверь.

– Мы с мадемуазель Клер хотели бы услышать и другую тайну стряпчего, – объявил Евграф Комаровский.

– Но… это был секрет, так сказать, судейский, юридический, он касался дел очень личных. Это конфиденциальные сведения.

– Расследование продолжается. Я, как должностное официальное лицо, обязан знать всю информацию по делу. Даже сугубо конфиденциальную.

– Но вы же поймали убийцу! – воскликнул Капустин. – И это именно Гедимин Черветинский! Я же вам все рассказал, все объяснил. Какие теперь – после всего – могут быть сомнения в его виновности?

– Достаточные сомнения, – ответил Комаровский. – Полной ясности в деле у нас все еще нет. Поэтому я просил бы вас рассказать нам все без утайки. Вы сами начали этот разговор. Я не тянул из вас правду клещами. И не хотел бы этого делать.

Капустин молчал.

– Итак, в чем состоял второй секрет стряпчего? О чем шла речь? – настойчиво повторил Евграф Комаровский.

– О дьяволе…

– То есть? Не понял вас.

– О дьяволе и его сыне. – Капустин скользнул по ним взглядом. Лицо его приняло очень странное выражение. – Сам Лука Лукич именно так называл сей… юридический казус.

Пауза. Клер ощутила, что ей не хватает воздуха.

– Кого вы имеете в виду? – спросил Евграф Комаровский, хотя Клер видела по его лицу – он уже знает наперед, о ком пойдет речь.

– Князя Пьера Хрюнова.

– Который на самом деле сын Арсения Карсавина. Стряпчий считал его сыном дьявола? Он верил в рассказы о Темном?

– Он верил, – ответил Капустин. – Лука Лукич долгие годы вел судебные тяжбы, в которые впутывался Карсавин, и являлся его душеприказчиком. Это было еще до того, как он взял меня к себе помощником в делах, поэтому мне многое неизвестно. Но зато он знал своего патрона и барина. Поэтому он верил в то, что… зло порой живуче. Даже смерть бессильна перед ним. Но речь у нас сейчас не совсем о делах прошлого, а о событиях, которые стали известны всего полторы недели назад. Лука Лукич вел дела и князя Хрюнова. По сути, его как судейского профессионала «завещал» Хрюнову сам Карсавин, поэтому он долгие годы противостоял в суде попыткам семьи Хрюновых лишить Пьера титула, первородства и наследства по причине подозрений в его незаконном происхождении.

– Мы знаем об этом. – Комаровский глянул на Клер. – А в доме стряпчего я обнаружил одно очень любопытное письмо.

Клер заметила, как чиновник Капустин сразу напрягся.

– Ваше сиятельство, от кого было то письмо? – спросил он нервно.

– Стряпчему писал младший брат Пьера князь Ипполит, который сейчас, после смерти отца, выступает с обвинениями от лица семьи. Он предлагал стряпчему сделку за деньги – тот в суде фактически переходит на сторону княжеской семьи, предавая интересы Пьера, свидетельствует в пользу обвинений – мол, ему известно, что Пьер – бастард, незаконный сын князя, но родной сын Арсения Карсавина. А ему за это лжесвидетельство княжеская семья выплачивает крупное вознаграждение.

– Мы еще решили, что за подобное письмо Пьер вполне мог убить стряпчего, а его семью убрать как свидетелей, – не выдержала Клер. – Если бы он только узнал, что за его спиной стряпчий ведет такую переписку с его врагом – братом, то…

– Боже мой, вы ничего не понимаете, мадемуазель! – воскликнул Капустин и вскочил со стула. – Вы иностранка! Где вам понять все перипетии нашей русской жизни! Вы не можете оценить всей сложности, всей тонкости сего опасного и убийственного парадокса! Да князь Пьер Хрюнов все бы отдал за то, чтобы мой патрон Лука Лукич свидетельствовал о том, о чем просил его князь Ипполит в письме! Он бы сам заплатил стряпчему в три, в пять раз больше, если бы тот привел весомые, неоспоримые доказательства того, что он сын Темного! Он бы отдал все свое имущество, земли, деньги, только чтобы его считали истинным родным сыном этого дьявола во плоти! Только мой патрон никогда бы не пошел на такое. Он никогда бы этого не сделал!

Они изумленно смотрели на взволнованного чиновника. Он сильно вспотел. А они и правда окончательно запутались.

– Соблаговолите объяснить нам, что вы под всем этим подразумеваете? – спросил Евграф Комаровский.

– Тяжба длится с переменным успехом тринадцать лет после смерти Карсавина. Пьер Хрюнов публично отрицает обвинения в незаконном происхождении. Но все эти годы он поступал так только под нажимом моего патрона. Это маска, которую он носит на публике. Лука Лукич Петухов поклялся выиграть тяжбу чего бы ему ни стоило. Долг профессиональной чести! Дошло ведь до того, что он последние годы вел дело практически бесплатно. Тяжба вошла уже в судейские анналы, как прецедент недоказуемой неопределенности. Но мой патрон никогда бы с таким вердиктом не согласился. Он отлично знал, что Пьер Хрюнов гордится молвой о том, что он сын Темного. Это предмет его внутреннего личного тщеславия – он хочет, жаждет быть сыном Темного, сыном дьявола. Чтобы все его таковым и считали. Он желает внушать страх и ужас, как Темный. Он в этом вопросе безумен так же, как его идол Арсений Карсавин, которого он обожал как отца при жизни и боготворит сейчас. Но все дело в том, что он никакой не сын Карсавина.

– Не сын? – озадаченно спросил Комаровский. – Но нам другие свидетели говорили, что он родной…

– Нет. Он мечтал быть его сыном всегда, всю жизнь. Но он не сын Темного. Он сын князя Хрюнова, и он князь Хрюнов по крови и плоти своей. И после тринадцати лет неопределенности в этом вопросе неделю назад мой патрон все же своего добился – он нашел тому неопровержимые доказательства. Он нашел таких свидетелей и улики, которым поверит любой суд.

Капустин вытер лоб платком и продолжил:

– В суде обсуждались приватные интимные вопросы – когда был зачат Пьер. Его матушка умерла, но когда она была жива, ревнивый супруг-князь, ныне тоже покойный, высчитал все вплоть до дня зачатия. Правда, княгиня настаивала, что в ту ночь с ней был именно супруг. Однако обвинения князя строились на том, что в те дни Арсений Карсавин находился в своем имении в Горках и они днем тайно встречались как любовники и вступили в интимную связь. Все это были слова, голословные утверждения, а ныне все участники той семейной драмы – покойники. Мой патрон Лука Лукич разыскал в Риге дряхлого старика, в прошлом врача-уролога, который в те времена запатентовал новый метод лечения сифилиса, крайне болезненный и опасный. Он набирал добровольцев-больных – многие умирали, испробовав его снадобья, это был по сути яд… Но некоторые полностью излечились. Впоследствии лекаря признали виновным в смерти пациентов и засадили в тюрьму на долгие годы. И вот недавно он по старости вышел на свободу. Лука Лукич просил меня навести о нем в Риге через моих деловых партнеров справки, отыскать его адрес. Выяснилось, что в те самые дни, и конкретно в день зачатия князя Пьера, Арсений Карсавин был вовсе не в Горках, он за месяц до того отбыл в Ригу, списавшись с тем эскулапом, и дал добровольное согласие на опасное лечение. Он лежал в лазарете, организованном лекарем на хуторе недалеко от Риги. Больше того, лекарь его ежечасно, день и ночь, наблюдал как подопытного больного и вел подробнейший дневник о его физическом состоянии. Снадобье не помогало Карсавину. Ему становилось все хуже. И затем они прервали это варварство… Но осталось документальное подтверждение того, что в те дни Карсавин не мог быть физически в двух местах – в Риге и в Горках. Лука Лукич планировал вызвать лекаря вместе с его записями в суд при новом разбирательстве, которое было назначено на конец августа. Он заплатил лекарю денег – вознаграждение. А лекарь нашел своего слугу – тоже уже старика, который в те времена ухаживал на хуторе за Арсением Карсавиным. Этими сведениями стряпчий тайно поделился только со мной, потому что именно на меня он возложил ответственность за переезд свидетелей из Риги. Он объявил об этом и князю Хрюнову – как о своей большой юридической победе и скором конце тяжбы. Когда князь Хрюнов все это узнал, он изменился в лице. Он запретил моему патрону предъявлять это решающее доказательство. Мне об этом сообщил Лука Лукич в письме за три дня до своей гибели. Он написал, что Хрюнов потерял над собой контроль – когда стряпчий стал отказываться и призывал его образумиться, он схватил его за горло и начал душить. При этом Петр Хрюнов кричал, что он сын Карсавина и никто не посмеет отнять у него обожаемого отца. Никакой суд, никакой вердикт. Затем он вроде как взял себя в руки. Отпустил моего патрона. Но вид его был страшен – Лука Лукич мне написал в письме, он в тот миг не на шутку испугался. Перед ним словно предстал другой человек… Которого он и вообразить себе не мог в облике Пьера Хрюнова… Очень страшный человек.

– Другой человек? – тихо переспросила Клер. – А что еще стряпчий о нем написал?

– То, что он испугался так, что у него затряслись колени. Он не стал в тот момент спорить и настаивать. Ему просто хотелось убраться с Николиной Горы. Он попросил князя хорошенько подумать и все взвесить, поскольку время у них еще есть до начала суда. Сказал, что отступать нельзя. Хрюнов ему ничего на это не ответил. И его молчание… обычно он так болтлив, так словоохотлив… снова вселило в моего патрона великую тревогу.

Чиновник Капустин помолчал.

– Я в ответном письме призвал патрона к осторожности. Предположил, что психическое состояние князя Хрюнова, когда вопрос касается отцовства Карсавина, возможно, представляет опасность. Что ожидать от человека, которого с ранней юности взрослый развратник приучил удовлетворять свою похоть самым постыдным и греховным способом библейского Онана, глядя на чужие страдания под ударами плетью и подставляя собственную спину под кнут? Мне об этом Лука Лукич сам рассказывал. Может такой человек остаться нормальным? Я сомневаюсь. И даже больше скажу – как только я узнал об убийстве моего патрона и его семьи, первая мысль моя, первое подозрение было о князе Хрюнове – это он убил Луку Лукича и его семью. Он хотел таким способом помешать ему огласить в суде свое решающее доказательство о том, что князь вовсе не сын Темного. Потому как это были новости самых последних дней, а тайны семьи Черветинских, они все же касались прошлого и… если сравнивать их обоих, то Гедимин – несчастное, искалеченное Карсавиным создание. А Хрюнов – он тоже покалечен психически, но Петр – законченный убежденный мерзавец, безжалостный к чужим страданиям. Правда, потом, когда я узнал, что это Гедимин нападал на женщин, я изменил свое мнение о личности убийцы.

Они все молчали. Сведения были столь важны и весомы, что все теперь выглядело словно в ином свете.

Евграф Комаровский поднялся. Взял со стола перо и лист бумаги.

– Мсье Капустин, я просил бы вас задержаться на несколько дней в Одинцовском уезде. Сейчас уже скоро вечер, надо устроить вас на ночлег. Идите по берегу пруда до аллеи к барскому дому – я напишу записку управляющему Гамбсу, он наверняка вернулся из фармации. Он вас устроит с комфортом – отвезет на постоялый двор в гостиницу, оплату и полный пансион, стол, все расходы, я беру на себя. – Комаровский, наклонившись, быстро написал записку.

– Что вы, что вы, ваше сиятельство! Так любезно с вашей стороны. Конечно задержусь. О чем речь? Рад был вам услужить и помочь!

Комаровский вручил ему записку, а появившийся с кухни Вольдемар показал, как берегом пруда дойти до аллеи и дома.

– Мы должны немедленно поехать к Хрюнову, – выпалила взволнованно Клер. – Эта его фраза о другом человеке… Евграф Федоттчч, я не могу этого объяснить словами, но я чувствую, что мы… что мы нашли с вами убийцу стряпчего и Аглаи! Я понимаю эту фразу о другом, как никто… И пусть в реальности он не сын Темного, но по духу он и есть то его земное воплощение, о котором все здесь только и говорят!

Евграф Комаровский выслушал ее, затем приказал Вольдемару:

– Седлай свою клячу и пулей в присутствие в Одинцово. Пусть пришлют на Николину Гору отряд стражников для обыска княжеского поместья. А мы с мадемуазель Клер сейчас прямо туда. Сын Темного Хрюнов или нет, но правду об убийстве стряпчего… о его гнусной кровавой инсценировке я от него получу еще до захода солнца.

Они вышли с Клер на улицу.

Но внезапно…

Из-за кустов со стороны проезжей дороги послышался стук колес, шум, и к Охотничьему павильону подкатило старое рассохшееся ландо.

В нем сидел Хасбулат Байбак-Ачкасов, одетый на этот раз в модный синий повседневный фрак, панталоны, пестрый жилет и кружевное жабо. Рядом с ним в своем кудлатом пудреном парике и платье с фижмами восседала верная служанка Плакса. На плечи она набросила свалявшуюся белую кавказскую бурку.

Байбак-Ачкасов выскочил из ландо.

– Я к тебе, граф. И вот по какому делу! – крикнул он петушиным фальцетом.

Клер увидела под мышкой у него ящик с дуэльными пистолетами.

На бледном лице Байбака-Ачкасова были налеплены аж три мушки. Что на языке причудливого века минувшего означало: берегись! Я страшен в гневе!

Евграф Комаровский едва не плюнул с досады. Как не вовремя!

Глава 34
Сатисфакция

– Я к твоим услугам завтра. Утром на рассвете, – объявил Евграф Комаровский.

– Ты сказал в любое время, граф. Я и часа ждать более не могу! Сегодня! К барьеру! Стреляться! У нас на Кавказе традиция хоронить врагов до заката солнца. – Хасбулат Байбак-Ачкасов глянул на Клер соколом и расправил свои узкие плечи. – А ты что, уже на попятный, граф?

– У меня срочное важное дело. А завтра утром мы вернем с тобой часть замечательных традиций. Я имею в виду сатисфакцию.

– Три года назад ты тоже кормил свет подобными отговорками, когда тебя вызвал тот господин… запамятовал его имя. – Байбак-Ачкасов усмехнулся. – Все ждали вашей дуэли, но она так и не случилась. Говорят, тебе приказал отступиться сам покойный государь. Но кто поверил тому анекдоту? Над тобой потешались в свете, граф Комаровский. Ты стал всеобщим посмешищем. Ты желаешь, чтобы я рассказал всем, что ты снова увильнул от сатисфакции?

– Можешь врать что хочешь. Я сказал – завтра. Сейчас мы с мадемуазель должны срочно уехать по неотложному делу.

– По делу? – Байбак-Ачкасов усмехнулся капризным ртом, мушки на его лице зашевелились, отлепляясь от вспотевшей кожи. – С мадемуазель Клер? На ночь глядя?

– Пойдем, – сразу сказал ему Евграф Комаровский. – ежели тебе так не терпится умереть. Туда, на тот берег пруда, пока еще светло. Вольдемар, уведи мадемуазель Клер в павильон, – обернулся он к денщику. – И принеси мои пистолеты.

– Я привез свои пистолеты. – Байбак-Ачкасов показал ему инкрустированный слоновой костью ящик. – Ты сказал граф, выбор за мной. Я доверяю только своему оружию.

– Как пожелаешь. Идем. – Евграф Комаровский первый зашагал по берегу пруда к развалинам статуи.

Байбак-Ачкасов не поспевал за ним. Старая Плакса осталась возле Клер и Вольдемара. Тот сначала было попытался увести Клер в павильон, но, заметив ее взгляд, сразу отступил. Старуха внимательно наблюдала, как противники шествуют к месту дуэли.

Клер ощутила, как всю ее опять сковал внезапный ледяной холод, обернувшийся сразу горячим жаром. А затем пришла дрожь. В панике она смотрела, как они идут к развалинам статуи Актеона на фоне закатного стремительно темнеющего неба. Багровая полоска на горизонте… Солнце умирало… Клер ощутила, что не вынесет, если… о, если только он… Она не чувствовал так себя, даже когда получила известие о смерти Байрона в Миссолонгах…

– Бог милостив, авось и на этот раз обойдется, – словно прочтя все по ее испуганному лицу, обратился к ней Вольдемар. Он был важен и серьезен и сразу перешел на немецкий. – Сколько уж было дуэлей у мин херца! С младых годов все дрался. И на шпагах, и на саблях, и стрелялся. Только не подумайте – другие вертопрахи все из-за амуров, а он из-за политики! Когда еще был флигель-адъютантом Великого князя Константина, и потом когда генерал-адъютантом государя… За честь царскую вступался. Им же нельзя самим. А про ту сатисфакцию врет этот басурманин! Мин херц и царя бы не послушал, когда тот ему Петропавловкой грозил за дуэль, встал бы к барьеру под пули. Только царь-то перед самой дуэлью к графу тайком сам домой приехал, плакал, выпимши он был, жаловался – а если что, не дай бог с тобой, Евграф, друг мой верный, как я один? Я, мол, стар и болен, не ровен час… На кого государство мне оставить? Преемника нет, все как волки друг другу… Мин херц только тогда отступился, пожалел государя. И натерпелся такого потом – все его как медведя травили, насмехались. Ну а сейчас-то… бог милостив, мамзель! Я вот помолюсь в кустах втихаря, чтобы мин херц не видел. Хотя пуля-то она дура… Ох, горе-злосчастье!

А на том берегу дуэлянты встали друг напротив друга. Байбак-Ачкасов открыл ящик с пистолетами и взял один, а второй протянул Комаровскому. Тот забрал пистолет.

– Он заряжен, – объявил Байбак-Ачкасов. – Можешь быть в том уверен, граф. Я сам заряжал оба.

Комаровский не стал проверять пистолет.

– Где же твои секунданты? – спросил он.

– Не нашел никого. Хотел Павла Черветинского взять секундантом, так ему не до меня, он своих мертвецов еще не похоронил – брата с отцом. Прислал отказ на мою записку. У тебя тоже нет секундантов, граф. Вот служили оба мы с тобой царю и престолу верой и правдой, а друзей не завели на службе царской. – Байбак-Ачкасов дунул залихватски в дуло пистолета своего. – Начнем?

Они медленно расходились в разные стороны, отсчитывая шаги.

Клер смотрела, как они встают, поворачиваясь лицом друг к другу. Два силуэта на фоне неба, где багровела узкая полоска горизонта и воцарялась тьма.

Выстрел! Выстрел! Они прозвучали почти одновременно.

Байбак-Ачкасов тщательно прицелился – пуля срезала ветку с кустов в паре дюймов от головы Комаровского. А Комаровский, подняв руку с пистолетом, выстрелил в воздух.

– Не сметь меня унижать своим благородством! – взвизгнул Байбак-Ачкасов. – Значит, и в этом я не ровня тебе, граф?

– Мин херц в туз с семи саженей попадает, – шепнул испуганной Клер Вольдемар. – А на дуэлях с дураками этими, петухами, он когда в воздух палит, ну а если в гневе – в ногу целит всегда или в руку, чтоб ранить легко. Убил-то немногих, слава богу! А этот басурманин прямо в голову ему метит!

Кто-то сзади дернул Клер за юбку ее желтого платья. Она оглянулась – старая Плакса, про которую они забыли. Легкая чадра ее была откинута на плечо, парик сидел на голове, как шапка, сморщенный рот, лишенный языка, растягивался в ухмылке. Она шипела злобно, торжествующе, что-то сжимая в стиснутом кулаке. А потом резко открыла кулак и…

Клер увидела на ее смуглой ладони флакон венецианского стекла с выгравированным на нем черепом и костями. Яд!

Плакса ткнула флаконом в сторону дуэлянтов, потом жестами показала, как заряжают пистолет, и чиркнула по своей щеке острым ногтем, потрясая флаконом и торжествующе хохоча.

Клер все поняла. Пули в пистолете ее господина были отравлены! Даже легкая рана, царапина грозила смертью. Вольдемар таращился на немую старуху-отравительницу. Наконец и до него дошло.

– Ах ты, гнилая колода! – взревел он и бросился на Плаксу.

Но та увернулась, подхватила свои фижмы, юбки и резво для своих лет бросилась по берегу пруда к дуэлянтам, ухая, как сова, и хохоча, словно гиена. Клер пронзительно закричала:

– У него пули отравлены!!!

Ее крик прозвучал вместе с выстрелом Байбака-Ачкасова, он целил в живот Комаровскому, но от вопля Клер его рука дрогнула, и… он промахнулся!

Евграф Комаровский поднял свой пистолет. Он смотрел на противника.

– Убейте его, мин херц! – кричал Вольдемар. – Гады, они пули в своем пистолете отравили!

Комаровский медлил, он держал Байбака-Ачкасова на прицеле. Тот выпрямился, потом сник, сделал шаг назад. У него было такое лицо, словно он вот-вот повернется спиной и… Но последним титаническим усилием гордости он остался стоять под дулом пистолета.

Все дальнейшее случилось одновременно – Комаровский резко вздернул руку вверх, снова выстрелив в воздух. А Байбак-Ачкасов как подкошенный рухнул в траву.

Клер и Вольдемар бросились к нему. Подошел и Комаровский, пистолет он швырнул на землю.

Байбак-Ачкасов лежал на спине, широко разбросав руки и ноги. Над ним было огромное, бесконечное небо… Сквозь закатные тучи глядел на него сурово почти легендарный предок Хоттаб ибн Абдурахман, которого в аулах у горы Тембуломсты все называли просто – старик Хоттабыч. Затем видение сменило личину и обернулось Государем-Самодержцем, и Байбак-Ачкасов с сердечным трепетом ощутил, как взор его застилают слезы благоговения:

– Ваше величество… Великий Человек… Сир… Август Октавианыч!! Возьмите меня обратно, – прошептал он. – Я вам еще пригожусь!

Но величество не произнесло крылатой исторической фразы: Вот прекрасная смерть! Или еще более великой и сладкой для слуха: Да, мой верный слуга, я беру тебя назад ко двору! Личина снова сменилась. На Байбака-Ачкасова глядел денщик Вольдемар.

– Не ранен он! В обморок шлепнулся со страха! – громко объявил он. А потом вылил на Байбака-Ачкасова из пригорошни зачерпнутой в пруду воды, полной ряски. – Сейчас очнется. Ишь ты, двором грезит! Был бы я царь, – Вольдемар усмехнулся, выдержал актерскую паузу. – Нет, голубчик, я бы тебя такого назад нипочем не взял.

Верная Плакса утопила пузырь с ядом в пруду и вернулась к своему господину – чтобы быть с ним рядом до скончания времен.