Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

Девушка глянула на него настороженно.

– Слышали уже, ваше сиятельство? Но он и днем приходит. Аглая звала его Темный. Он ей так сам назвался.

– Как это понимать – сам назвался? Покойник?

– Он не покойник. – Аня вся как-то сжалась, втянула голову в плечи. – У нас говорят – откроешь гроб в часовне, а там его и нет. Он давно уже не в гробу, а по здешним лесам бродит. В чаще его логово. Глаша… Аглая мне еще до того, как затянул он ее в свой мрак кромешный, призналась – он к ней ночью явился. Она проснулась среди ночи майской – а он в окне возник. Темный. Голый. С рогами.

– С рогами?

– Как на той статуе у прудов в его владениях бывших. С рогами и головой оленя. Его ведь там убили, возле той статуи. Все об этом в округе знают, помнят. Я с малолетства все эти рассказы слышала, а Ванька, он…

– Молчи ты, дура! Язык без костей! – цыкнул на сестру брат.

– Это ты, Ванька, виноват! Это из-за тебя Глаша… Аглая о нем думать день и ночь стала из-за твоих слов, рассказов! Ты ее напугать хотел? А вышло обратное – она ни о ком думать не могла, кроме как о Темном. А ему только этого и надо, раз он сам ночью явился к ней.

– Арсения Карсавина его дворовые люди убили возле статуи охотника Актеона с собаками в парке? – Евграф Комаровский обернулся к Клер удостовериться, поняла ли она смысл фразы. Клер кивнула – да, поняла. – Но это случилось давно, вы оба были детьми малыми, да и Аглая тоже, она ведь твоя ровесница, так?

Аня кивнула, глянула на брата.

– Темный – хозяин наших мест. И он не мертвяк, – прошептала она. – Он даже не упырь, как в сказке. Он много хуже, понимаете?

– Нет. Ты объяснять нам все, сейчас, – вмешалась в ход беседы Клер.

– Я слышала про вас – это ведь на вас напали у прудов, вся округа судачит, что Тот, кто приходит ночью – Темный уже и до господ добрался, англичанку-гувернантку захотел себе. – Аня глянула на Клер мрачно. – Вы бога благодарите, что жива остались. А то бы Темный вас там не просто снасильничал, на куски бы потом разорвал… Как Глашу он бедную… Как и тех других!

– Каких других? – быстро спросил Евграф Комаровский. – Бедные поселянки, что подверглись насилию, все живы остались. А что, были и другие? Убитые?

– Ваня, расскажи им все. – Аня повернулась к брату и почти потребовала. Клер видела – тихая, себе на уме и вроде как даже меркантильная девица близка к истерике.

– Парень, не скрывай ничего, – попросил Комаровский, достал из бумажника еще две ассигнации по десять рублей. – Это вам, детки, на конфетки. Тайно от вашей строгой маман. Итак, мы с мадемуазель Клер слушаем внимательно.

– Мне было десять лет. – Ваня, помощник стряпчего, смотрел в окно, где тлел костром летний закат. – Мы с ныне покойным отцом зимой поехали в лес за дровами. Это случилось на следующий год после убийства Темного. Я те времена, конечно, смутно помню, но потом я расспрашивал и мать, и стариков здешних деревенских, и стряпчего Луку Лукича. Как тело нашли изуродованное у статуи, так следствие началось, жандармы нагрянули. Некоторых барских слуг в острог бросили, потом судили, на каторгу, а кого-то продали в другие имения нездешние, дальние. Мало кто остался из его людей крепостных. Те парни из леса, они молодые были оба… Я потом часто думал о них – они, видимо, дружили, вместе охотой промышляли в лесу. Он, Темный, их там и выследил. И отомстил им за свою смерть. Страшно. Я сам все видел, своими глазами. Мы с отцом на них случайно наткнулись. На то, что от них осталось.

Он закрыл глаза…

Снег хрустит под валенками… Его руки красные от холода, в цыпках. Он тепло одет в заячий тулупчик, в шапку и суконный башлык, вспотел, но изо всех сил помогает отцу собирать хворост. Отец, оглядывая стволы, тщательно выбирает дерево на сруб, на дрова. Лес не барский, вольный, можно валить, но надо выбрать сухое, хорошее дерево, которое легко поддается рубке. Оставив сани и лошадь на просеке, они с отцом углубляются в лес от дороги – идут, увязая в снегу чуть ли не по колено. Снег свежий, много его выпало за ночь.

Он, мальчишка, внезапно спотыкается и валится в снег, переворачивается на спину, хохоча и барахтаясь в снегу, и вдруг…

Он видит над головой что-то темное.

И красное…

Нечто висит на дереве, на узловатых сучьях, словно пугало лесное.

Отец тоже это увидел – он останавливается. Отец, бывший унтер-офицер, несгибаемо стоявший под градом картечи на Бородино, раненный на войне с французом храбрец, смертельно напуган.

На сучьях кривой сосны висит голое обезглавленное тело человека. А голова накрепко засунута среди ветвей чуть выше. И это голова оленя с ветвистыми рогами.

Отрубленная же человеческая голова валяется у подножия дерева. Все в крови. Снег пропитан кровью. В этом месиве лежат еще два трупа. Человеческий – голый, тоже обезглавленный. И выпотрошенный труп косули. У нее тоже отсутствует голова. Но на шерстистом боку водружена голова человеческая. Глаза убитого широко раскрыты. Он смотрит прямо на маленького десятилетнего Ваню. Вокруг разбросаны внутренности, требуха – все вперемешку со снегом и грязью.

Отец ошалело взирает на весь этот лесной кошмар, которого от просеки отделяют наметенные за ночь сугробы, потом издает хриплый вопль, хватает маленького Ваню в охапку и, забыв обо всем, крича на весь лес, устремляется к саням.

И вот уже они мчатся, как вихрь, назад в Усово, нахлестывая взмыленную лошадь.

– Мы приехали домой, и лошадь наша пала, – закончил Ваня, помощник стряпчего, свой рассказ. – Отец сразу к старосте побежал, тот послал в уезд гонца, потом приехали офицер, солдаты, жандармы. Ходили туда в лес. Нас с отцом допрашивали. Я в горячке свалился, болел после этого сильно. А отец… он умер весной. От ран военных и тоже от той горячки, что от меня подхватил.

– Он обо всем этом Глаше… Аглае рассказывал еще в детстве, – тихо произнесла его сестра Аня. – Он ее все пугал, стращал. Только вышло все наоборот – она этим ужасом насквозь пропиталась и все ходила сначала к прудам смотреть на ту статую охотника с оленьей головой. А потом и в часовню… в храм его зачастила. Там тоже его статуя… Она мне говорила – если он как изваяние настолько прекрасен, каким же он был красивым наяву… Она все грезила о нем, кровавом звере. Вот как бывает, понимаете? Не отвращается душа от ужаса и злодейства, а наоборот, влечется, высекая из сердца жар и пламень любовный. А когда он сам к ней явился ночью и назвался ей, она такой страстью к нему воспылала! Она мечтала стать его спутницей, женой его, соединиться с ним навечно и неважно где – здесь ли, на земле, или во мраке могильном. А может, в аду.

Евграф Комаровский и Клер слушали молча. Закат за окном угасал, мертвел. В горнице стало совсем темно. Ваня зажег свечу на комоде.

– Темный убил Глашу… не понравилось ему что-то или надоела она ему, вот он и убил ее, – закончила Аня.

– Я так понял из твоего рассказа, парень, что те молодые крестьяне из леса участвовали в убийстве Карсавина, но сумели избежать суда и каторги, так? Остались безнаказанными? – уточнил Комаровский.

– Так говорили, я сам потом слышал. Им Темный сам отомстил за свою гибель, – ответил Ваня.

– И ты в это веришь? Ты памфлеты политические сочиняешь, бунтовщикам сочувствуешь, о свободе ратуешь, просвещению ты друг. И как же понимать сии твои суеверия насчет Темного?

– Мы же с отцом их нашли в лесу. Я все видел своими собственными глазами.

– Следы там были на снегу? – неожиданно спросил Евграф Комаровский, словно вспомнив о чем-то важном.

– Месиво было из снега и крови. А следов не видно, снег шел сильный накануне ночью. А знаете, почему и мы с отцом и все в округе сразу поняли, что это Темный им отомстил?

– Почему?

– А голова-то оленя на дереве. – Ваня понизил голос. – Это ведь точно голова оленя была, а не косули той с порванным брюхом. Нет оленей в здешних лесах, не водятся они здесь. Но голова-то была на дереве оленья с ветвистыми рогами! А все в округе знали, что в доме Темного, когда он еще человеком притворялся, барином здешним, на стенах в зале висели такие рогатые оленьи головы – чучела со стеклянными глазами. Много голов там было – целый зал увешан ими. Усадьбу дворня подожгла, как только нашли тело их мучителя возле статуи. Зал тот охотничий сгорел дотла. А голова оленья в лесу – чучело со стеклянными глазами – откуда же взялась спустя столько времени после убийства и пожара?

– А ты в свои десять лет, испуганный мальчишка, в лесу разглядел, что у оленьей головы стеклянные глаза? – спросил Комаровский.

– Я зоркий был. В глазах тех солнечный луч преломился – они янтарным светом налились, желтым. И злой был огонь в том янтарном стекле.

– Аглая иметь колечко? – спросила Клер у Ани. – Серебро? Колечко?

– Какое колечко, ваша милость? – спросила девушка.

– Вот это. – Комаровский достал из кармана жилета кольцо, которое снял с пальца алебастровой статуи в часовне.

– Ох, да! Это ее кольцо. Это матери ее – она сама мне говорила. А откуда оно у вас?

Евграф Комаровский и Клер переглянулись.

– Деньги берите, поделите между собой. – Комаровский кивнул на две ассигнации. – Ты, парень, присмотри за сестрой. А ты, Аннушка, не гуляй одна ни в лугах здешних, ни в полях – даже днем. И мать одну к клиентам в усадьбы не отпускайте с заказами, с шитьем. Если надо куда идти по делам, старайтесь, чтобы вас двое было, а лучше всем семейством вояж делайте.

Глава 15
Медведь + роза = горе-злосчастье

 
Горели лета красные цветы,
Вино в стекле синело хрупко;
Из пламенеющего кубка
Я пил – покуда пела ты.
 

В. Комаровский[17]17
  Василий Комаровский – поэт Серебряного века, внук Евграфа Комаровского.


[Закрыть]

– Чем дальше в лес, тем больше дров, как говорят у нас в России, мадемуазель Клер, – объявил Евграф Комаровский, когда они в сумерках, быстро превращающихся в звездную ясную августовскую ночь, возвращались в Иславское. – Кроме этих двух убийств: свежего – семьи стряпчего и стародавнего, случившегося тринадцать лет назад – барина Карсавина, было и еще одно, произошедшее между этими трагедиями. Речь об убийстве двух молодых крестьян-охотников в лесу, которое, как я понял, так и осталось должным образом не расследованным. В результате все эти годы в округе бродили самые дикие и вздорные слухи, и суеверия множились, словно снежный ком. Пока мы не знаем с вами, но, возможно, как-то все это связано. А если так – мы распутаем этот клубок, клянусь честью.

– Честью жандармского генерала? – спросила Клер Клермонт.

– Не понял. – Он правил лошадью. – Я вижу, вы чем-то опечалены и недовольны.

– Нет, что вы, Евграф Федоттчч, столь насыщенный и полезный для нашего общего дела день.

Помолчали, резво катя по пустой ночной дороге.

– А наша свободолюбивая белошвейка и в шею меня не прогнала, как вы опасались, и деньги взяла. Информацию хоть и сомнительного толка, однако весьма любопытную мы тоже от ее чад получили. – Комаровский словно что-то хотел доказать ей и никак не мог успокоиться. – Народ простой деньги любит превыше всего, мадемуазель. Как только деньги народу-богоносцу покажешь, так сразу побоку и гордость, и обида, и все пререкания и визги заполошные – ах, сатрап, держиморда, да что же ты творишь! – вянут на корню. Пропадает желание вздорить, потому что денег охота!

– Ваши деньги взяла не белошвейка, а ее дочь, это другое поколение, более прагматичное. И потом, это же не ее ударил в живот кулаком ваш солдат-стражник, – парировала Клер. – Да, вы откупились от жертвы произвола, однако я все же, зная вас, до самой последней минуты надеялась, что…

– На что вы надеялись, мадемуазель Клер?

– Что вы принесете извинения ей как командир корпуса и начальник своих подчиненных.

– Мне? Извиняться перед белошвейкой?!

– Вам, человеку, который, услышав отчаянные крики о помощи, не раздумывая, сам прыгнул в воду в канал, чтобы спасти… меня и… Не приказал прыгать своему денщику или кучеру, а сделал все сам, лично. Поэтому я искренне надеялась, что и в таком важном вопросе как с белошвейкой, этот мужественный и храбрый человек проявит широту души. И на время забудет, что он генерал и важный сановник, а станет – как это говорят – без чинов и званий: просто благородным мужчиной, заступающимся за избитую несчастную женщину.

– Вы забываете, что эта баба… черт… белошвейка… она схлопотала себе лихо не просто так, а потому что выкрикивала оскорбительные слова относительно его царского величества. Сусликом его облезлым обозвала. Наш нынешний царь Горох юмора не понимает, за такие слова, если донесут…

– Но вы же не донесли. И белошвейку в тюрьму не бросили. И сына ее отпустили на свободу. И, наверное, людям своим запретили их преследовать, – заметила Клер. – И я все надеялась, что и лично вы сделаете тот самый верный и благородный шаг… извинитесь, чтобы…

– Лично заступиться за униженных и оскорбленных, как ваш дражайший Горди… лорд Байрон с его потугами освободить греков?

– Видите ли, Евграф Федоттчч, молва и память людская – коварная и жестокая вещь, – вздохнула Клер, – Байрон написал гениальные поэмы и пронзительные стихи. Но молва и память людская постоянно шпыняют его тем, что он заставлял свою любовницу – итальянскую графиню есть на кухне тайком вместе с его слугами и охотничьими собаками, потому что он не выносил вида жующих женщин, представляя себе очень ярко с болезненным воображением, какой путь проделывает еда в женском пищеводе. Так и о вас, генерал, даже если вы поймаете кровавого убийцу и спасете местных крестьян, то вам будут вспоминать не это геройство, а тот случай, когда на ваших глазах стражник ударил женщину кулаком в живот так, что она упала и не могла вздохнуть. А вы просто стояли и смотрели на сей мерзкий поступок.

Евграф Комаровский не глядел более на Клер и пустил лошадь в галоп. Экипаж подпрыгивал на колдобинах дороги, и казалось, вот-вот он лишится колес на такой скорости.

– Честно говоря, я ожидала иного от человека, которого во время суворовского похода через Альпы бросали в самое пекло, который был ранен и никому не сказал об этом, который один три часа в ледяной воде удерживал плот на реке Неман, пока два императора там вершили историю в Тильзите, – не унималась Клер.

– О! Вы, оказывается, уже успели собрать обо мне ворох сведений, мадемуазель.

– Вы же, Евграф Федоттчч, читали обо мне в европейских и русских газетах.

– Да, в разделе «Нравы зарубежья». О вас и вашем дражайшем Горди. А про меня вам ваша подруга Юлия Борисовна порассказала, да? О, сплетни петербургских и московских тетушек – как в комедии Саши Грибоедова, дипломата – «Татьяна Юрьевна что скажет?» – продекламировал Комаровский. – Ваша подруга суется в дела, которые не ее куриного ума. В политику лезет! Думаете, я не знаю, что она выкупила тело своего любовника Петра Каховского и тайно похоронила его прах здесь, в Иславском? Чего они полезли тогда в декабре на Сенатскую площадь? Чего хотел добиться ее Каховский? Жил бы припеваючи у барыни богатой своей под юбкой, ежели так повезло ему – гвардейскому миловзору охмурить вдову с поместьями и деньгами. Как сыр бы в масле катался. Так нет! Поперся бунтовать. Застрелил моего друга Милорадовича! – Комаровский говорил тихо и вроде спокойно, но Клер видела – он еле сдерживает себя. – Барынька Юлия про меня много чего вам расскажет, а вы и рады слушать. Что в новые учителя жизни ее для себя здесь в России-матушке выбрали, как до этого отчима-анархиста и своего Горди драгоценного, который у вас с языка не сходит!

– Я не нуждаюсь сейчас ни в каких учителях жизни, генерал, мне своего жизненного опыта вполне достаточно, – гордо и пламенно воскликнула Клер. – А вы несправедливы к Юлии. Она благородная личность. Передовая, умная, смелая женщина. Да если хотите знать, таких, как она, не только в России нет, да и в Европе еще поискать.

– Пусть и катится отсюда в свою Европу, в Италию.

– Если она соберется покинуть Россию, то мы уедем вместе.

– Ах, вот как? Скатертью дорога.

– Я такого русского выражения еще не слышала, – заявила Клер. – Я слышала скатерть-самобранка. Это символ русского гостеприимства и хлебосольства.

Евграф Комаровский стиснул зубы. Они въезжали на всех парах в липовую аллею Иславского.

– Я порой размышляю о парадоксах русской жизни, которые столь противоречивы, – продолжала Клер, потому что чувствовала, как ее тоже подхватывает гневной волной и несет, несет. – Сведения о вас мне сообщила не Юлия, а ваш друг герр Гамбс, он о вас отзывался с великим восхищением. И я все думала – как такой человек, которого описывал мне герр Гамбс, храбрец и герой, мог участвовать в судилище, где приговорили людей к четвертованию, а потом заменили приговор виселицей? И как он мог потом гарцевать на коне на плацу среди войск, построенных не на парад, что так любят в России, а для того, чтобы руководить экзекуцией, когда солдат прогоняли сквозь строй, избивая шомполами! Здесь, в Иславском и окрестностях, вы не жалеете сил, чтобы найти убийцу, нападающего на женщин. Который и меня жестоко избил. И белошвейку тоже избили жестоко. И я думаю – в чем же разница? Где она? Факт налицо, и он един – женщин бьют. Но одно дело, когда так поступает убийца и насильник, а другое, когда насилие над женщиной творит человек в форме, представитель государства, более того – закона и правосудия! А вы, генерал и командир, избираете для себя, за кого вам заступиться. Вы не заступаетесь за всех – несчастных, избитых, замордованных. Униженных и оскорбленных. А ведь именно этого требуют от вас долг и честь.

– Мы приехали, мадемуазель Клер. – Комаровский резко остановил лошадь в аллее, не доехав немного до барского дома.

Клер вышла. Он на нее не глядел.

– Наверное, после всего, что было сказано, генерал, мы вряд ли сможем продолжать наше совместное расследование, – заявила Клер. – Ну что ж, значит, так тому и быть. Простите за резкость, но этот разговор назрел.

– Да куда уж продолжать, когда вы меня таким извергом, сатрапом и чудовищем жестокосердным считаете. Ладно, выяснили. Спасибо… гран мерси… еще раз и вам за искренность, мадемуазель Клер. – Он хлестнул лошадь, разворачивая экипаж.

Клер побрела к дому. Ей так хотелось оглянуться, но она этого не сделала. Усталость, тяжесть душевная, великая страшная пустота следовали за ней по пятам. Догоняли, наваливались горой.

Снова как в Италии после смерти дочери…

После Байрона…

На освещенной канделябрами веранде на диванах сидели Юлия Борисовна и Гамбс, они о чем-то тихо беседовали, занятые настольной игрой. Но вот Юлия увидела Клер, входящую по ступеням, и повысила голос, явно меняя тему:

– Кстати, к слову… Граф Комаровский давно и навечно женат. Его брак длится без малого четверть века. У него восемь детей, правда, не все они выжили. Говорят, его, тридцатилетнего генерала и блестящего адъютанта царя, в оные времена сосватал и женил на дочке губернатора его ныне покойный патрон и друг граф Николай Румянцев, которого молва называла Румянцев-Библиотечный. Невеста имела богатое приданое, заложившее основу тех угодий и поместий, коими Комаровский обладает сейчас, что вызывает в светском обществе столько вопросов – откуда мол, у него такое большое состояние? От близости к престолу? За все долгое время совместной жизни с женой молва даже не приписывала Комаровскому любовниц. Он же был так занят государственной службой, помилуй бог, такой делопут! – Юлия Борисовна насмехалась. – Подобные меркантильные браки обычно расторжению не подлежат. И еще – его младший ребенок родился совсем недавно, всего полтора года назад, так что нельзя сказать, что постель брачная за столько лет уже успела остыть. Ах, Клер, дорогая… вы вернулись? А мы с Христофором Бонифатьевичем и не заметили. Ну как ваше расследование с графом? Продвигается? Видите, я уже успокоилась немного и не укоряю вас, что вы снова бросили меня на целый день одну без вашей дружеской поддержки. Конечно, с графом Комаровским проводить время намного интереснее… Ох, Клер, что с вами? Вы чем-то расстроены?

– Нет, все в порядке, мадам. Просто очень устала. Мы за день опять много где успели побывать и узнать немало важного.

Клер направилась прямо к себе в комнату. Сняла платье и бросила его на кресло – пыльное, нечищеное. Пошла в ванную – служанка принесла ей, как обычно, кувшины горячей воды, потому что не было сил ждать, когда большую ванну наполнят.

Потом Клер легла в постель. В комнате было очень душно. Она встала и открыла окно. Вспомнила рассказ дочки белошвейки, как Аглае ночью явился Темный. Как же относиться к такому рассказу? В пылу ссоры с Комаровским они совершенно обо всем этом забыли. А ведь это и есть главное. Она оставила окно открытым – не стоит потакать глупым суевериям. Однако положила на столик у кровати свой маленький незаряженный пистолет.

Никак не могла заснуть. Все прокручивала в голове их ссору. Вот так было у нее и с Байроном… они сами рушили все, своими руками поджигая мосты, что их соединяли, обвиняли друг друга во всех грехах. Все тоже казалось архиважным, необходимым для выяснения… И заканчивалось слезами, взаимной ненавистью, оскорблениями, унижением гордости, сожалениями, угрызениями совести…

Когда Байрон умер, от всего этого осталась горстка пепла.

А что останется от них с русским?

Клер чувствовала, как по ее щекам текут слезы.

Всему конец, ясно как день… все кончено…

Но она постарается сама, насколько возможно, узнать, что творится в здешних местах. Чтобы найти того, кто заставил ее страдать, унизил ее женскую гордость и едва не убил. Она будет его искать, чтобы посчитаться с ним лично. Хотя верится с трудом, что ей – иностранке, плохо владеющей русским, что-то вообще удастся сделать. Но она не отступит.

А глупые слезы… они высохнут.

Клер, измученная и усталая, задремала, но вдруг проснулась снова, как от толчка.

В распахнутом настежь от ночного ветра окне маячил темный силуэт.

Клер резко поднялась на подушках и схватила пистолет.

Евграф Комаровский приехал к Охотничьему павильону, где ждал его верный Вольдемар, успевший уже вернуться из Одинцова. Он привез ворох почты – пришли новые ответы на запросы Комаровского.

Комаровский на почту и внимания не обратил, молча кивнул на ванну. Вольдемар запричитал, что воды натаскал, но согреть на печи павильона еще не успел, надо обождать. Комаровский снова молча кивнул – тащи как есть.

– Конечно, ежели кровь кипит, можно и остудиться, – заметил наблюдательный Вольдемар, наполняя сидячую походную ванну из ведер.

Комаровский разделся догола и плюхнулся в холодную воду. Плеснул в лицо, смывая пыль, боль, жар, гнев, весь этот день… к черту… к черту…

– Дай бутылку вина, – приказал он.

Вольдемар подал. Комаровский вышиб пробку и начал пить прямо из горла, сидя в ледяной ванне.

До дна!

– Еще бутылку!

Вольдемар принес вторую бутылку бордо. Комаровский снова вышиб пробку, приложился. Казалось, тело его покрывается льдом, но сердце пылает все жарче. К чему врать самому себе? Когда он увидел ее на берегу пруда… Сломанный цветок, белая нежная роза, втоптанная в прибрежную грязь… Но даже в таком виде она была прекрасной… желанной… ослепительной в своем беззащитном хрупком великолепии. Выбравшись на берег и увидев ее там полунагой, он был сражен… это было как удар…

Комаровский все прошедшие дни гнал от себя жгучие воспоминания, но сейчас уже не мог справиться, и они выплыли, словно темные облака, со дна его сердца. Там, на берегу он сразу в миг единый захотел ее страстно. Это было чисто мужское, плотское, очень сильное влечение. Ее разметавшиеся по грязи темные волосы, ее разорванное платье, ее белая лилейная кожа, обнаженные ноги, изгиб спины – полные совершенства, красоты и мягкости линии. Он безумно захотел ее – прямо там, у пруда.

Он бы настиг подонка, если бы сразу бросился в погоню, он слышал, как трещали кусты, когда противник его продирался сквозь них, точно зверь, бросив свою добычу. Но по мосту, горланя, уже бежали кучер и Вольдемар. И он, Комаровский, в тот миг не мог допустить, чтобы они тоже увидели ее полуобнаженной, в растерзанном располосованном платье, столь соблазнительной, беззащитной, слабой и одновременно высекающей искры из мужских сердец. Увидели и, возможно, испытали то же самое острое чувство вожделения, как и он. Черт возьми, они ведь мужики! Поэтому он не бросился в погоню за неизвестным. Он схватил ее в охапку и понес к своей карете. Как медведь тащит свою добычу в берлогу.

Евграф Комаровский закрыл глаза.

Ее темные развившиеся локоны на висках, ее сладкие губы, ее нежный румянец, ее великолепные, темные как ночь глаза, когда она смотрела на него…

Ее синяки и ссадины словно добавляли сияния ее красоте. Она носила их, не скрывая косметикой, с великим достоинством, словно рыцарь – шрамы, полученные в битве. Он это отметил. И оценил.

Когда же он узнал, что она та самая Клер Клермонт…

То к желанию обладать ею плотски прибавились сначала любопытство, изумление, затем восхищение, потом восторг, острая жажда и необходимость видеть ее и быть с ней рядом, потребность защищать ее и оберегать… И снова удивление, смешанное с восторгом, когда она так просто и стойко, словно маленький храбрый солдат, осталась с ним в страшном доме стряпчего, полном крови и мертвых тел. Когда так умно рассуждала обо всем, так что ему с ней было легко… Никакой неловкости, ни малейшего дискомфорта… Как с товарищем, с мужчиной, а не жеманницей-барышней.

Черт возьми, он испытал такое счастье… Счастье общения с ней.

Ни одна женщина никогда не вызывала столь мощного и страстного отклика в его душе. А она… Клер сделала это в миг единый, сама того не желая.

Два дня, которые они провели вместе, расследуя это весьма необычное дело, были счастливейшими в его жизни. Все было свет… Все было наполнено ее присутствием, ее голосом, ароматом ее кожи, сиянием ее темных глаз…

И вот все закончилось. Она оттолкнула его от себя. И наверное, уже вычеркнула из своей жизни. Но для него все перешло лишь в иную, более темную, более мрачную сферу. В душе царила страсть, жгучая, как пламя.

Сердце болело так, что он не знал, что с этим делать – как справиться с отчаянием, желанием, бунтующей плотью, откровенными грезами, этим столь внезапно обрушившимся, как ураган, чувством…

Но она отвергла его.

Она честно высказала ему прямо в глаза все, что думает о нем. И кем его считает.

И поэтому они никогда уже вместе не…

Он поднялся из ванны – вода текла с него ручьем, как и у пруда. Вино распалило и ударило в голову. Но он снова приложился к бутылке. Под встревоженным взглядом денщика как был, в чем мать родила, прошел через зал и…

Он ударил кулаком в мешок с песком, висящий на канделябре. Тот самый его знаменитый удар правой, которым Вольдемар пугал в сарае двух мерзавцев. Тяжелый мешок с песком ударом кулака подбросило высоко в воздух, канделябр качнулся, а затем все это рухнуло вниз в клубах пыли и потолочной штукатурки.

– Поругались! – ахнул Вольдемар. – Ох, батюшки-светы! Ох ты горе-злосчастье!

Он кинулся к Комаровскому с чистой сухой простыней и одеждой.

– Чуяло мое сердце, мин херц! – Он вился вокруг Комаровского, заглядывая ему в лицо. – Мамзель Клер все вам наперекор, все дерзит – противоречит. Уж вы и так, и этак… На пасеке-то я прям вас не узнавал – вы тише воды с ней, а она все по-своему стрекочет по-аглицки так настырно, дерзко, звонко и вдруг черний щаль – черний щаль, – он тоненьким голоском передразнил русский выговор Клер. – Это что же такое, а?!

– Романс. Она его пела. – Евграф Комаровский оделся и снова отпил из бутылки вина.

– Романс? Знаю такой, модный он – в песеннике новом уже пропечатан, я на гармонии хотел разучить, – Вольдемар метнулся к книгам на столе, нашел песенник, который для него специально выписал Комаровский, пролистал. – Гляжу как безумный на черную шаль и хладную душу терзает печаль… о, господи!

– Когда… немолод я был… ее, англичанку, я страстно… – Комаровский вновь приложился к бутылке и швырнул ее, пустую, в угол.

– У сочинителя Пушкина не так написано, – поправил всезнайка Вольдемар и доложил тоном ябеды: – А дальше-то, оххх! Неверную деву ласкал армянин!

– Какой армянин… англичанин, лорд, светило мировое. – Евграф Комаровский, которого слегка уже вело от вина, наливался мрачной свирепой меланхолией. – Соблазнил ее, целовал… спал с ней… ребенка ей сделал. И сам же этого ребенка погубил потом своим эгоизмом неуемным. Я бы за одно это… что он ее так страдать заставил… достал бы его из-под земли где угодно – в Англии, в Италии, в Греции. Встретились бы мы с ним. И дуэль на шести шагах. А там как уж Бог – один бы из нас остался. Чтобы ей не выбирать между нами. Но он умер. Он покойник, понимаешь? Как мне с покойником соперничать? Она его до сих пор забыть не может, траур по нему носит, поминает его то и дело… Он как этот Темный для нее, про которого мы сегодня с ней столько слыхали.

Вольдемар понял из бессвязной, туманной речи только одно и совсем всполошился:

– Дуэль? Опять? Мин херц, вы вспомните, что с дуэлью, сатисфакцией у вас третьего года было! Государь наш покойный уж как тогда просил вас Христом Богом, даже опалой грозил – по чину ли вам в делах дуэльных участвовать! И сейчас снова лоб свой под пулю какого-то английского обормота подставлять. Ну, вызовите его на ваш бокс любимый – спарринг на ринг… на этот коврик травяной, как его черт прозвание-то… помните, граф Резанов давно еще с островов Японских вам презентом привез – на татами! Во! – Вольдемар вспомнил название «коврика». – И черт бы с ним – сделали бы из него хорррошую, сочную отбивную! А строптивица бы ваша сие узрела – какой вы есть могучий да сильный боец кулачный, и сразу бы к вам опять прильнула, как в экипаже-то, когда ехали сегодня!

– Англичанин Байрон – покойник. А она – богиня. И ты иными словами ее называть не смей, ясно тебе?! – Евграф Комаровский сгреб ни в чем не повинного денщика за грудки.

– Все, все! Ясней ясного! И точно богиня! Торжествующая Минерва… или даже Юнона… и Авось! Авось уж как-нибудь… Пуссстите меня, ваш сиятельссство! Пистолеты-то я сейчас от греха лучше приберу подальше!

Евграф Комаровский оттолкнул денщика в сторону и сам, словно вспомнив внезапно о чем-то важном, направился к столу, где в походном ящике лежали его дорожные пистолеты, порох и пули.

Клер одной рукой сжимала незаряженный пистолет, а другой судорожно шарила на столике у кровати, ища огниво, чтобы зажечь свечу.

– Не бойтесь, мадемуазель Клер.

Голос Комаровского. Она сразу уронила пистолет на постель. И запалила свечу.

Он стоял у ее окна снаружи – без своего редингота и жилета. В одной рубашке, распахнутой на груди. Клер ощутила сильный запах вина, исходящий от него.

– Евграф Федоттчч!

– Тихо… я не в спальню к вам ломлюсь, как ваш Горди ненаглядный. Вот, это вам. – Он положил что-то на подоконник.