Читать книгу "Все произведения школьной программы в кратком изложении. 10 класс"

М. Е. Салтыков-Щедрин
(1826–1889)

1826 г., 15 (27) января – родился в дворянской семье в селе Спас-Угол Тверской губернии.

1829–1836 гг. – детские годы провёл в родовом имении, получил домашнее образование.

1836–1838 гг. – учёба в Московском Дворянском институте.

1836–1844 гг. – учёба в Царскосельском лицее, по окончании служба в Канцелярии военного ведомства.

1841–1845 гг. – начало литературной деятельности, публикация первых стихотворений в журналах «Библиотека для чтения» и «Современник».

1847 г. – в журнале «Отечественные записки» напечатана первая повесть «Противоречия».

1848 г. (март-апрель) – напечатана повесть «Запутанное дело», ставшая поводом для ареста и ссылки в Вятку.

1848–1855 гг. – вятская ссылка.

1856–1857 гг. – в журнале «Русский вестник» под псевдонимом Н. Щедрин напечатан первый сатирический цикл «Губернских очерков».

1858–1862 гг. – служба вице-губернатором в Твери.

1863–1864 гг. – активное сотрудничество в критическом отделе журнала «Современник».

1863–1874 гг. – создан и напечатан цикл «Помпадуры и помпадурши».

1867–1868 гг. – служба в качестве управляющего казённой палатой в Рязани.

1869 г. – в журнале «Отечественные записки» напечатаны первые сказки писателя.

1869–1870 гг. – появление в печати «Истории одного города».

1878 г. – после смерти Н. А. Некрасова возглавляет журнал «Отечественные записки».

1880 г. – издан роман «Господа Головлёвы», напечатан очерк «За рубежом».

1884 г. – постановление правительства о закрытии «Отечественных записок».

1886 г. – завершены «Сказки».

1887–1889 гг. – работа над «Пошехонской стариной».

1889 г., 28 апреля (10 мая) – умер в Петербурге. Похоронен на Волковом кладбище рядом с могилой И. С. Тургенева (по завещанию Салтыкова).

Значение литературной деятельности

В сочинениях М. Е. Салтыкова-Щедрина мы находим живую и верную критику общественного строя. Но каждое критическое слово писателя продиктовано горячей любовью к отчизне. Любовь к России неразделима у него с тревогой по поводу искаженных общественных идеалов, присутствия безобразного в жизни; его сатира насыщена острым публицистическим содержанием.

Художественный мир писателя необычайно широк: он блестяще владел разнообразными средствами реалистического письма, обращаясь и к глубокому, психологически сложному изображению жизни, и к сатирической гиперболе и гротеску, фантастике, эзоповскому иносказанию; использовал богатейшие изобразительные и выразительные возможности русской речи. Художественное новаторство сочеталось с общественным звучанием его произведений. Салтыков-Щедрин создал сатирическую энциклопедию русской жизни. Многие щедринские типы пережили эпоху и своего создателя, стали нарицательными, обозначая новые и одновременно имеющие свою давнюю родословную социальные явления русской жизни.

История одного города

История создания романа «История одного города»

«История одного города» была написана Салтыковым-Щедриным в 1869–1870 годах и в жанровом отношении определена как «книга». Действие в ней происходит в определенное время – с 1731 по 1826 год – в городе, имеющем говорящее название Глупов. Это некий обобщенный образ, вбирающий в себя особенности многих уездных, губернских и даже столичных городов России. Глуповские горожане и правители также являются обобщением всего российского народа и власти самого различного уровня. За Глуповым проступают контуры Российского государства со всеми его горестями и уродствами, с его деспотичными властителями и безгласными, задавленными обывателями. Писатель создаёт образ Российского государства не только в современное ему время, но в его истории. В фантастическом контексте содержатся упоминания о тех или иных исторических событиях. Фигуры градоначальников, правящих Глуповым, напоминают некоторых правителей России XVII–XIX веков: градоначальник Грустилов похож на Александра I – «….друг Карамзина. Отличался нежностью и чувствительностью сердца, любил пить чай в городской роще и не мог без слез видеть, как токуют тетерева… умер от меланхолии в 1825 году». Близость фамилий также наводит на некоторые аналогии: Беневоленский – Сперанский; Угрюм-Бурчеев – Аракчеев. Тем не менее, большинство глуповских градоначальников – образы вымышленные, и сам Салтыков отвергал понимание книги как исторической сатиры: «Мне нет никакого дела до истории, и я имею в виду лишь настоящее. Историческая форма рассказа для меня удобна потому, что позволяла мне свободнее обращаться к известным явлениям жизни». Связывая прошлое и настоящее время, писатель пытался найти основы для будущего. В сложном сплетении фантастического и реального создавались гротескные, сатирические образы, отражающие сущность российской действительности. Своей необычностью и дерзостью «История одного города» вызвала недоумение у читателя: что это – пародия на русскую историю, обличение современного писателю порядка вещей, фантастика или что-то другое? Писатель не дал прямого ответа на эти вопросы. «Кто как хочет, тот пусть так и понимает», – говорил он.

Содержание глав и характеристика персонажей[10]10
  Школьной программой предусмотрено текстуальное изучение глав «Органчик» и «Подтверждение покаяния. Заключение»)


[Закрыть]

«Органчик»

Брудастый, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах и имел в голове некоторое особливое устройство, за что и прозван был «Органчиком». Это не мешало ему, впрочем, привести в порядок недоимки, запущенные его предместником. Во время сего правления произошло пагубное безначалие, продолжавшееся семь дней, как о том будет повествуемо ниже[11]11
  Из «Описи градоначальникам» М. Е. Салтыкова-Щедрина.


[Закрыть].

В августе 1762 года в город Глупов прибыл Дементий Варламович Брудастый. Не видя его, жители уже «ликовали», называли «красавчиком» и «умницей». «Опасные мечтатели» надеялись, что при новом градоначальнике будет процветать торговля, возникнут науки и искусства, хотя и «под наблюдением квартальных надзирателей».

«Новый градоначальник оказался молчалив и угрюм». «Вломившись» в город, он высек ямщиков. Скоро обыватели поняли, что их радость была преждевременной. На приёме Брудастый обошёл ряды чиновников и вдруг, «сверкнув глазами», произнёс: «Не потерплю!» Все остолбенели.

Глуповские обыватели любили градоначальников, которые улыбались, говорили прибаутки и теперь недоумевали. Тем временем новый градоначальник вёл себя странно: не ел, не пил и всё время что-то писал. Иногда из его кабинета долетало: «Не потерплю!»

Между тем в городе «хватали и ловили, секли и пороли, описывали и продавали» жителей. «Гул и треск проносятся из одного конца города в другой, и над всем этим гвалтом, над всей этой сумятицей, словно крик хищной птицы, царит зловещее: «Не потерплю!»

Испугавшись наказаний, глуповцы начали рассуждать, что значит это слово. Город затих, улицы опустели, на них появились хищные звери. В городе замерла жизнь, улицы и дома скрылись в темноте. Только в квартире градоначальника мерцал свет.

Поползли слухи о том, что градоначальник – оборотень, упырь.

Вскоре стало известно о посещении градоначальника часовых и органных дел мастером Байбаковым: видели, как он выходил от Брудастого бледным и испуганным и нёс что-то в руках. Расспросы не давали результатов: он был «нем как рыба и только трясся всем телом». Когда таинственные встречи мастера с градоначальником участились, Байбаков осмелел настолько, что стал грозить городскому голове.

Однажды во время приёма «именитейших представителей глуповской интеллигенции» градоначальник, «благосклонно приняв … всё, что следует», раскрыл рот и, сверкая глазами, произнёс: «П…п…плюю!» Потом бросился в свою квартиру. Глуповцы же, потрясённые этим зрелищем, так и остались «верными начальстволюбию».

Вскоре письмоводитель градоначальника увидел в кабинете его тело, сидящее за письменным столом, и совершенно пустую голову, которая лежала на кипе бумаг. Письмоводитель, «стуча зубами», выбежал из кабинета.

Весть о градоначальнике без головы облетела город. Горожане плакали, волновались. От Байбакова потребовали объяснений, и он рассказал, как однажды среди ночи был вызван к градоначальнику «поправить испорченное», то есть голову. Байбаков предложил обратиться за помощью в Санкт-Петербург, но новая голова «за разливом рек» не была доставлена. «Оная» же голова может быть исправлена, «но настоящих мыслей иметь не может».

В городе началась анархия. Вскоре помощник градоначальника получил телеграмму, которая уведомляла о том, что голова давно отправлена. Доставить её на почтовых поручили мальчику, который бросил голову на дно телеги. Вдруг он почувствовал, что его кто-то укусил за ногу. Раскрыв мешок, увидел голову, которая разевала рот и вдруг громко произнесла: «Разорю!» Мальчик обезумел от ужаса, выбросил её на дорогу и убежал.

А Глупов в это время «закипал», волновался, искал виновных в происшествиях и требовал объяснений от помощника градоначальника.

«И бог знает, чем разрешилось бы всеобщее смятение, если бы в это время… не подъехала к бунтующим телега, в которой сидел капитан-исправник, а с ним рядом… исчезнувший градоначальник», правда, с перепачканной головой. Он выскочил из телеги и оглушительным голосом загремел»: «Раззорю!» Волнение было подавлено.

В то время, когда обыватели решали, на ком из них более всего недоимок, подъехали градоначальнические дрожки, из них выскочил Байбаков и «точь-в-точь такой же градоначальник», как только что прибывший. Только голова у него была новая, покрытая лаком. «Глуповцы так и остолбенели».

«Самозванцы встретились и смерили друг друга глазами. Толпа медленно и в молчании разошлась».

В примечании издатель уточняет детали описания голов. Так, голова, исправленная Байбаковым, по ошибке была набита вышедшими из употребления предписаниями. И главное – «оба градоначальника были самозванцы».

«Подтверждение покаяния. Заключение»

Угрюм-Бурчеев, бывый прохвост[12]12
  Искажённое наименование «профоса» – солдата в армии XVIII века, убиравшего нечистоты и приводившего в исполнение приговоры о телесном наказании.


[Закрыть]. Разрушил старый город и построил другой на новом месте.

«Он был ужасен. Но он сознавал это лишь в слабой степени и с какой-то суровою скромностью» предупреждал, что следующий правитель будет ещё ужаснее.

«Он был ужасен», ограниченность в нём соединялась с непреклонностью, которая граничила с идиотизмом. Он был бесстрастен, не жестикулировал, не повышал голоса, не топал ногами, не заливался начальственно-язвительным смехом. «Совершенно беззвучным голосом выражал свои требования и неизбежность их выполнения подтверждал устремлением пристального взора, в котором выражалась какая-то неизречённая бесстыжесть». Это был взор свободный от мысли.

«Как человек ограниченный, он ничего не преследовал, кроме правильности построений. Прямая линия, отсутствие пестроты, простота, доведённая до наготы, – вот идеалы, которые он знал и к осуществлению которых стремился». Разум он считал злейшим врагом, веселье вызывало у него недоумение, он не понимал естественных проявлений человеческой природы. Угрюм-Бурчеев не бесновался, не мстил, но шёл вперёд, сметая с лица землю всё, что было на его пути. Взор его охватывал узкий район, вне этого района можно было громко говорить, дышать – он ничего не замечал. Внутри района – только маршировать. Глуповцы не понимали этого, всё время попадались ему на глаза, следствием чего становились истязания. Обыватели звали этого градоначальника «сатаной», но почему – ответить не могли, а только дрожали.

В городском архиве сохранился портрет Угрюм-Бурчеева. «Это был мужчина среднего роста, с каким-то деревянным лицом, очевидно, никогда не освещавшимся улыбкой. Густые, остриженные под гребёнку и как смоль чёрные волосы покрывают конический череп и плотно, как ермолка, обрамливают узкий и покатый лоб. Глаза серые, впавшие, осенённые несколько припухшими веками; взгляд чистый, без колебаний; нос сухой, спускающийся от лба почти в прямом направлении книзу; губы тонкие, бледные, опушенные подстриженною щетиной усов; челюсти развитые, но без выдающегося выражения плотоядности, а с каким-то необъяснимым букетом готовности раздробить или перекусить пополам». Он одет в военный сюртук. Кругом него пейзаж, изображающий пустыню, посреди которой острог, а вместо неба солдатская шинель.

Особенно страшны те идиоты, которые стоят у власти: «Если бы, вследствие усиленной идиотской деятельности, даже весь мир обратился в пустыню, то и этот результат не устрашил бы идиота…», потому что «в его глазах» – это «идеал человеческого общежития».

Образ жизни Угрюм-Бурчеева наводил на людей ещё больший ужас: спал он на голой земле, под голову клал камень, вставал с зарёю и, надев вицмундир, бил в барабан, курил махорку, ел лошадиное мясо, по три часа в сутки маршировал во дворе своего дома, подвергал себя взысканиям и шпицрутенам.

О семье его ходили слухи, что жена и дети томятся в подвале дома и что сам градоначальник раз в день подаёт им через железную решётку хлеб и воду. Действительно после исчезновения Угрюм-Бурчеева в подвале были обнаружены «дикие существа», которые «с зверскою жадностью набросились на пищу» и «тут же испустили дух».

Рассказывали, что назначение Угрюм-Бурчеева в Глупов произошло после того, как он доказал свою любовь одному начальнику, отрубив указательный палец правой руки. Сделав это, он единственный раз улыбнулся.

Угрюм-Бурчеев принадлежал к фанатическим нивеляторам[13]13
  Нивелятор – уравнитель.


[Закрыть] «старого закала». Он начертил прямую линию и замыслил втиснуть в неё весь видимый и невидимый мир, не связывая эти планы с какими бы то ни было идеями, а действуя «по инстинктивному отвращению от кривой линии». Он был прохвост: «…не потому только, что он занимал эту должность в полку, но прохвост всем своим существом, всеми помыслами». Ему нравилась прямая линия, потому что «по ней можно было весь век маршировать».

Задолго до прибытия в Глупов он составил в своей голове «целый систематический бред, в котором, до последней мелочи, были регулированы все подробности будущего устройства этой злосчастной муниципии». Этот бред и являлся основой его будущих преобразований. План «образцового» города виделся ему таким: от площади радиусами разбегаются улицы (роты), они пересекаются с бульварами, которые защищают город от внешних врагов, далее – земляной вал – «и… конец свету». Нет рек, ручьёв, оврагов. Он предусмотрел и количество окон в домах (три), и цвет стен домов (светло-серый), и назначения растений, имеющихся в палисаднике. В доме должны жить «по двое престарелых, по двое взрослых, по двое подростков и по двое малолетков, причём лица различных полов не стыдятся друг друга». «Школ нет, грамотность не полагается, наука чисел преподаётся на пальцах». Будущего и прошлого нет, летоисчисление отменяется. Праздников два: весной – «Праздник Неуклонности» – служит приготовлением к бедствиям, осенью – «Праздник Предержащих Властей» – посвящается воспоминаниям о бедствиях.

Была продумана и внутренняя обстановка жизни: всякий дом – поселенная единица, имеющая командира и шпиона, десять единиц составляют взвод, пять взводов – роту, пять рот – полк. Полков четыре. Город Глупов должен быть переименован в Непреклонск.

В каждой поселенной единице жизнь идёт по строгому образцу. С восходом солнца взрослые и дети единообразно одеваются и отправляются исполнять обязанности. В доме остаются престарелые и малолетки. Существуют «манежи» для чтения молитвы, телесных упражнений, принятия пищи, которая состоит из куска чёрного хлеба, посыпанного солью. Затем все разводятся на общественные работы, которые производятся по команде. Около каждого рабочего взвода ходит солдат с ружьём, который каждые пять минут стреляет в солнце. По его команде работающие «разом нагибаются и выпрямляются». Если они пашут землю, то обязаны сохами выводить вензеля, изображающие начальные буквы имён исторических деятелей, прославившихся неуклонностью. За всем этим следит сам Угрюм-Бурчеев.

В полдень они опять получают по куску чёрного хлеба с солью. После краткого отдыха, состоявшего в маршировке, продолжают работать до заката солнца. Получив по новому куску хлеба, обыватели могут спать. Дух Угрюм-Бурчеева стережёт их сон.

«В этом фантастическом мире нет ни страстей, ни увлечений, ни привязанностей. Все живут каждую минуту вместе, и всякий чувствует себя одиноким». Женщинам разрешено рожать только зимой, чтобы летом исполнять полевые работы. Семейные союзы устраиваются по росту и телосложению.

Когда Угрюм-Бурчеев изложил свой бред начальству, оно удивилось, но не встревожилось, а посмотрело «на тёмного прохвоста» с благоговением.

«…Угрюм-Бурчеев… приступил к осуществлению своего бреда». Город не отвечал его идеалам, в нём не было центрального пункта, улицы разбегались вкривь и вкось, дома стояли без всякой симметрии. Он решил не улучшать город, а создать новый. Но на его пути встала река. Её надо было остановить. «Излучистая полоса жидкой стали сверкнула ему в глаза… но даже не замерла» под его взглядом, напротив, она издавала «живые звуки». Возвращаясь домой, он бормотал: «Уйму! я её уйму!»

Два «великих» подвига предстояли ему: разрушить город и устранить реку. «Но так как не было той силы в природе, которая могла бы убедить прохвоста в неведении чего бы то ни было, то в этом случае невежество являлось не только равносильным знанию, но даже в известном смысле было прочнее его… он был убеждён, что стоит только указать… и на протяжении отмеренного пространства… возникнет материк».

Он не сделал ещё ничего, но все в городе понимали, что пришёл конец. «Незримо ни для кого прокрался в среду обывателей смутный ужас и безраздельно овладел ими». Люди забыли прошлое и не думали о будущем. «Зачем жить, если жизнь навсегда отравлена представлением об идиоте? Зачем жить, если нет средств защитить взор от его ужасного вездесущия?»

«Наконец страшный момент настал». За неделю до Петрова дня по приказу прохвоста все стали говеть. Обыватели ждали расправы: прятали книги, письма… иконы. В Петров день все причастились, а многие даже соборовались накануне…». На следующий день после празднования памяти Петра и Павла градоначальник с топором в руке кинулся в городническое правление. Обыватели бросились за ним. Началась работа разрушения собственных жилищ. Они не спрашивали себя, почему это делают – везде им мерещился «взор угрюмого идиота». А он был доволен. Через полтора-два месяца не осталось камня на камне, и только река не унималась. Груды мусора были сброшены в неё, но их уносило течением. Лишь огромное количество строительного материала на мгновение остановило течение, но потом река опять стала разливаться по лугу. Вода всё прибывала. Слышался гул, стоны и проклятья людей, дома которых были разрушены наводнением.

«Нет ничего опаснее, как воображение прохвоста, не сдерживаемого уздою…». Увидев массу воды, он стал мечтать о военном и торговом флотах. Но наутро он увидел: река журчала и двигалась в своих берегах. Вначале Угрюм-Бурчеев безмолвствовал, потом замычал и решительно развернулся «направо» и «кругом». Он решил найти место, где даже стихии будут повиноваться ему.

Долго шёл он, прежде чем перед ним предстала ровная низина без единого бугорка. Это было то, что ему было нужно. И на этом месте строился новый город…

«По мере того как новый город приходил к концу, телесные упражнения сокращались, а вместе с досугом… возникло пламя измены…». Был назначен новый праздник по случаю переименования города Глупова в Непреклонск, последовал праздник в воспоминание о победах, одержанных бывшими градоправителями над обывателями. Строительство нового города подошло к концу и, крикнув «Шабаш!», Угрюм-Бурчеев повалился на землю и захрапел.

«Изнурённые, обруганные и уничтоженные глуповцы после долгого перерыва в первый раз вздохнули свободно. Они взглянули друг на друга – и вдруг устыдились. Они не понимали, что именно произошло вокруг них, но чувствовали, что воздух наполнен сквернословием и что далее дышать в этом воздухе невозможно. Была ли у них история, были ли в этой истории моменты, когда они имели возможность проявить свою самостоятельность? – ничего они не помнили. Помнили только, что у них были Урус-Кугуш-Кильдибаевы, Негодяевы, Бородавкины и, в довершение позора, этот ужасный, этот бесславный прохвост! И всё это глушило, грызло, рвало зубами – во имя чего? Груди захлёстывало кровью, дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом при воспоминании о бесславном идиоте, который, с топором в руке, пришёл неведомо отколь и с неисповедимою наглостью изрёк смертный приговор прошедшему, настоящему, будущему…».

Теперь он лежал на солнечном припёке и не был страшен – он лежал «поверженный и изнеможённый». Потом он проснулся, но прежнего впечатления его взор уже не производил. Это был «простой идиот», «и это раздражало ещё сильнее».

«А Угрюм-Бурчеев всё маршировал», не подозревая о страстях, кишащих под самым его носом. Обыватели раздражались, но им приходилось выполнять бессмысленные приказы градоначальника. «Всякая минута казалась удобно для освобождения, и всякая же минута казалась преждевременною». Совещания по ночам, отдельные нарушения дисциплины могли вызвать у прохвоста подозрения. Его поражала тишина днём и шорох по ночам. Он видел тени, но предполагал, что это черти или ведьмы, которых он, как истинный прохвост, боялся. Каплей, переполнившей терпение глуповцев, стало назначение шпионов по всем поселенным единицам.

«Через неделю (после чего?), – пишет летописец, – глуповцев поразило неслыханное зрелище. Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было ещё не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и, по мере того как близилось, время останавливало свой бег. Наконец, земля затряслась, солнце померкло… глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.

Оно пришло…».

Обернувшись к толпе, Угрюм-Бурчеев ясным голосом произнёс: «Придёт…». Но раздался треск, прохвост исчез, растаял в воздухе. «История прекратила течение своё».

Идейно-художественное своеобразие романа

Особенности сюжета «Истории…». Повествование открывается двумя вступлениями – от имени издателя и от имени архивариуса-летописца, объясняющими цель и характер содержания книги. Издатель указывает на фантастичность многих характеров и ситуаций, отмечая, что это «нимало не устраняет их административно-воспитательного значения. Далее следует предыстория города Глупова, являющаяся своеобразной экспозицией произведения, в которой сообщается о «корнях» происхождения города и его обитателей. Рассказ о жизни глуповцев под властью различных градоначальников открывается «Описью градоначальникам», позволяющей понять характер последующего повествования.

Как отмечают литературоведы, «в книге нет сквозного сюжета в традиционном смысле этого слова: каждая глава представляет собой как бы совершенно законченное произведение, имеющее самостоятельную, завершенную сюжетную линию». Связь глав происходит за счёт проблематики, места действия и собирательного образа глуповцев, а также истории Глупова, которая выступает в книге как её сюжет.

Своеобразие жанра «Истории…» Единого мнения по поводу жанра романа у исследователей творчества писателя нет. Одни определяют его как сатирические очерки, отражающие особенности российской действительности 60-х годов XIX века, другие считают сатирической исторической хроникой, так как подобным образом строились летописи и работы крупнейших историков (Карамзина, Соловьева) об истории России, третьи называют «Историю одного города» гротесковым сатирическим романом.

Тема произведения – взаимоотношение народа и власти. Основные черты представителей власти (градоначальников) – деспотизм, тупость, ограниченность, безразличие к нуждам народа. Перед читателями проходят 22 глуповских градоначальника, запомнившиеся в лучшем случае своими причудами (внедрением горчицы и персидской ромашки; в худшем – разрушением жизни и даже природы). Основная черта народа – «начальстволюбие», «долготерпение», которым всё же приходит конец (гл. «Подтверждение покаяния. Заключение»). На помощь глуповцам приходит природа – оно, уничтожившее не только последнего градоначальника Угрюм-Бурчеева, но и прежнюю глуповскую историю.

Идея произведения. «История одного города» – это пророчество краха власти, основанной на угнетении народа.

Художественное своеобразие «Истории…» Писатель обращается к «эзоповому языку» – языку аллегорий, намёков и гротеска, то есть приёмов, придающих образам сатирическую заострённость. Смело сочетает фантастику с бытовой реальностью.