Читать книгу "Все произведения школьной программы в кратком изложении. 10 класс"

В разговоре он высказывает свои новые мысли («Поверь мне, что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку… Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа войск») и верит, что завтра, «что бы там ни было, мы выиграем сражение».

Слушая друга, Пьер «понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения… Он понял ту скрытую… теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях…».

Говоря о жестокости войны, о том, что это «самое гадкое дело в жизни», что её цель – убийство, а военные хитрости – обман и ложь, князь Андрей вдруг признаётся другу: «Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла… Ну, да не надолго!»

Пьер уезжает, чувствуя, что они больше не увидятся. После прощания с Пьером князь Андрей вновь погрузился в воспоминания о своей любви и о том, кто её разрушил.

Глава XXVI. 25-го августа, накануне Бородинского сражения, в ставке у Валуева префект дворца императора m-r de Beausset в спешке готовит для Наполеона сюрприз, привезённый из Парижа, – портрет мальчика, рождённого от Наполеона и дочери австрийского императора. Наполеон, закончивший свой туалет, вышел неожиданно и, видя, что Боссе не успел приготовиться, не захотел лишить его удовольствия сделать ему сюрприз. Заметив, что все придворные смотрят «на что-то, покрытое покрывалом», Наполеон спрашивает: «А! это что?»

«Он подошёл к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, – есть история».

Теперь оставалось только написать приказ о наступлении, вдохновляющий воинов на победу. Выйдя из палатки, он слышит восторженные крики гвардейцев, восхищённых портретом, который был вынесен на всеобщее обозрение, и, продолжая актёрствовать, просит убрать его: «Ему ещё рано видеть поле сражения».

Глава XXVII. Наполеон осматривает поле сражения и передаёт генералам свои распоряжения. Он не принимает предложение Даву обойти левый фланг русских (как раз эта часть линии была не укреплена и здесь ожидалось нападение французов) и соглашается с другим генералом, предложившим «провести свою дивизию лесом».

Вернувшись в ставку, Наполеон диктует диспозицию сражения. Как пишет Толстой, ни один из 4-х пунктов её не мог быть выполнен, потому что в одном случае «с назначенных Наполеоном мест снаряды не долетали до русских», в другом отряды французов не могли обойти русской позиции в силу её защищённости. Наконец, во время сражения Наполеон находился так далеко от неё, что не мог повлиять на исход битвы.

Глава XXVIII. В результате анализа рассуждений историков о том, почему Наполеон не мог выиграть Бородинского сражения, Л. Н. Толстой делает вывод о причинах исторических событий: «…ход мировых событий предопределён свыше, зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях», а «влияние Наполеонов на ход этих событий есть только внешнее и фиктивное».

Само сражение, по мысли писателя, «происходило не по воле Наполеона, а шло независимо от него, по воле сотен тысяч людей, участвовавших в общем деле».

Что касается диспозиции, то она, по словам писателя, была не хуже, а даже лучше всех тех, в которых участвовала армия Наполеона, и тем не менее не принесла победы французам.

Глава XXIX. Вернувшись из поездки, Наполеон беседует с Боссе о пустяках, удивляя своей «памятливостью ко всем мелким подробностям придворных отношений». С нетерпением он ожидает завтрашнего дня, в три часа ночи не спит и интересуется, «не ушли ли русские?»

У дежурного адъютанта спрашивает, раздали ли сухари и рис солдатам, ему же жалуется на мучающий его насморк и врачей, которые даже этого не могут вылечить. Ему не хотелось спать и в четыре часа, и он опять выходил из палатки. В половине шестого Наполеон отправляется к деревне Шевардину, слышит одиночные пушечные выстрелы. «Игра началась».

Глава XXX. Когда, проснувшись утром, Пьер увидел, что в избе никого не было, он поспешно оделся и выбежал на крыльцо. На улице гул пушек слышался ещё яснее. Он отправился к тому месту, где накануне смотрел позицию будущего сражения: «Войдя по ступенькам входа на курган, Пьер взглянул впереди себя и замер от восхищенья перед красотою зрелища…»: лучи солнца освещали войска и дымы выстрелов, на горизонте виднелись леса и Смоленская дорога, вся покрытая войсками. Над Колочею, в Бородине стоял туман, к которому присоединялся дым выстрелов. «Пьеру захотелось быть там, где были эти дымы, эти блестящие штыки и пушки, это движение, эти звуки».

Глава XXXI. Увидев перед собой мост и солдат, Пьер поехал к ним, не зная, что он оказался на первой линии сражения. Неожиданно он встретил знакомого адъютанта генерала Раевского и поскакал за ним. Так Пьер оказался на батарее Раевского, где «положены десятки тысяч людей», которую французы считали «важнейшим пунктом позиции»: «Пьер пошёл на батарею, и адъютант поехал дальше. Больше они не видались, и уже гораздо после Пьер узнал», что адъютант был ранен.

Пьер старался не мешать солдатам, «занятым делом», и «с бессознательно-радостной улыбкой смотрел на то, что делалось вокруг него». Вначале, глядя на этого толстого в белой шляпе человека, они неодобрительно покачивали головами, позднее «мысленно приняли Пьера в свою семью… и дали ему прозвище «Наш барин»». Изменилось и настроение Пьера. Он видел, как «всё более и более разгоралось общее оживление», и уже не смотрел на поле сражения, а наблюдал за людьми: «Как из придвигающейся грозовой тучи, чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей (как бы в отпор совершающегося) молнии скрытого, разгорающегося огня». Этот огонь разгорался и в его душе.

Старший офицер приказывает солдату принести из резерва ящики, и Пьер бросается на помощь. Но в тот момент, когда он уже подбежал, «страшный толчок откинул его назад, на землю». Очнувшись, вместо ящика он увидел «зеленые обожжённые доски».

Глава XXXII. Вернувшись на батарею, Пьер увидел каких-то людей и не успел понять, кто это, потому что на него бросился «человек, в синем мундире, со шпагой в руке». Пьер начал обороняться: он схватил его «одной рукой за плечо, другой за горло. Офицер, выпустив шпагу, схватил Пьера за шиворот». Каждый не понимал, кто из них оказался в плену, а когда над головами просвистело ядро, они побежали в разные стороны. Не успел Пьер спуститься с горы, как увидел толпы бегущих ему навстречу солдат – батарея была отбита. На кургане же он не нашёл никого «из того семейного кружка, который принял его к себе».

Между тем сражение продолжалось. А Пьер, идя за ранеными и «толпами носилок», думал: «Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!»

Глава XXXIII. Во время сражения Наполеон находился на Шевардинском редуте, с которого нельзя было видеть происходящего на поле, к тому же покрытом дымом. К нему с докладами постоянно подъезжали адъютанты, но события развивались настолько стремительно, что их известия оказывались неверными. Получая ложные сообщения, Наполеон делал свои распоряжения, но они или «уже были исполнены или не могли быть исполняемы». Генералы, которые тоже не участвовали в сражении, делали свои распоряжения, не докладывая о них императору.

«Все распоряжения о том, куда и когда подвинуть пушки, когда послать пеших солдат – стрелять, когда конных – топтать русских пеших, – все эти распоряжения делали сами ближайшие начальники частей, бывшие в рядах, не спрашиваясь даже Нея, Даву и Мюрата, не только Наполеона».

Глава XXXIV. Всё в этом сражении происходило «противно тому, что неизменно совершалось во всех прежних сражениях», и вместо ожидаемого известия о поражении русских адъютанты и генералы приезжали к Наполеону с требованиями подкрепления.

«Наполеон испытывал тяжёлое чувство, подобное тому, которое испытывает всегда счастливый игрок… всегда выигрывавший и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий, что чем более обдуман его ход, тем вернее он проигрывает».

Несмотря на отдельные удачи, Наполеон понимал, что «это было не то, совсем не то, что было во всех его прежних сражениях… что это было почти проигранное сражение».

Известие о том, что русские атакуют левый фланг французской армии, возбудило в Наполеоне ужас: «…такого количества убитых на таком малом пространстве никогда не видали ещё и Наполеон, и никто из его генералов», но он не мог остановить это страшное дело. Он понимал только, что не может дать разгромить свою армию.

Глава XXXV. Кутузов, следя за ходом битвы, не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался с тем, что ему предлагали. Он знал, что один человек не может определить исход сражения, который зависит от «неуловимой силы, называемой духом войска, и он следил за этой силой и руководил ею, насколько это было в его власти». Кутузов не торопится радоваться, когда приходит известие о пленении Мюрата, но в самый тяжёлый момент сражения отправляет Ермолова посмотреть, что можно сделать, потому что доверяет ему.

«Кутузов был доволен успехом дня сверх ожидания. Но физические силы оставляли старика».

Когда от генерала Барклая с докладом о «полном расстройстве войска» приезжает Вольцоген, Кутузов, топая ногами, кричит на него. Он требует передать своё «непременное намерение атаковать неприятеля» завтра. А генерала Раевского, «проведшего весь день на главном пункте Бородинского поля» и готового продолжать сражение, называет «героем».

Главнокомандующий понимает, что армия готова продолжать битву, поэтому отправляет адъютанта в войска с известием о том, «что завтра мы атакуем». Узнав об этом, «измученные, колеблющиеся люди утешались и ободрялись».

Глава XXXVI. Полк князя Андрея находился в резерве, однако под огнём артиллерии он потерял большое количество людей. Больше восьми часов они находились без еды и без дела под непроходящим ужасом смерти, поэтому все были «одинаково молчаливы и мрачны».

Вначале князь Андрей пытался возбуждать в солдатах мужество, потом понял, что учить их ему нечему. Он ходил по лугу, прислушивался к звукам выстрелов и считал: «Одна, другая…».

«– Берегись! – послышался испуганный крик солдата», и в двух шагах от князя Андрея упала граната: «Неужели это смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика…». Он думал о смерти и в то же время думал о том, что на него смотрят, а он не имел права показаться трусом. Опять послышался взрыв, свист осколков, и он упал.

Болконского положили на носилки и понесли к перевязочному пункту. Он долго не мог понять случившегося с ним и вокруг него: «Но разве не всё равно теперь, – подумал он. – А что будет там и что такое было здесь? Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что-то было в этой жизни, чего я не понимал, и не понимаю».

Глава XXXVII. Всё, что он увидел в палатке, куда его внесли, «слилось для него в одно общее впечатление обнажённого, окровавленного человеческого тела», сам он испытывал «мучительную боль бедра, живота и спины».

На одном из столов рядом с ним князь Андрей видит «большого, полного человека с закинутой назад головой (вьющиеся волоса, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею). Человек этот судорожно рыдал и захлёбывался», пока с его ногой что-то делали.

Потом доктор занялся им. Князь Андрей потерял сознание и очнулся, когда рана была перевязана. «Князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни… представлялись его воображению…». В человеке, рыдающем на соседнем столе, он узнал Анатоля Курагина, но не мог вспомнить, как тот с ним связан. А когда вспомнил, «заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями». Он понял ту любовь, которой учила его княжна Марья.

Глава XXXVIII. Страшный вид поля сражения настолько поразил Наполеона, что «он поспешно уехал с поля сражения… С болезненной тоской ожидал он конца того дела, которого он считал себя причиной, но которого он не мог остановить». В этот раз он даже начал переносить на себя увиденные страдания и смерть. Он уже не хотел «ни Москвы, ни победы, ни славы».

Ему по-прежнему докладывали, что, несмотря на усиления ослабленных батарей, русские продолжали стоять. Он же перенёсся в свой искусственный мир и стал исполнять свою роль полководца.

Толстой утверждает, что Наполеон ни тогда, ни потом на острове Св. Елены «не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого… и уверял себя, что цель его поступков была благо народов».

Глава XXXIX. Итогами Бородинского сражения стали: несколько десятков тысяч человек погибших, пропитанная кровью на десятину места трава и земля на перевязочных пунктах, толпы раненых и мгла сырости и дыма над полем, где пахло странной кислотой селитры и крови. А начавшийся дождь как будто говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?»

Русская армия потеряла половину своего войска, но какая-то таинственная сила продолжала руководить людьми, готовыми к новой битве. Французы, не достигнув цели, не делали усилия, чтобы выиграть сражение. «Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, что этого нельзя было сделать, потому что упадший дух войска не позволял этого. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена». По мысли Л. Н. Толстого, русскими под Бородиным была одержана нравственная победа.

Французы же получили здесь смертельную рану, вот почему следствием Бородинского сражения были бегство Наполеона из Москвы и «погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции».

ЧАСТЬ 3

Глава I. Л. Н. Толстой размышляет о том, что люди часто подменяют причину того или иного явления и его следствие. Он рассматривает множество примеров (например, «я не могу согласиться с крестьянами, которые утверждают, что поздней весной дует холодный ветер, потому что почка дуба развёртывается», потому что сила ветра находится вне влияний почки») и делает вывод, касающийся законов истории, причин исторических событий: «Для изучения законов истории мы должны… оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно-малые элементы, которые руководят массами…Очевидно, что на этом пути только лежит возможность уловления исторических законов…».

Глава II. Анализ событий Отечественной войны 1812 года, в том числе Бородинского сражения и его последствий, нужен писателю для того, чтобы доказать людям, что «планы войн и сражений составляются полководцами» совсем не так, как это делает «каждый из нас, сидя в своём кабинете над картой». «Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий, и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать всё значение совершающегося события. Он находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, всегда противоречащих один другому, вопросов».

Перед Кутузовым стояло несколько проектов, противоречащих друг другу, Так, 28-го числа предлагалось перейти на Калужскую дорогу, но в это время адъютант от Милорадовича спрашивал, «завязывать ли сейчас дело с французами или отступить», а курьер из Петербурга привёз «от государя письмо, не допускающее возможности оставить Москву», наконец, поступают противоречивые доклады о положении неприятельской армии.

Л. Н. Толстой приходит к выводу: «вопрос об оставлении или защите Москвы» не стоял перед Кутузовым до 1 сентября, он решался «и в каждый день, и час, и минуту отступления от Бородина до Филей».

Глава III. После отступления от Бородина русские войска стояли у Филей. Генералу Ермолову, осмотревшему позиции, становится понятно, что давать новое сражение нет возможности, и он говорит об этом главнокомандующему.

«– Дай-ка руку, – сказал он (Кутузов), и, повернув её так, чтобы ощупать его пульс, он сказал: – Ты нездоров, голубчик. Подумай, что ты говоришь».

На Поклонной горе собрался своеобразный военный совет. Разбившись на группы, огромная толпа генералов обсуждала военные вопросы. Чем больше Кутузов слушал мнения собравшихся, тем «лицо его становилось всё озабоченнее и печальнее». Он понимал, что «защищать Москву не было никакой физической возможности». Он понимал также, почему Бенигсен отстаивает противоположную позицию, но интриги не занимали «старого человнка». Кутузова волновал один вопрос: «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось?..». Он понимал, что в этих трудных условиях только он мог возглавить армию, и ужасался мысли, что ему надо отдать это «страшное приказание».

Глава IV. Военный совет, который собрался в просторной крестьянской избе, наблюдает шестилетняя Малаша, оставшаяся на печи. Она «робко и радостно смотрела… на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами». На столе, вокруг которого расположились собравшиеся, лежали карты и планы. «Особо, в темном углу за печкой сидел «дедушка» – так Малаша называла Кутузова. «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России, или защищать её?» – этим вопросом Бенигсена открывалось обсуждение ситуации, однако Кутузов, придвинувшись к столу, поставил его иначе: «Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение».

Началось обсуждение вопроса об оборонительном сражении под Филями, которое поддерживали Бенигсен и несколько генералов и противником которого был Кутузов. Малаша наблюдала за происходящим, и «ей казалось, что дело было только в личной борьбе между «дедушкой» и «длиннополым», как она называла Бенигсена».

Когда все мнения были выслушаны, Кутузов произнёс: «Итак, господа, стало быть, мне платить за перебитые горшки… Некоторые будут не согласны со мной. Но я… властью, вручённой мне моим государем и отечеством, я – приказываю отступление».

Ночью его продолжает мучить вопрос: «Когда же, когда же, наконец, решилось то, что оставлена Москва?.. И кто виноват в этом?» Вошедшему к нему адъютанту Кутузов прокричал:

– …Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки…будут и они, только бы…

Глава V. В то время, когда уже решился вопрос об оставлении Москвы, граф Растопчин «действовал совершенно иначе». В своих афишках он внушал жителям, что уезжать позорно, но «для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли, или дурно будет под управлением французов в Москве», и они уезжали. Горожане, не имеющие возможности взять с собой вещи, поджигали дома – ничего не должно достаться врагу.

О противоречивых действиямРастопчина писатель делает вывод: «…этот человек не понимал значения совершающегося события, а хотел только… удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское и, как мальчик, резвился над величавым и неизбежным событием оставления и сожжения Москвы и старался своей маленькой рукой то поощрять, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой, народного потока».

Главы VI–VII. Элен Безухова в это время находится в затруднительном положении. Среди её новых знакомых появились вельможа, занимавший одну из высших должностей в государстве, и молодой иностранный принц, каждый из которых заявлял на неё свои права.

«Молодому иностранному лицу», которое позволило себе упрекнуть её, она пожаловалась на то, что «никогда не была женою своего мужа, что была принесена в жертву» и предложила: «Женитесь на мне, и я буду вашею рабою». Он, напомнив ей о религии, пообещал посоветоваться со святыми братьями. Вскоре ей был представлен немолодой, г-н Жобер, который долго беседовал «о любви к Богу… об утешениях, доставляемых в этой и в будущей жизни единою истинною католическою религией». Со старым вельможей Элен разыграла ту же сцену, что и с принцем, и он, также был «удивлён её предложением выйти замуж от живого мужа».

В обществе она распространяла слухи о том, что оба поклонника сделали ей предложение, и она боится их огорчить. Все, кроме Марьи Дмитриевны Ахросимовой, обсуждали трудный выбор Элен.

В начале августа она написала Пьеру о своем намерении выйти замуж за NN, о вступлении в католичество и попросила развод. Пьер в это время находился на Бородинском поле.

Глава VIII. После страшных впечатлений от увиденного на Бородинском поле Безухов испытывает желание как можно скорее вернуться к привычной жизни. По пути в Можайск он видит «страдающие, измученные и иногда странно-равнодушные лица, ту же кровь, те же солдатские шинели», слышит «те же звуки стрельбы, хотя и отдалённой».

Устав, он садится на краю дороги, ночью замечает рядом с собой солдат, которые, не обращая на него внимания, «развели огонь, поставили на него котелок» и, когда еда была готова, один из них предложил Пьеру «кавардачку!». Это кушанье показалось ему «самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел».

В Можайске, куда Пьер пришёл вместе с солдатами, он встретил своего берейтора, и, прощаясь с попутчиками, подумал, что надо бы расплатиться за «кавардачок», но не сделал этого.

Глава IX. На постоялом дворе не было места, и Пьер лёг в свою коляску. Он не может освободиться от «чувства ужаса, страха смерти», которые испытал во время сражения: «О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны…» – подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты…».

Он думает о том, что нужно «войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими…», но не знает, как это сделать. Во сне он видит картины своей прошлой жизни: Долохов, Анатоль, Ростов, «из-за их крика слышен был голос благодетеля, говорившего «о добре, о возможности быть тем, чем были они». Во сне ему начинает открываться что-то важное, но он не успевает понять что, потому что слышит голос берейтора: «Запрягать надо…».

Французы двигались к Можайску, надо было ехать в Москву. «Дорогой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея».

Главы X–XI. 30 августа Пьер возвращается в Москву. У заставы ему встретился адъютант Растопчина и передал приглашение приехать к графу по важному делу.

В приёмной Пьер видит разных чиновников, обсуждающих новую афишку с призывом встретить наполеоновскую армию «с топором, с рогатиной, а всего лучше вилами».

Ростопчин, зная о принадлежности Пьера к масонам, предостерегает его от возможного ареста, так как некоторые видные сторонники масонства арестованы за пособничество французской армии, и советует уехать из Москвы.

Дома его ожидали разные люди с делами, которые он должен был разрешить, но Пьер ничего не понимал в этих делах и давал отрицательные ответы. Оставшись один, открыл и прочитал письмо жены и уснул. Утром его по-прежнему ожидали просители, от Растопчина пришли узнать, уехал ли он из Москвы, а «он пошёл на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота». С тех пор никто из домашних не видел Пьера и не знал, где он находится.

Глава XII. До 1-го сентября Ростовы оставались в Москве. Все знакомые уже покинули город, они же ждали возвращения Пети, переведённого из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвой. Графиня надеялась устроить сына так, чтобы не отпускать от себя. 28 августа приехал Петя, но для их отъезда ещё ничего не было готово. Все были в хлопотах: граф ездил по городу и собирал сведения о происходящем, графиня следила за укладкой вещей, постоянно думая о младшем сыне. Практической стороной занималась Соня, потому что Петя и Наташа не только не помогали, но и мешали: «Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело…». Петя радовался тому, что скоро, как взрослый, будет драться с французами; Наташа – потому что «был человек, который ею восхищался». А главное – происходило «что-то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого».

Главы XIII–XIV. 31-го августа сборы продолжались: выносили и укладывали в телеги вещи и мебель. Соня следила за укладкой хрусталя и дорогих ковров, Наташа сидела в своей комнате среди разбросанной одежды и держала в руках бальное платье. Ей было совестно, что она не помогает Соне, но она «не умела делать что-нибудь не от всей души, не изо всех своих сил».

Из воспоминаний её вывели посторонние звуки: «На улице остановился огромный поезд раненых». На улице она подошла к кибитке, в которой лежал раненый офицер. С ним разговаривала бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна: оказалось, что у офицера никого не было в городе, и было решено взять его в дом Ростовых. Родителям, которые не вникали в смысл происходящего, Наташа сообщила, что, как и их соседи из других домов Поварской улицы, она пригласила к ним раненых.

После этого она взялась за дело укладки вещей. Вначале её не хотели слушаться, но она добилась того, что в неё поверили. Она распорядилась укладкой ковров, которые никак не помещались в ящики, пересмотрела уложенную посуду и оставила только самое ценное. Как только было сделано одно, она принималась за другое дело.

В ту ночь Мавра Кузминишна пригласила в дом ещё одного раненого, который, по её соображениям, «был очень значительный человек». Чтобы избежать подъёма на лестницу, его внесли во флигель. Это был князь Андрей Болконский.

Главы XV–XVI. На тридцать подвод, пришедших из деревень, было погружено всё самое ценное имущество Ростовых. За эти подводы им предлагали большие деньги, т. к. они нужны были для вывоза раненых из Москвы. Дворецкий Ростовых боялся доложить об этих просьбах барину, понимая, что и тридцать подвод не могли спасти всех.

Утром старый граф убедился, что всё готово и можно выезжать, но к нему подошёл офицер с просьбой «приютиться на подводах», с той же просьбой подошёл ещё один, и граф приказал дворецкому не отказывать раненым, прибавив, что что-то из вещей можно и оставить. Графиня, узнав об этом, высказала своё несогласие, заявив: «…ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и вс` наше – детское состояние погубить хочешь…». Но разговор прервала Наташа, сообщив о приезде Берга. Берг приехал в Москву «для домашних и семейных дел». С восторгом он рассказывает графу об «истинно древнем мужестве российских войск» и неожиданно переключается на свою просьбу: «он начал говорить про шифоньерку и туалет», о которых так мечтала «Верочка», и попросил одного из мужиков для помощи. Граф, недовольный просьбой, и за ним Наташа уходят из комнаты.

Петя, который узнал о разговоре родителей, рассказывает об этом сестре, и «она с изуродованным злобой лицом, как буря» врывается в комнату со словами: «…это ни на что не похоже…». Несколько успокоившись, пристыдив родителей, обещает, что самое нужное они возьмут с собой.

«– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо».

Граф дал новое приказание слугам разгружать подводы и отдавать их раненым. В то время, как «Наташа находилась в восторженно-счастливом оживлении, которого она давно не испытывала», Соня «старалась захватить с собой как можно больше» и, по желанию графини, записывала вещи, которые оставались в доме.

Глава XVII. К отъезду Ростовых из Москвы всё готово, вместе с ними уезжают и раненые. Соня обращает внимание на одну коляску, проезжавшую мимо, и узнаёт, что в ней едет князь Андрей. В то время, когда она сообщала об этом графине, в комнату вбежала Наташе: «Что такое случилось?.. Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа», но ей не отвечали. Все сели перед дорогой, потом прощались с теми, кто оставался.

Наташа испытывала радостное чувство, изредка глядела из окна кареты «назад и вперёд на длинный поезд раненых». Она видела впереди закрытый верх коляски, но не знала, что в ней был князь Андрей.

У Сухаревой башни Наташа увидела «высокого толстого человека в кучерском кафтане» – это был Пьер. Он тоже увидел Наташу, «сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на неё) обдавал его своей прелестью», подошёл и поцеловал её руку. После коротких расспросов Пьер прощается с Ростовыми.

Глава XVIII. Уже второй день Пьер живёт на квартире покойного Баздеева. Понимая, что из состояния, в котором он находился, «выхода нет никакого», он решил, что «из всех дел… дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича» самое нужное.

В запылённом и нетронутом со времени кончины масона кабинете он просидел более двух часов, обдумывая своё будущее. По его просьбе слуга достал кафтан и шапку, и на следующий день они пошли к Сухаревой башне покупать пистолет.

Глава XIX. 1-го сентября 1812 года ночью Кутузов отдаёт приказ об отступлении войска через Москву на Рязанскую дорогу.

В 10 часов утра 2 сентября Наполеон, испытывая «завистливое и беспокойное любопытство», расположился на Поклонной горе и рассматривал Москву, которая «расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звёзды, своими куполами в лучах солнца».

Он восторгается своим могуществом, величием и великодушием: «Но я пощажу её. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия…». В ожидании «депутации» бояр, которые должны принести ему ключи от древней столицы, прошло два часа, но приготовленная им речь так и не пригодилась, а подданные императора не знали, как сообщить ему о том, что «Москва пуста, что все уехали и ушли из неё».

«Между тем император… своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак».

Глава XX. Опустевшая Москва, в которой оставалась пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, представляется писателю опустевшим ульем: «Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный разрозненный шум беспорядка». Не дождавшись «депутации» и у Камерколлежского вала, Наполеон отправляется в Дорогомиловское предместье. «Не удалась развязка театрального представления».