Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Глава 32
Роялистский гимн

Длинные послеполуденные тени прохладными пятнами пестрили траву, птицы пели, стрекотали цикады – в такие часы на Хасбулата Байбак-Ачкасова обычно и снисходило поэтическое вдохновение. Он возлежал на поросшей бурьяном лужайке на задворках флигеля под развесистым дубом. Розовый камзол выполнял роль подстилки, маленький бронзовый бюст Вольтера выглядывал из дубового дупла, верная безъязыкая Плакса, сидевшая в своем платье с фижмами и чадре чуть поодаль, щипала струны зурны, подстраиваясь под мелодию другой музыкальной шкатулки, стоявшей тут же в траве. Из музыкальной коробочки лилась ария Лоретты из оперы Гретри[35]35
  Ария из оперы «Ричард Львиное Сердце» французского композитора Андре Гретри 1784 года, известная нам как романс Графини из оперы «Пиковая дама».


[Закрыть].

Хасбулат Байбак-Ачкасов, одетый снова по-домашнему неформально и вольно – в атласные розовые панталоны, чулки, козловые кавказские чувяки, алый бешмет с серебряными газырями и пудреный рогатый парик времен Людовика Пятнадцатого, – сочинял вирши, начинавшиеся словами: Надоел мне этот свет! О времена, о нравы!

Он яростно грыз гусиное перо, макал его в походную чернильницу, писал, зачеркивал, снова кусал перо и мучительно завидовал Пушкину, который что бы ни написал в своей кишиневско-одесской ссылке, сразу все расходилось в списках, читалось, разлеталось цитатами. Как все неисправимые графоманы, Байбак-Ачкасов страстно мечтал сам написать стих крылатый, который подхватит и свет, и народ, и даже, возможно, при дворе его прочтут… И напечатают не в каком-то захудалом «Имперском инвалиде», а в «Северной пчеле»! Из музыкальной шкатулки лилось: Le crains de lui parler la nuit[36]36
  Боюсь я с ним в ночи говорить (фр.).


[Закрыть].

– С кем?

Длинная тень упала на виршеплета, и голос послышался – низкий баритон, столь знакомый и ненавистный. Байбак-Ачкасов поднял голову и увидел Евграфа Комаровского. Рядом с ним Клер.

А до этого по дороге в Сколково Евграф Комаровский гнал лошадь галопом и одновременно спорил со спутницей.

– Гренни, мы из-за трактирщика снова возвращаемся назад в своих изысканиях, – говорила она горячо. – Мы снова обращаемся к событиям тринадцатилетней давности. Трактирщик прямо нам не сказал, но ясно – он подозревал все это время того кавказского господина Байбака в убийстве Карсавина с помощью его лакеев. Но мы с вами уже выяснили все об этом – Карсавина и лакеев убил Гедимин. Он сам во всем признался. Здесь поставлена точка. А трактирщик своими показаниями только все путает и опять сеет сомнения.

– Надо тряхнуть нашего Marmotte из Сколкова. Вы только уж, пожалуйста, не вмешивайтесь, мадемуазель Клер, – отвечал Комаровский. – Вы считаете, что мы с теми убийствами все выяснили до конца? Все, да не все. Пьер Хрюнов, например, тоже все эти годы считал именно Байбака убийцей, он мне сам об этом говорил. Он подозревал своего названного брата. Но у него были только подозрения. А показания трактирщика о тайной встрече Байбака с лакеями – уже факт. Не забывайте, Гедимин в те времена был юнцом. Такой возраст и такие убийства! Поэтому надо с ним все тщательно…

– Но он признался! И так, как он мне все это описывал, было ясно – он находился и в павильоне, и у статуи, и потом зимой в лесу. Я слышала его слова, я видела его глаза. Он мне не врал, – не унималась Клер. – Трудно представить, что он сговорился с Байбаком.

– Почему трудно? Они фактически росли вместе, когда Байбак еще жил в доме Карсавина, это потом он уехал в Петербург. Знаете, Клер, меня не покидает ощущение, что есть во всем этом деле – во всех убийствах – нечто скрытое. – Евграф Комаровский нахмурился. – Тайное, неизвестное нам. То, до чего мы все еще с вами не докопались. Но, возможно, это и есть самое главное. Суть всего.

– В убийстве стряпчего с семьей и тех прошлых?

Комаровский задумчиво кивнул.

– Темный? – Клер пристально смотрела на него. – Вы его сейчас имеете в виду?

– Нет… Не в том смысле, который вы вкладываете в свой вопрос. Просто мне кажется, есть еще что-то во всем этом, чего мы пока не знаем.

– Итак, с кем вы боитесь в ночи говорить, мсье Байбак? – повторил Евграф Комаровский по-французски и ткнул носком охотничьего сапога музыкальную шкатулку. – Незабвенная ария Лоретты – роялистский гимн времен французского бунта? Помню, помню фразочку помадой на зеркале в ваших апартаментах – избыток свободы губителен. Так устойчивее, да, мсье Байбак?

Вся кровь бросилась в лицо Байбаку-Ачкасову – бледные щеки его покрылись пятнами, он вскочил на ноги – листы с недописанными виршами веером рассыпались по траве.

– Как вы смеете говорить со мной таким тоном, милостивый государь? – Его тощая рука потянулась к поясу розовых атласных панталон под расстегнутым бешметом. Увы, верного кавказского кинжала рука не нащупала – дома во флигеле остался.

Старая Плакса тоже, кряхтя и охая, встала с травы. В кудлатом парике ее словно еще больше прибавилось соломы и дохлых блох. Она поковыляла на помощь своему господину и повелителю. Так они и встали друг напротив друга – Комаровский с Клер и Байбак-Ачкасов с немой Плаксой.

– А чем вам не нравится мой тон? – Комаровский надвинулся на него, и Байбак-Ачкасов невольно отступил. – Я вас пока только про арию Лоретты спросил. Про знаменитый негласный роялистский гимн. Так устойчивее или нет?

– Это просто мелодия. – Байбак-Ачкасов покосился на Клер. – Мадемуазель, разве вы сами не пели Лоретту лорду Байрону?

Клер не ответила – она же обещала не вмешиваться. Вспомнила фразочку верного денщика Вольдемара – мебель и посуда, разбитые при разговоре.

– Больше всего на свете я ненавижу вранье, мсье Байбак, – продолжал Евграф Комаровский. – И сурово за него наказываю. Вас мне хочется наказать за вранье прямо сейчас.

– Вы обвиняете меня во лжи? Да как вы смеете?!

– Смею. Я дворянин. А вы… а кто вы такой? Вы даже не третье сословие. Роялисты они ж не либералы, они не признают таких вещей, как свобода, равенство. Вы роялист, вы избыток свободы бедой считаете, но вы при этом сами черт знает кто в роялистских понятиях нашей кастовой сословной принадлежности. Вы понимаете, мсье, о чем я? Вот прикажу я, русский барин и дворянин, выдрать вас на конюшне своим стражникам. Снимут они ваши атласные панталоны и выдерут как сидорова козла. И мне ничего за то не будет, потому что я в своем сословном праве – в суверенных монархических понятиях. Мы же не демократы какие-нибудь здесь, помилуй бог!

Клер подумала, что Байбака-Ачкасова сейчас хватит удар. Он снова изменил цвет, как хамелеон – теперь смертельно побледнел от нанесенных оскорблений.

– Я вас вызываю, граф. Дуэль! Сегодня же я пришлю к вам секунданта! Сей же час! Стреляться!

В ответ Евграф Комаровский сгреб его за алый бешмет, тряхнул, как куклу.

– Хорошо. Я, возможно, доставлю тебе такое удовольствие, потешу твое тщеславие, – пообещал он. – Но сначала или выбью из тебя плетьми дух, или ты мне все скажешь. Выбирай: порка на конюшне, о которой мои стражники всем расскажут потом – как тебя выдрали вожжами в лучших традициях твоего благодетеля Карсавина. Вечный позор – потому что весть сия сразу облетит не только Одинцовский уезд, но и до Петербурга, до Зимнего дворца доберется. Ну и на Кавказе тоже узнают – ах, ах, такой пассаж… такая катавасия, был подвергнут телесным наказаниям… Либо сей расклад, либо другой: ты отвечаешь правдиво на мои вопросы. А я потом встаю под твои пули к барьеру – то есть принимаю тебя за равного себе в вопросах чести. Ну?! Что выберешь, Мармот?

– А у меня сейчас выбора нет. – Байбак-Ачкасов, оскорбленный, неукротимый, прожигал Комаровского насквозь пламенным взглядом. – Задавай свои вопросы, жандарм, сатрап! А потом я тебя убью!

– Тринадцать лет назад в мае – в тот самый день, накануне убийства твоего благодетеля, видели тебя в барвихинском трактире в компании Соловушки и Зефира, сговаривались вы о чем-то. Ты мне об этом в первую встречу нашу не сказал. А они жандармам лгали, что их вообще в Одинцове не было в тот день. Имелась причина у них для лжи, значит? Они тебя покрывали?

– Не покрывали они меня! Соловушка и Зефир всегда лишь во всем одну выгоду для себя видели.

– А я вот думаю, ты подговорил их благодетеля своего прикончить. А потом позже, зимой, и с ними расправился, инсценировав все под художества Темного в обличье беса лесного.

– Да в убийстве Карсавина и лакеев и во всем остальном младший Черветинский признался! Об этом весь уезд судачит со вчерашнего дня!

– Гедимин в те времена мальчишка был, а ты взрослый жук – карьеру в Петербурге строил, чины уже хватал, интриги плел.

– Волчонок он был бешеный, а братец его Пашка и того хуже, на войне он у Фигнера в партизанах французов пленных на деревьях за ноги вешал! – Байбак оскалил мелкие белые зубы. – А насчет того дня в мае, да, я действительно встретил случайно в трактире…

– Не лги! – загремел Комаровский.

– Не случайно, ладно… Я им писал, несколько писем послал. – Байбак-Ачкасов сменил тон. – Я им платил деньги за сведения. Карсавин был болен и безумен. Он потерял всякую осторожность. Он вел себя как опасный сумасшедший. А я… я знал, чем такое мне может грозить в Петербурге. Выплыви все наружу, злодейства Карсавина в оранжерее и в павильоне, мне, его воспитаннику, да еще чужеземцу, не видать ни службы в Государственном совете, ни карьеры. Выгонят меня, потому что репутация пострадает катастрофически. Я нанял этих двух лакеев, чтобы они докладывали мне еженедельно о том, что происходит в Горках, концы прятали в воду, как могли сдерживали этого психопата – моего приемного батюшку! Я его не убивал, мне не нужно было так рисковать – пойми ты это, граф. Убийство – всегда риск большой. И последствия непредсказуемые. А Карсавин со дня на день и так мог умереть от сифилиса. Надо было лишь подождать и постараться минимизировать риски. Чем я и занимался.

– О чем шла речь у вас в трактире? К чему ты лакеев подговаривал, если не к участию совместно в убийстве?

– Я их хотел перехватить еще в Москве, когда ехал из Петербурга по вызову Карсавина. Они же отправились, как сами мне написали, в Москву за покупками и за обновками для барского гардероба. Но у меня ничего не вышло, когда я приехал из Петербурга, я их не нашел на постоялом дворе. Они потом мне сказали, что у них была встреча с одним человеком.

– С кем?

– Не знаю. Я не поверил им, думал, лгут, напились оба в стельку – у них деньги были. Я встретился с ними только в Барвихе. Да, мы сидели в трактире. Они рассказали мне все новости – те, что были до их отъезда. Все складывалось мрачно и страшно в Горках. Очень опасно и непредсказуемо. Но я должен был знать всю подноготную. Карсавин все же был мой приемный отец, и я его многие годы почитал как родителя. Но затем… Он стал представлять для меня и моих устремлений, для моего честолюбия прямую угрозу. Нет, я не опустился до того, чтобы подговорить этих холопов, его вольноотпущенников, чтобы они зарезали своего хозяина, как слуги царя Вальтасара. Я просто…

– Что? Что ты сделал? Что ты им сказал там, в трактире?

– Карсавин же всегда в пылу оргии сам под плети и кнут ложился, чтобы ощутить себя жертвой, Актеоном… Это у него с детства было такое стремление, когда в шляхетском корпусе его избили и надругались над ним, унизили старшие воспитанники. Он нам сам об этом с Петрушкой Хрюновым рассказывал, не скрывал – вот, мол, что я перенес, и жизнь моя с тех пор изменилась. Побывав разок в шкуре бедного Актеона, он захотел снова и снова надевать ее на себя и… на других. – Байбак-Ачкасов на секунду умолк. – Я никогда того понять не мог. Я удивлялся, отчего он простил своих обидчиков, почему взрослым не отомстил им, не убил их, не передушил, как крыс? Я никогда не мог понять вас, русских. – Он глянул на Комаровского, а потом обернулся к Клер. – Мадемуазель, а вы, англичанка, можете их понять – этих странных русских? Рожденные в своих снегах, во тьме дремучих лесов и топей, они как сфинксы. Порой мне даже казалось, что они сами жаждут мук и страданий, что им все мало… И они хотят новых… Но я-то этого не хотел! Я сказал тем двум продажным холопам, что заплачу им большие деньги, если в следующий раз, когда Карсавин опять войдет в раж и прикажет очередному своему партнеру бить и пороть себя, пусть они… не удерживают того, как обычно делали всегда. Пусть не останавливают кровавые безумства. Как знать – авось и умрет мой благодетель под кнутом, сердце у него разорвется от наслаждения и боли… Он же был сифилитик недужный, по сути обреченный.

– И по-твоему, это не убийство?

– Нет. – Байбак-Ачкасов с ненавистью глядел на Комаровского и Клер. – Это разумный цивилизованный рациональный подход. Это решение очень непростой, патовой ситуации. Жаль, что того не случилось – потому что это спасло бы многих… в том числе, возможно, и семью пройдохи-стряпчего.

– Недаром все годы Хрюнов тебя в смерти отца подозревал, – заметил Евграф Комаровский. – В проницательности и знании человеческой души ему не откажешь.

– Петруша меня с самого детства к отцу зверски ревновал. Мы же вроде как братья с ним… Хотя какой он мне брат? Я ответил на твои вопросы честно, граф. Сдержишь ли ты свое слово теперь?

– В любое удобное тебе время. Я к твоим услугам, выбор оружия за тобой, – ответил Евграф Комаровский.

– Подобные оскорбления смывают кровью. Готовься к смерти, гяур! Иншалла! – Хасбулат Байбак-Ачкасов ногой в шелковом чулке и кавказском чувяке раздавил свою французскую музыкальную шкатулку, игравшую старый роялистский гимн.

Глава 33
Тайны стряпчего

– И снова все, что мы узнали от этого господина, касается событий тринадцатилетней давности, – заметила Клер, когда они разворачивали экипаж из Сколкова.

– Мы прояснили показания трактирщика, – ответил Евграф Комаровский. – И возможно… не знаю… у меня снова такое чувство – мы от Байбака узнали нечто очень важное, хотя пока сами этого не понимаем.

– А вы правда выпороли бы его на конюшне как сидорова козла? – Клер снова с великим удовольствием повторила по-русски новое неизвестное ей словосочетание (Комаровский и в своем французском диалоге с Байбаком-Ачкасовым вставил его по-русски).

– Я твердый сторонник насилия и репрессий, мадемуазель Клер, вы же прекрасно знаете, – в тон ей ответил Комаровский. – Я считаю, что человек должен страдать за свои убеждения. В отношении нашего Мармота это всенепременно. Пусть познает темную сторону неограниченной монархии, русского суверенного абсолютизма с урезанной свободой и правами – он же роялист. Кстати, я тоже роялист.

Их взгляды с Клер встретились. Он сидел рядом с ней в экипаже, управляя лошадью, а теперь повернулся к ней.

– Сатрап… – Он наклонился к ней.

Клер не отводила взора и чувствовала, как румянец на ее щеках… О, Малиновка – что же ты не отвечаешь ему? Не бросаешься в новый спор?

– Душитель свобод. – Евграф Комаровский прошептал это, подвигаясь еще ближе к ней.

– И это все вы один? Как только вы все успеваете?

– Стараюсь изо всех сил… Клер…

– Вы не такой роялист. Другой. – Она потупилась, а потом снова глянула на него из-под темных длинных ресниц.

– А какой я роялист, Клер?

– Ах! Осторожно! – воскликнула она. – Там, впереди, на дороге…

– Опять заяц? – не глядя вперед, а все на нее, он натянул одной рукой вожжи, притормаживая.

– Старушка с пустыми ведрами на коромысле. – Клер знала это трудное русское слово, обозначавшее странного вида гнутую палку для переноски тяжестей.

Евграф Комаровский на ходу, когда они проносились мимо старухи, кланявшейся им в пояс, чертыхаясь, бросил ей целковый.

– Возвращаясь к господину из Сколкова, – произнес он. – Знаете, мадемуазель Клер, в картах есть такой финт – блеф.

– Я слышала от герра Гамбса, что вы играли в карты с самой императрицей Екатериной Второй.

– Она была великим игроком. Научила меня, юнца, как поднимать ставки.

И Клер поняла – та аудиенция с поцелуями царской нежной ручки на глазах всего двора не закончилась просто приглашением к обеду и карточной игрой в ломбер визави. Было и галантное продолжение, несмотря на все истерики официального фаворита графа Платона Зубова. Ну а потом мудрая пожилая императрица послала своего молодого любовника – лейб-гвардейца в Лондон, посмотреть белый свет.

Когда они уже подъезжали к Иславскому, Евграф Комаровский сменил тон.

– Мадемуазель Клер, я вас сейчас отвезу домой. На сегодня наши розыски и дознания закончены. Этот болван Байбак не успокоится. Поэтому надо решить наши дела с ним сегодня. А завтра мы снова с вами…

– Евграф Федоттчч! – Клер понимала – он прав. Шутливо пикируясь с ним, она гнала от себя острую душевную смуту, что завладела ею, едва прозвучало слово «сатисфакция».

Клер не могла отделаться от чувства, что они на пороге каких-то грозных и опасных событий, а это лишь прелюдия к ним.

– Что вы так встревожились? Да все в порядке, мадемуазель Клер. Я сейчас вас доставлю домой. Вы отдохнете, выпьете свой традиционный английский пятичасовой чай. Побеседуете с подругой. А завтра утром я буду ждать вас на нашем месте на аллее, и мы снова продолжим наше расследование.

– Гренни, я вас прошу… я вас умоляю! Будьте осторожны! – Клер уже не могла сдержать своих чувств. – Дуэль… вопрос чести – у вас, мужчин, такие правила. Но я боюсь за вас!

– Не надо бояться. Все будет хорошо. Просто прекрасно.

Они ехали уже по берегу пруда мимо развалин статуи Актеона. Клер понимала – он везет ее домой, он так решил. Дуэль – личное мужское дело, и она не может быть с ним рядом во время поединка, потому что он ей этого не позволит. Он оберегает ее, не желает причинить ей новые страдания.

Она снова вспомнила, как в Италии готовилась к похищению своей маленькой Аллегры из монастыря, как собиралась, одевалась в мужское платье, натягивала мужские панталоны и сапоги, садилась верхом на лошадь – никакого дамского седла и в помине не было, а за воротами дома ждали ее нанятые лихие итальянские бандиты, вооруженные до зубов. Да, она собиралась напасть на монастырь, куда Байрон отправил на учебу к монашкам ее маленькую дочь, она была готова на все, чтобы не отдать ее в руки клерикалов и ханжей. А на что она готова сейчас?

Она решила – пусть он отвезет ее в поместье, она не останется там. Переоденется в одежду слуги, возьмет на конюшне Юлии верховую лошадь и тайно вернется к павильону. Станет ждать в роще у развалин статуи. Когда он… Комаровский отправится на свою дуэль, она будет тайком следовать за ним. Она не оставит его одного там, где он может быть ранен тяжело. О том, что он может быть убит на дуэли, она думать себе запрещала.

Но планы ее были нарушены самым неожиданным образом. Из Охотничьего павильона на противоположном берегу пруда выскочил денщик Вольдемар и заорал, призывно махая руками:

– Ваше сиятельство! Мин херц! Мамзель Клер! Вы куда? Тут вас человек дожидается! Чиновника из Москвы стражники доставили по вашему приказу!

– Это, наверное, тот самый тип, который прислал стряпчему Петухову письмо, его помощник. Привезли его, наконец! – Евграф Комаровский моментально развернул экипаж к павильону. – Надо его расспросить скорее.

– Да, как можно скорее! – пылко согласилась Клер.

– Два часа вас ждет уже, – доложил им денщик Вольдемар, когда они подъехали. – Чаем я его напоил с дороги – устал он, они с раннего утра из Москвы добирались с почтой фельдъегерской. Четыре чашки выпил и варенье все съел. Стражников я отпустил. Он тихий господин. Говорил мне, что и сам к вам собирался, как об убийстве стряпчего узнал.

В павильоне за столом сидел полный лысый черноглазый мужчина лет сорока в пыльном дорожном платье с деловым кожаным саквояжем. На столе перед ним чайник и чашка, опрокинутая вверх дном на блюдце с недогрызенным куском сахара.

– Его сиятельство граф и госпожа Клер Клермонт прибыли, – словно дворецкий, объявил верный Вольдемар.

Чиновник встал и низко поклонился.

– Капустин Михаил Иванович, – представился он. – Поверенный в делах и многолетний помощник Луки Лукича Петухова по вопросам сношений с заграничными партнерами и юридическими конторами в Риге, Вене, Париже, Баден-Бадене, Варшаве, Милане и Флоренции, а также в Кадисе и Толедо.

– О, да вы со стряпчим европейские дела широко вели, – удивился Комаровский. – Прошу садиться, мсье Капустин. Чашку чая? Кофию?

– Благодарствую, уже напоен и накормлен вашим расторопным слугой. – Капустин снова поклонился и сел, когда Клер и Комаровский расположились за столом напротив него.

– Если не возражаете, мы будем говорить с вами по-французски, чтобы мадемуазель Клер нас поняла. Стряпчий Петухов здесь на покое в Иславском вел жизнь внешне очень скромную, – сказал Комаровский. – Я считал, что он обыкновенный чиновник. Правда, я видел у него в доме копию – прожект нового Уложения – кодекса, посланного ему на отзыв из кодификационной комиссии. И это натолкнуло меня на мысль, что деловые связи и возможности стряпчего были намного серьезнее. А авторитет его как судейского крайне высок. Он был жестоко убит несколько дней назад. Убили и его дочь-девицу, и кухарку.

– Я получил весть о злодействе из судебно-полицейских источников, – ответил Капустин, его французский был беглый, но с акцентом. – Я был потрясен… это такая утрата! Невосполнимая потеря в нашем профессиональном цехе. Но потом… сегодняшней ночью, перед тем как утром ко мне явился ваш конвой, я сторонним образом узнал, что убийца пойман. И даже убит сам при попытке нового нападения. И это не кто иной, как Гедимин Черветинский – сын давнего и уважаемого клиента стряпчего Антония Клементина Черветинского.

Евграф Комаровский глянул на скромнягу-чиновника в пыльном поношенном платье – ну ты и фрукт, брат, ну и осведомители у тебя…

– И если честно, я не особенно удивился, узнав имя убийцы Луки Лукича. – Чиновник Капустин нахмурился. – Дело в том, что мой уважаемый патрон знал две очень опасные, если не сказать убийственные тайны, которые могли угрожать его безопасности. Одну он хранил долгие годы и поделился ею со мной с полгода как. Вторая тайна стала его опасным секретом всего несколько дней назад.

Клер вся обратилась в слух. Они подходили к чему-то очень важному, возможно, самому главному во всем этом сложном и запутанном деле.

– Что за тайны? – спросил Евграф Комаровский.

– Они касались двух разных людей. Но обе были связаны с семейными делами. – Чиновник Капустин неожиданно вспотел. Он заметно нервничал.

– Я обнаружил в доме стряпчего ваше письмо, где вы сообщали ему о кончине в Баден-Бадене дальнего родственника Черветинских, некоего Черветинского-Рагайло, бывшего последнего кастеляна Польши.

– Он граф Священной Римской империи, как и вы, ваше сиятельство, титул был пожалован ему, как и вам, австрийским императором за заслуги перед Австро-Венгрией. Это был очень, очень богатый человек.

– Тайна стряпчего касается Черветинских? Она как-то связана с вашим письмом? – быстро спросил Комаровский.

– Она связана напрямую, – ответил Капустин. – Дело в том, что бывший кастелян Польши оставил своему наследнику огромное состояние. После его смерти обнаружилось завещание на имя Гедимина Черветинского, который объявляется кастеляном единственным законным наследником всего. Именно поэтому Гедимин и убил моего несчастного патрона.

– Я не понимаю вас. Как это могло стать причиной убийства? Объясните все подробно. – Комаровский глянул на Клер, которая тоже окончательно запуталась.

– О сведениях, которыми располагал мой патрон, я узнал всего полгода назад, он сам поделился со мной, вынужденно, – вздохнул Капустин. – Потому что через меня он получал сведения от наших партнеров из-за границы, через мои зарубежные связи. Но чтобы понять все, надо обратиться к событиям тридцатилетней давности. Мой патрон в те времена был поверенным в делах и личным секретарем Антония Черветинского, служившего в качестве дипломата Коллегии иностранных дел при ставке фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Сам он уже по старости удалился в имение, но его армия в те времена стояла на Дунае, война с турками недавно завершилась, однако локальные военные действия продолжались. Род Черветинских – младшая ветвь рода Черветинских-Рагайло. При разделе Польши Антоний выбрал службу при русском дворе, а его двоюродный дядя, бывший кастелян, стал подданным Австрийской империи. Он был бездетным. В те времена по Европе гуляла оспа, и кастелян тяжко ею заболел, он был при смерти. И в тот момент он составил свое первое завещание, где отписывал все состояние Антонию Черветинскому с непременным условием – чтобы сын и наследник Антония на тот момент был жив и здоров, дабы польский славный род, разделенный империями, не угас и богатство не ушло на сторону. Но когда привезли копию завещания в фельдмаршальскую ставку Антонию, случилось непредвиденное – с ним в ставке на Дунае находилась его беременная жена и маленький трехлетний сын Павел. Они все тоже тяжело заболели в тот момент. Павел был при смерти, он и так появился на свет слабым, с врожденной кожной болезнью, а тут еще зараза… Супруга Антония скончалась, ребенок младший так и не родился, старший умирал – в таких обстоятельствах завещание кастеляна теряло силу. И тогда Антоний пошел на обман. Ему помогал мой патрон-стряпчий. В валашской деревне они нашли бедную турецкую семью и тайно, за деньги купили там ребенка. Мальчику было три года. Антоний решил выдать его за Павла в случае, если тот скончается. Они ведь были, по сути, на театре военных действий, далеко от дома, от всех европейских столиц. Антоний полагал, что его вельможный родич кастелян никогда не узнает о подмене. Но Павел выжил. Антоний все равно решил подстраховаться – дети ведь часто болеют и умирают, оставить приемыша себе. На кону было такое состояние! Он сначала спрятал ребенка с помощью стряпчего, отослал его из ставки, объявив в письме родственникам и друзьям, что его жена родила ему младшего сына, а сама скончалась при родах. Так и появился в их семье Гедимин.

– Гедимин не родной сын Антония Черветинского? И не младший брат Павла? – не выдержала Клер.

– Он маленький синеглазый турок. Мой патрон мне потом говорил, что только его редкая экзотическая красота, тонкость черт позволила все эти годы скрывать, что они с Павлом, по сути, ровесники.

– А Павел знал, что Гедимин не его брат? – осторожно спросил Комаровский.

– Долгие годы нет, потому что Антоний и мой патрон хранили свою тайну крепко. Потом он узнал, но это ничего не изменило в его отношении к Гедимину.

Евграф Комаровский встал, с грохотом отставив стул, потом снова сел.

– Но этой тайне тридцать лет! – воскликнул он. – Почему, по вашему мнению, Гедимину потребовалось убить стряпчего именно сейчас, когда…

Клер глянула на Комаровкого: нет, Гедимин не убивал стряпчего и остальных… он говорил мне чистую правду…

– Я ничего не понимаю, – признался Комаровский.

– Я сейчас вам все объясняю, ваше сиятельство, – невозмутимым тоном юриста ответил чиновник Капустин. – Первое завещание кастеляна просуществовало неизменным восемь лет. Затем Антоний по приказу кастеляна повез обоих мальчиков – и Павла, и Гедимина – в Вену: кастелян хотел лично посмотреть на продолжателей рода Черветинских-Рагайло. Кожная болезнь Павла привела его в ужас. А он ведь был старший сын. И кастелян составил новое завещание. На этот раз он отписывал все свое имущество после смерти уже не Антонию Черветинскому, а Гедимину, который его просто очаровал своей красотой. По завещанию номер два именно Гедимин – тайный приемыш, обманом выданный за сына Антония, – становился наследником огромных богатств. Вы понимаете теперь, к чему я клоню?

– Да, теперь я начинаю понимать, – ответил Евграф Комаровский. – Однако…

– Подождите, ваше сиятельство, история еще не закончена. Когда началась война с Бонапартом, как рассказывал мне мой патрон, кастелян затеял с Антонием активную переписку. Вы знаете, что Польша в той войне возлагала определенные надежды на Наполеона, мечтая, что он вернет ей независимость. Кастелян требовал у Антония, чтобы тот… вспомнил свои национальные корни, скажем прямо – он склонял его к предательству. Он настаивал, Антоний колебался, выжидал… В тот момент Павел сбежал на войну и покрыл себя славой в боях, будучи совсем юным. Его наградили, про Антония и всех Черветинских вспомнили Кутузов и сам государь. Антоний ответил своему родственнику категорическим отказом, он остался верен русскому престолу. А кастелян в гневе объявил, что все связи между ними отныне оборваны и что он уничтожил завещание. И с 1812 года Антоний Черветинский так и считал, что этот вопрос закрыт, завещания не существует, кастелян оставит свое богатство не младшей ветви, а отпишет все дальним родственникам Радзивиллам и Понятовским. Он горевал, но… считал, что все потеряно безвозвратно. Он начал активно устраивать судьбу своих детей, не делая в этом различия между родным сыном и приемным.

– Он сделал различия, когда отдал Гедимина Арсению Карсавину, не пожалев мальчика, – горько заметила Клер, обращаясь к Комаровскому.

Но проницательный Капустин тоже понял ее.

– Я знаю эту давнюю печальную историю с Карсавиным от моего патрона. Да, здесь жалость отсутствовала. Однако Антоний, дела которого после войны совершенно расстроились, активно подыскивал Гедимину богатую невесту и нашел такую в лице юной дочери гофмейстера Кошелева, полуиспанки, наследницы тоже приличного состояния, хотя с богатствами кастеляна оно не шло ни в какое сравнение. Их сговорили. Но год назад Гедимин вдруг объявил, что он хочет расторгнуть сговор и на дочке гофмейстера не женится. Мы с моим патроном в тот памятный вечер как раз приехали к ним в Успенское – с бумагами насчет этого брака. Опекуны девочки выдвигали ряд условий и назначали срок свадьбы. Антоний Черветинский и его сыновья спорили в кабинете – потом там остался с отцом Гедимин, пригласили стряпчего. Позже он мне сказал, что Гедимин был резок и груб с отцом, требовал расторгнуть помолвку, Антоний же в припадке ярости назвал его неблагодарной турецкой свиньей. В ярости он крикнул Гедимину, что он ему не родной сын. Это слышал и Павел… Потом они там в кабинете снова остались вместе, а мы со стряпчим решили уехать, потому что скандал все не утихал. Юридические вопросы в такой обстановке не решают, сами понимаете. А затем мы услышали крики… Антоний истошно вопил: «Темный! Темный здесь!» Крики доносились уже не из кабинета, а с лестницы. Когда мы со стряпчим прибежали, то увидели, что Антоний лежит внизу, он упал с лестницы, и рядом с ним Гедимин и Павел. Павел пытался его поднять, а Гедимин просто стоял и смотрел.

Клер слушала Капустина: все складывается, да… За исключением самого главного. Не Гедимин убил стряпчего и его семью. Хотя Капустин уверен в обратном.

– Вы увидели Антония уже на полу? – уточнил Евграф Комаровский.