Читать книгу "Имеющий уши, да услышит"

И выкрикнув это, Черветинский резким мощным жестом рубанул своим панчангатти Комаровского. Он метил ему в правое предплечье, намереваясь отрубить сначала правую руку, исполняя свое обещание о четвертовании. Клер, издав хриплый вопль – почти рычание, прыгнула – откуда силы только взялись – на Черветинского, хватая его за ноги под колени и одновременно вздымая в воздух с пола облако мертвых насекомых. Их сухие крылья, истлевшие остовы хитиновых панцирей окутали Черветинского, забивая ему рот и глаза, он вдохнул, закашлял.

Панчангатти он выпустил из рук, и тот вонзился с хрустом в бок Евграфа Комаровского, рассекая кожу и ломая ребра.

Павел Черветинский устоял на ногах, выдернул панчангатти из раны Комаровского, откуда сразу хлынула кровь. А затем наклонился, схватил Клер, которая все пыталась повалить его, за волосы и рывком приподнял с пола.

Он приблизил к ней свое лицо, изуродованное псориазом.

– Ты? Теперь ты его спасаешь? Ах ты, англичанка. – Он разглядывал ее, словно видел впервые. – Гедимин по тебе сох… Хотел тебя, я видел… Что в тебе такого, что они все шлейфом за тобой? И твой лорд Байрон? Что, что в тебе такого особенного? Может, мне ты скажешь на ушко по секрету? Или мы найдем более сладкий способ? Моя корявая морда не в счет… Тебе понравится, я горячий… страстный… возьму тебя прямо здесь… сейчас… на его глазах…

Окровавленной рукой с панчангатти он провел по щеке Клер. А затем приставил лезвие к ее шее и…

Как и Гедимин он приник сухими губами к ее устам, приподнимая, сдавливая ее в объятиях, давая ей ощутить всю свою силу и жар. И желание.

Раненный в бок, истекающий кровью Евграф Комаровский рванулся в своих путах так, что железное ржавое кольцо, вделанное в пол, к которому была привязана его правая нога, лопнуло с хрустом, веревка с него слетела.

Комаровский с такой силой ударил ногой по каменной крышке саркофага, что та дернулась, покачнулась, секунду балансировала на ребре, а затем, побуждаемая силой собственной тяжести, обрушилась на стоявшего к ней боком Павла Черветинского, сбив его с ног. Клер упала на пол, острый угол каменной крышки оцарапал ей кисть. А Павла Черветинского каменная плита придавила всей своей тяжестью, раздробив ему тазовые кости и сломав бедро. Он дико закричал от боли. Панчангатти его отлетел в сторону. Он извивался, пытаясь сдвинуть крышку и выбраться наружу.

Клер, шатаясь, встала на ноги, она хотела добраться до панчангатти, но внезапно…

Языки пламени… Они появились в саркофаге Темного! Клер смотрела на огонь. Через мгновение она поняла – от удара Комаровского на дно саркофага, заполненное мертвыми высохшими червями, упала прилепленная на его край свеча. Покрывало из дохлых червей вспыхнуло, были объяты пламенем и полы черного бархатного камзола Темного.

Клер, подхваченная неизвестно откуда взявшейся силой, словно порывом ветра, нагнулась над саркофагом, схватила мумию, наполовину вытащенную из своего гроба, объятую пламенем, – с криком она потянула ее на себя! Кости и тлен… это тлишь кости и тлен… сухая кожа и все сгорит… сгорит…

Она вытащила труп Темного, который уже внизу полыхал, как факел, обжигая руки, подняла его вверх и обрушила, словно огненный ком, на извивавшегося от боли, придавленного каменной крышкой саркофага Павла Черветинского.

Темный накрыл его собой. Пламя вспыхнуло с такой силой, что языки его достигли потолка часовни.

Клер, не мешкая, схватила с пола панчангатти, ринулась к Евграфу Комаровскому, рассекла сыромятные ремни, привязывавшие его руки к колоннам, разрезала веревку, удерживавшую его ногу. Он повернулся на бок, оперся об пол рукой, кровь текла из его раны на боку.

Клер закинула его руку себе на шею и снова напрягла все свои силы – он рванулся с ее помощью с пола, встал, и они, шатаясь, вышли из полыхающей часовни, где занимался большой пожар. Пламя лизало ковер из хитиновых панцирей и сухих крыльев мертвой нечисти, пожирая свою добычу с великой первобытной алчностью.

У часовни Евграф Комаровский осел на траву: он пытался зажать рукой рану. Клер ринулась к двери – последнее, что она видела там, в пламени, – два свившихся словно две змеи тела – обугленная мумия Темного словно обнимала костлявыми дланями Павла Черветинского, у которого уже полыхали волосы и обуглилось изуродованное псориазом лицо. Клер со скрежетом захлопнула железную дверь склепа, засунула в створ панчангатти словно засов. Из горевшей часовни уже было не выбраться.

Затем она огляделась. У деревьев была привязана вороная лошадь, впряженная в экипаж, – он принадлежал Черветинским, на нем, видимо, Павел и привез их, оглушенных, сюда с места засады. Лошадь билась в упряжи, храпела. Клер подошла к ней спереди – ноздри лошади покрывала какая-то мазь, наверное, чтобы она не чуяла запах волчьей желчи, которую использовал Черветинский. Клер быстро стерла эту дрянь с морды коня и дунула ему в ноздри. Этому научил ее Байрон – он говорил, что в Албании так укрощают самых строптивых скакунов. Лошадь, кося глазом, затихла. «Помоги мне, – шепнула ей Клер. – Я не справлюсь без тебя. Я должна его довести до дома живым».

Она подвела лошадь с экипажем туда, где лежал на траве Евграф Комаровский. Крови вытекло уже слишком много. Клер вспомнила, как она хотела перевязать пулевую рану Гедимина, как рвала черную шаль на полосы. Нет, здесь этим уже не обойдешься, слишком сильное кровотечение.

Она сняла все свои четыре шелковые нижние юбки, рванула подол желтого платья, отрывая от него длинную полосу. Встав на колени, обняв Комаровского, она приподняла его и начала обматывать его торс, бок сложенными вместе юбками, делая толстую повязку и накладывая сверху, как широкий бинт, полосу ткани от платья, завязала, замотала туго.

– Клер…

– Все хорошо, все кончено. Мы сейчас едем домой, – шептала она. – Гренни, обопритесь на меня, я вас подниму, посажу в экипаж…

Она снова закинула его руку себе на шею, потянула вверх, и он, собрав свои силы, поднялся снова – с ее помощью, но сам. Она затащила его на пол экипажа, вскарабкалась, встала там на колени – ей надо было и править лошадью, и держать его, обнимая, чтобы он не бился о сиденье во время скачки.

Она тронула лошадь с места. Она никогда в жизни не управляла экипажем, каретой, но она видела, помнила, как это делал он, когда они ездили и…

– Гренни, как скорее доехать нам? Куда мне поворачивать?

Он прижимался лицом, щекой к ее груди, полулежа на дне экипажа. Поднял на нее свой затуманенный взор. Он потерял уже столько крови… Клер чувствовала, как повязка из юбок промокает насквозь.

– По дороге… до развилки… направо… потом до поворота и опять направо – дорога на Иславское. – Он смотрел на нее.

Она хлестнула лошадь, и они помчались.

Ночь окружала их со всех сторон. Ночь и луна, что плыла над ними в облаках и бесстрастно наблюдала, что получится из всего этого порыва отчаяния и решимости, долга и страдания, надежды и страсти.

На развилке Клер на полном скаку, еле справляясь, повернула лошадь направо. Экипаж едва не перевернулся, но лошадь слушалась, она будто все понимала. Они мчались – перекресток, развилка, поворот. Дорога на Иславское! В темноте волосы Клер развевались от ветра. Она не думала ни о чем, кроме как довезти его живым до дома, где им окажут помощь. Она ничего уже больше не боялась. Она желала лишь одного – спасти его.

– Клер…

– Евграф Федоттчч, пожалуйста… мы доедем, немного осталось. – Она обнимала его крепко одной рукой.

Он смотрела на нее. Внезапно он слегка повернул голову и поцеловал ее грудь.

– Если что… вот так на ваших руках умереть, счастье какое… – прошептал он. – Клер… жизнь моя – это вы… еще бы мне только…

– Что? Гренни, я здесь, с вами!

– Еще бы поцеловать вас… тебя перед смертью…

Их взгляды встретились. Экипаж летел по дороге к поместью. Впереди показалась липовая аллея. Клер бросила поводья, отдаваясь на милость провидения, коня, судьбы…

Она обняла Комаровского и сама поцеловала его в губы. Она словно пыталась поделиться с ним своей силой, пламенем, надеждой, жизнью, чтобы он не угас! Они целовались страстно. Истекая кровью, слабея и одновременно загораясь, он целовал ее, он пил ее дыхание, он любил ее, он был единым с ней.

Лошадь вынесла их с аллеи к дому. Клер оторвалась от его губ.

– Help![37]37
  Помогите! (англ.)


[Закрыть] Помогать!! – закричала она, – Скорей! Христофор Бонифаттттчччч! Юлия! Помогать! Спасать его!! Не дать умирать!!

В окнах дома зажигался свет, хлопали двери, окна. Лошадь остановилась у самого крыльца. К ним уже бежали слуги, спускались по ступеням Гамбс, Юлия, поднятые с постели.

Клер вместе с Гамбсом и Юлией, вместе с дюжими лакеями осторожно вытащила Евграфа Комаровского из экипажа. Его понесли в комнаты. Гамбс отдавал почти военные приказания: вскипятить как можно больше горячей воды, принести чистого полотна, корпии. Лакеи тащили из гостиной большой стол, потому что на нем было удобно делать хирургию, которая была уже неизбежна. Послали в павильон за Вольдемаром. Тот прибежал.

Затем Гамбс затворился с Комаровским в своей лаборатории, полной лекарств и инструментов. Там настежь распахнули окна. Вольдемара Гамбс оставил за ассистента – помогать при операции.

Клер вышла из дома. Сначала она подошла к вороной лошади, погладила ее, мысленно благодаря. А потом как была окровавленная, с закопченным сажей лицом, грязная, в разорванной желтой юбке, со спутанными ветром волосами, опустилась на каменные ступени дома.

К ней пришла Юлия. И молча села рядом.

Так они встретили рассвет.

Глава 36
Кто же явился Аглае?

Осмотрев рану, управляющий Гамбс наклонился над Евграфом Комаровским, которого положили на стол, облитый водкой.

– Я должен остановить кровотечение и удалить вам одно ребро, оно раздроблено, – объявил он. – В двух других ребрах я попытаюсь тоже удалить раздробленную часть и выправить перелом, чтобы срасталось, как надо. Я должен буду обработать и зашить вашу рану. К счастью, легкое не задето. Но рана очень большая, и она меня тревожит сильно. Я не могу дать вам настойку опия, мой друг, чтобы облегчить ваши страдания во время операции – вы потеряли слишком много крови. И опий опасен для вас. Я начну операцию прямо сейчас, медлить нельзя. – Он надел кожаный фартук, облил руки спиртом из склянки и протянул Комаровскому политый водкой брусок полированного дерева. – Вот закусите. Это поможет вытерпеть боль.

– Я не закричу, – ответил Евграф Комаровский. – Делайте, что нужно, мой друг.

Гамбс смотрел на него пристально. Пока он готовил инструменты, Комаровский, задыхаясь, отдавал распоряжения приведенному по его настоянию офицеру, командовавшему отрядом стражников. Он кратко рассказал ему о часовне, о пожаре, о смерти Петра Хрюнова, о Павле Черветинском, об осмотре и о жертвах убийства. Он приказал не тревожить расспросами Клер, но оказать ей любую помощь, которая необходима.

Гамбс взял хирургическую пилу и щипцы.

– Молись его ангелу-хранителю, – шепнул он бледному Вольдемару, который держал таз, где плавали тампоны корпии, пропитанные кровью.

– Я лучше Николе Угоднику с Ильей Пророком, они корпуса небесные покровители, – ответил денщик. – Святые угодники, да не оставьте барина моего… что заместо отца мне милостью своей… спасите и сохраните мин херца моего, то есть раба божьего Евграфа Федотовича…

На ступеньках дома Юлия Борисовна в этот самый момент обняла за плечи Клер и сказала ей по-русски:

– Ничего. Он крепкий, здоровый мужик. Выстоит. Вы его привезли, спасли. И Гамбс тоже постарается спасти. Пусть он не профессиональный хирург, но он лекарь от Бога, хоть и занимается химией, математикой и механикой, как ученый-энциклопедист. И он его верный товарищ, он сделает сейчас все, что в его силах.

Потом они долго сидели, смотрели, как всходит солнце над парком, над Москвой-рекой, отделенной каналом и лесом. Юлия не задавала вопросов, не расспрашивала. Она ждала, что Клер заговорит и расскажет ей все сама. Но Клер не произносила ни слова. Она словно окаменела вся. Она ждала.

Солнце уже начало припекать, когда Гамбс вышел из дома, снимая на ходу окровавленный кожаный фартук. Они обе сразу вскочили на ноги.

– Ну что? Как он? – спросила Юлия Борисовна.

– Жив, – ответил Гамбс, однако вид у него был не радостный. – Рану я вычистил, обработал и зашил. Но у него поднялся сильный жар. Лихорадка его сжигает. Я боюсь… рана очень нехорошая, может начаться полное заражение.

Он повел их в дом, Евграфа Комаровского уже перенесли в одну из гостевых комнат. Клер увидела его на кровати – голова и торс забинтованы. Он был без памяти.

– Ваше имя все повторял, мамзель, – сообщил ей денщик Вольдемар. – Только вами и дышит.

Гамбс снова затворился с раненым. Клер… Она словно вернулась назад на два года – в греческие Миссолонги, где не была ни разу в жизни, но так хорошо представляла себе по рассказам тех, кто находился там с Байроном до конца. Как он тоже метался в жару в лихорадке под кисейным пологом на большой кровати, весь облепленный черными пиявками, измазанный собственной кровью…

В Миссолонгах ее не было с ним рядом. Но вот она рядом с ним, с другим, кого так страстно сама целовала в ночи, пытаясь вдохнуть в него искры жизни и надежды… Неужели и его она не спасет? Неужели и он обречен, как Байрон? Неужели она не сможет, не попытается вновь…

– Ах, малиновка моя, а что ты сделаешь? – шепнул ей на ухо голос, столь похожий – и одновременно непохожий на голос Горди Байрона. – Вдруг это судьба твоя хоронить всех, кто любит тебя или когда-то любил? Вдруг так тебе суждено?

– Госпожа Клермонт!

Клер обернулась.

На пороге веранды, где она стояла, – офицер, командир отряда стражников.

– Госпожа, его высокопревосходительство господин генерал приказал мне вам оказывать всяческое содействие, пока он сам у лекаря. И если что… то обращаться прямо к вам насчет часовни и прочего. – Офицер объяснялся на старательном ученическом французском с ужасным акцентом.

– Что случилось? – Клер смотрела на взволнованное, обескураженное лицо офицера стражи.

– Так словами не объяснишь, это надо вам самой увидеть, – шепотом продолжал офицер. – В часовне оно… само собой вдруг появилось!

– Едем в часовню, – объявила Клер. Она взяла с дивана шелковый стеганый халат Юлии Борисовны, забытый впопыхах служанкой, и набросила на себя сверху, затянув пояс на талии. Времени переодевать свое изорванное грязное желтое платье без нижних юбок не было.

На старом заброшенном кладбище, куда они домчали с офицером в экипаже, было полно солдат.

– Я думала, здесь все сгорело за ночь дотла. – Клер смотрела на часовню, у которой даже купол не провалился.

– Стены очень толстые, камень, здание не разрушилось, – ответил офицер. – Но внутри все выгорело. Даже железная дверь расплавилась, мы не могли ее долго открыть, пилили засов, там оружие было вставлено. Когда открыли – таким жаром на нас дохнуло, как из пекла. Я лишь с порога успел мельком рассмотреть, что внутри. Потом мы долго ждали, пока все остынет и можно будет войти… Как в печь.

Клер глядела на черный провал, где не было уже двери, которую солдаты-стражники сняли с петель.

– Внутри, когда мы вошли, было полно пепла, – докладывал офицер. – Мы нашли в нем четыре трупа. Все обгоревшие до неузнаваемости. Три вон там под деревьями, мы их в холст упаковали. Один со сломанной берцовой костью, другой обезглавленный – череп обгоревший мы нашли у саркофага. Третий с пулевым ранением в голову, пуля в кости затылка застряла, оплавился свинец. И четвертый… он у нас в руках рассыпался прахом, от него вот что осталось, – офицер извлек из кармана рейтуз клочок нетронутого огнем черного бархата с остатками серебряного шитья.

– Что вас так встревожило?

– Взгляните сами, госпожа Клермонт.

Они подошли к провалу двери. Клер заглянула в часовню.

Пепел. Обугленные каменные стены. Закопченные колонны. Почерневший каменный саркофаг – он треснул от жара.

В нише за саркофагом – статуя.

Она была черной от дыма и копоти.

Obscuros fio… Делаюсь темен…

Клер увидела то, от чего ее снова до костей пробрал холод.

На черное лицо мраморного Актеона, имевшего портретное сходство с Арсением Карсавиным, была надета маска оленя из бересты – та самая, что они видели в его гробу – с черными прорезями для глаз и сухими сучьями-рогами.

– Здесь все должно было сгореть… как же это… – Клер оглянулась на притихшего офицера стражи.

– Не знаю как, госпожа, – ответил он тоже шепотом. – Когда мы заглянули сюда в первый раз, но войти не смогли из-за жара, я идола этого своими глазами видел. Темный… но никакой маски из бересты на нем не было! Потом мы ждали больше двух часов. Инвентарь на телеге мужики привезли нам из деревни – пожарище разбирать. И когда мы снова вошли – маску эту я на нем увидел. Сюда из моих солдат никто зайти не мог, здесь такое пекло было. А чтобы кто-то другой прошмыгнул – невозможно просто… И маска… она же берестяная… а тут искры тлели! Вспыхнула бы она!

Клер направилась прямо к статуе.

Остановилась. Черные провалы глаз берестяной маски… Рога-ветки… Воздетая рука, с которой когда-то сняли серебряное кольцо бедной Аглаи.

– Кто же явился Аглае в ночи? – громко спросила Клер.

Тишина была ей ответом.

Она подняла руку с раскрытой ладонью и медленно стиснула ее в кулак, словно принося клятву.

– Все равно не будет по-твоему.

Из берестяной глазницы маски выполз розовый живой червяк. Он извивался… он словно пытался дотянуться до…

– Cum insanienti bus firere, – громко произнесла Клер. Латынь прозвучала в тишине как заклинание. – С безумными безумствовать.

Она повернулась, вышла из часовни, подошла к телеге, где лежал инвентарь, и вытащила тяжелый пожарный топор на длинной ручке. Она поволокла его в часовню под недоуменными, тревожными взглядами солдат и офицера.

Снова уже с топором приблизилась к статуе. Встала в боевую стойку – кто ее только учил тому? Может, прапамять о древних наших временах, когда на заре человечества мы сражались с чудовищами и драконами?

– Все равно не будет по-твоему, Темный, – произнесла Клер четко по слогам.

Она подняла тяжелый топор, замахнулась и со всей силы обрушила его на голову статуи, метя прямо в берестяную маску.

Удар!

Тяжелый топор рассек статую пополам – она оказалась полой.

Половины рухнули в пепел.

И рассыпались в прах.

На обратном пути в Иславское они с офицером стражи хранили молчание.

– Не рассказывайте никогда о том, что было здесь, генералу Комаровскому, – попросила Клер, когда они подъезжали к дому. – У него есть причины… давние, очень давние, по которым ему лучше не знать того.

– Молимся с солдатами, чтобы оправился он от раны, был жив и здоров, – с чувством произнес офицер. – А что было тут сейчас… честно говоря, госпожа Клермонт, я и не понял толком. Но вам виднее.

На веранде ее встретил взволнованный денщик Вольдемар.

– Лихорадка-то… лихоманка отпустила мин херца! – выкрикнул он.

– Не припомню из практики медицинской, чтобы случалось подобное так быстро и без снадобий жаропонижающих, – сказал управляющий Гамбс, выходя из комнаты Комаровского. – Жар все усиливался, я уже о худшем думал… и вдруг он разом спал. Словно по волшебству. Мадемуазель, он пришел в себя. Он слаб, но постоянно о вас говорит, спрашивает, как вы, где вы. Ступайте к нему сейчас, а то он не успокоится. А потом я дам ему снотворное. Сон для него сейчас целителен.

Клер вошла в спальню.

Он увидел ее.

Она подошла к его постели.

Он взял ее за руку.

Она медленно опустилась на кровать рядом с ним.

– Евграф Федоттчч… Гренни…

– Клер. – Он покрывал поцелуями уже не только ее пальцы и ладонь, но и кисть, и нежный сгиб локтя, шептал страстно по-русски. – Клер… моя Клер… роза… счастье мое… малиновка… жар-птица моя… алмаз мой бесценный… Я люблю вас, Клер!

Он приподнялся, весь забинтованный, порывистый, весь устремился к ней, как тянутся к солнцу после бесконечной ночи. Клер вспомнила, как везла его, как обнимала в экипаже. Они были опять как единое целое в этот миг.

– Ну а теперь… я сам тебя по-настоящему… с первого взгляда мечтал, – прошептал он с какой-то отчаянной, почти мальчишеской решимостью и…

Он обнял Клер и поцеловал так, что она – словно героиня его незабвенного романа про невинность в опасности и чрезвычайные приключения, что сочинил он сам, а выдал за перевод, – почти лишилась чувств, сожженная страстью, негой, трепетом, жаром любовным, жгучим желанием и горькой сладостью его губ.

Глава 37
Роман и жизнь, или русские не сдаются

– Дражайшая моя! – сказал он ей тихим голосом. – Сколь счастлив бы я был, если бы сердце твое ощущало ту горячность! Я вас люблю, обожаю… И одной от тебя милости требую – твоего сердца!

«Невинность в опасности, или Чрезвычайные приключения» – роман Ретифа де ла Бретона, переведенный (по неофициальной версии – написанный) Евграфом Комаровским в юные лета

В следующие пять дней в Иславском все бурлило, кипело: прибывали с письмами и депешами нарочные и фельдъегеря из Москвы и Петербурга, по приказу его императорского величества приехали сразу два царских лейб-медика, два хирурга и три фармацевта – ставить графа Комаровского, командира Корпуса внутренней стражи, на ноги. Примчались вихрем офицеры корпуса стражи, приехали чиновники бывшего военного ведомства графа Аракчеева – заниматься официальным расследованием событий, прискакали жандармы – даже сам граф Бенкендорф, будучи проездом в Москве, обещал прибыть навестить своего коллегу Комаровского.

Царские лейб-медики никого к графу не пускали, на управляющего Гамбса глядели свысока, то и дело совещались, собирали консилиумы, однако признали в один голос, что операция была проведена успешно и самое страшное теперь позади. В доме хозяйничали офицеры свиты и корпуса стражи, везде шастали, бряцая шпорами, бормотали извинения перед потрясенной таким «жандармским своеволием» Юлией Борисовной Посниковой – Пардон, мадам, но приказ самого государя императора!

Юлия Борисовна, вспылив, объявила Клер, что они уезжают в Бронницы, в имение тетки Фонвизиной – к детям Ване и Дуне, а затем прямо оттуда, не заезжая более в Иславское, они отправятся домой, в Петербург.

В комнатах собирали вещи, укладывали сундуки, прислуга металась как угорелая. Появилась белошвейка Наталья Кошкина – Юлия Борисовна послала за ней, чтобы та помогала укладывать белье. Из сарая выкатили дорожную карету и возок для багажа.

Евграфа Комаровского все эти дни Клер не видела. Гамбс регулярно, однако очень скупо, докладывал им с Юлией Борисовной новости о его самочувствии и действиях царских лекарей и фармацевтов. Они настаивали на перевозке графа в Москву в военный лазарет – его серьезная рана нуждалась в дальнейшем лечении.

И вот наступила среда.

Дорожная карета, что должна была умчать их в Бронницы – подальше от всего этого «полицейского Содома», как выражалась Юлия Борисовна, с утра уже стояла у подъезда. Вскоре там же появилась и другая дорожная карета, в которой лекари собирались везти Комаровского в Москву. Гамбс должен был его туда сопровождать. Юлия Борисовна имела с ним беседу – он обещал вернуться в Иславское, осуществить надзор за полевыми работами как управляющий, передать счета и дела помощнику, а затем уже окончательно перейти на свою прежнюю службу к графу, с которым после его серьезного ранения более не хотел расставаться.

Клер в своей комнате укладывала вещи в сундук. На ней было белое летнее платье – единственное, которое у нее осталось целым. То, соблазнительное до неприличия.

В гостиной Гамбс о чем-то спорил с царскими лейб-медиками. И спор все разгорался.

Клер… все эти дни она внушала себе, что… долг ее выполнен до конца. Что именно теперь настала пора вспомнить, что она все-таки иностранка, английская леди, и вести себя… Ну, скажем, со всей своей врожденной английской сдержанностью… остатками ее… крохами, что удалось сохранить в бурном, трагичном вихре русской жизни – чужой и странной, но внезапно ставшей такой родной и важной. Они с графом Комаровским докопались до истины в этом страшном и сложном деле, и каждый из них заплатил свою цену. Он – своей кровью. А она… что же, ей, видимо, придется расплачиваться вот так…

Она смотрела на себя в зеркало. Ее ссадины и синяк на виске зажили, и теперь она снова была самой собой – Клер Клермонт.

Малиновка моя… не надо дуться, нахохлившись в углу… Так когда-то говаривал он, Горди Байрон. Не стоит ждать, когда ты очутишься в новой клетке. Ты же вольная птица, малиновка, ты свободна…

Она вспоминала, как он, Комаровский, целовал ее…

Управляющий Гамбс постучал в дверь ее комнаты и вошел.

– Мадемуазель Клер, мне надо с вами поговорить о графе. – Он на минуту запнулся. – Я сейчас имел беседу с приезжими эскулапами. Все эти дни они держали его на снотворном – он спал сутками. А когда просыпался, первые его слова были о вас. Он хотел вас видеть, он порывался встать, и они снова поили его снотворным. Я не мог тому воспрепятствовать, это же царская медицина… Сейчас они объявили ему, что везут его в Москву в лазарет продолжать терапию. Сами понимаете, такие раны за пять дней не излечишь. Я с ними согласен, он нуждается в лазаретном наблюдении, однако… Услышав все это, граф их всех отослал.

– Куда отослал? – спросила Клер.

– У русских это называется «куда Макар телят не гонял». Очень далеко, мадемуазель… грубый солдатский жаргон. Граф его большой знаток. – Гамбс смущенно хмыкнул. – От Вольдемара он узнал, что Юлия Борисовна тайно увозит вас в Бронницы, к детям. И граф объявил, что он едет в Бронницы – следом за вами. Он приказал денщику укладывать вещи в карету. Мне он заявил, что в Москву не поедет, потому что единственное желание души его и сердца быть там, где вы, мадемуазель.

Клер ощутила, как ее собственное сердце часто и сильно забилось… радость… нежность… счастье… восторг… А она-то, глупая… о, малиновка, ты и правда совсем разучилась…

– Мадемуазель, я должен вам сказать. – Гамбс сложил руки на груди. – Только вы одна можете отговорить графа от сего опрометчивого шага. Его рана требует лечения. Пройдет не месяц и не полтора, прежде чем опасность минует, – я ведь не профессиональный хирург, поймите… Рана может открыться, загноиться. Да, у него железная натура, он сильный мужчина и духом, и телом. И сердце его принадлежит вам, но его здоровье… Если он хоть немного дорог вам, уговорите его подчиниться лейб-медикам и отправиться долечиваться в лазарет.

– Хорошо, Христофор Бонифаттчч, – тихо ответила Клер. – Я вас поняла. Я уговорю его… то есть постараюсь.

– Тогда ступайте немедля к нему! Когда я уходил, он уже встал с постели. Он даже сам надел свои сапоги! Это с его-то раной.

Клер направилась по коридору вглубь дома, в комнату графа – кругом царила суета. Ей надо было пройти через гостиную. Она глянула на открытый рояль и…

– Я так и не услышал, как вы поете, мадемуазель Клер.

Она подняла глаза – в дверях гостиной Евграф Комаровский: он был полуодет, его обнаженный мускулистый торс туго стягивала повязка – бандаж из бинтов, на плечи был накинут серый редингот. Он стоял прямо, не держась за дверь.

– Евграф Федоттчч… – Клер смотрела на него. – А я шла к вам.

– А я шел к вам, Клер.

– Зачем вы встали с постели? Как вы чувствуете себя?

– Прекрасно. – Он медленно подошел к ней. – Клер… вы же споете мне, да? Там, в Бронницах? И с детьми вашей подруги меня познакомите? Я люблю детей, я всегда хотел вам это сказать… И мы с вами…

– Евграф Федоттчч, подождите… нет…

– Клер, я безумно вас…

– Пожалуйста, не надо об этом! – Клер отпрянула, потому что он уже почти обнял ее, решительно намереваясь снова поцеловать. – Вы должны поехать в Москву в лазарет, как просят врачи.

– Клер, я не могу… я не в силах расстаться с вами. Я вас…

– Молчите! – Она подняла руку, запрещая ему продолжать. – Ваша рана опасна. Ее надо лечить. Я боюсь за вас, Евграф Федоттчч. Пожалуйста, ради меня, поезжайте в лазарет!

– Хорошо. Смею я вас просить, Клер, чтобы вы отправились в Москву со мной? – Он смотрел ей прямо в глаза, он был сильно взволнован. – Чтобы мы никогда больше с вами уже не расставались!

– Нет.

– Нет? Но я… Клер, вы что, отсылаете меня… вы гоните меня прочь?!

– Нет, я… но мы… вы должны! – Клер путалась в словах под его настойчивым, отчаянным взглядом.

– Вы гоните меня? Но я думал… после всего, что случилось между нами… после того, что мы вместе пережили… после того, что было, Клер… я думал, я надеялся… Вы спасли мне жизнь!

– И вы спасли меня, – ответила Клер и закончила по-русски: – Долг платеж красный… Так ведь говорят у вас в России?

– Долг? Всего лишь долг? Вы так это называете? – Он шагнул к ней, он крепко обнял ее. – Посмотрите на меня, Клер… Я у ваших ног… я обожаю вас, боготворю… А у вас нет ни малейшей искры чувства ко мне? Все, что было между нами, вы называете долгом?

– Евграф Федоттчч, вам надо ехать в Москву в лазарет, – твердо, собрав всю свою английскую гордость и сдержанность, ответила Клер, высвобождаясь из его объятий. – А оттуда вы отправитесь в свое орловское имение к семье, как и планировали ранее. Наше совместное расследование закончено. Оно многому меня научило. Во многом изменило мою жизнь. Я узнала вас – и счастлива нашему знакомству, потому что такого умного, великодушного, храброго и доброго человека я не встречала раньше. Но… все завершилось. Я приехала в Россию служить гувернанткой, учить детей Юлии. И я должна вернуться теперь к своим прямым обязанностям. А вы хотели увидеть свою семью, поэтому после лечения вы отправитесь домой, куда вас звало раньше ваше сердце. И это будет правильным. Верным решением.

– То, что я женат, никогда не встало бы между нами, потому что… Клер, ну взгляните же на меня! Не отворачивайтесь! Мы уедем с вами! Далеко! За границу! Для меня нет невозможного, я сделаю все, что вы пожелаете. Я посвящу свою жизнь вам. Я уже живу только вами и ради вас! Клер, моя Клер… С вами я так же свободен, как и вы!

– Нет. И вы несвободны. И я.

Он молчал. Потом произнес.

– Это из-за Байрона, да? Все никак не можете его забыть?

Клер молчала. Она не хотела лгать ему. И не желала, чтобы он сейчас увидел лицо ее, выражение ее глаз – столь же отчаянное, беспомощное и горькое, как и у него.

– Я никогда не забуду наше с вами расследование, Гренни, – произнесла она после паузы. – И вы навсегда останетесь в моем сердце. Но сейчас мы должны расстаться.

Он повернулся и пошел прочь. Он твердо держался на ногах.

А Клер тихонько вернулась к себе в комнату.

Она закусила кулак свой так сильно, чтобы слуги не слышали, как она рыдает.

Когда вещи были собраны и погружены, когда они с Юлией Борисовной уже усаживались в дорожную карету, Евграф Комаровский вместе с Гамбсом и свитой медиков и офицеров тоже вышел из дома.