Читать книгу "Все произведения школьной программы в кратком изложении. 10 класс"

После выступления Элен просила Ростовых остаться и «не испортить её импровизированного бала». Анатоль пригласил Наташу на вальс и признался ей в любви. «Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, – проговорила она быстро…», но это не смутило его, он продолжал свои настойчивые ухаживания. Элен устроила брату свидание наедине, и Анатоль опять говорил о своей любви и о том, что ему нельзя бывать в их доме. Наташа не понимала случившегося, а рядом не было никого, кто бы объяснил ей, чего от неё ждут.

«Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь; её мучил неразрешимый вопрос, кого она любила: Анатоля или князя Андрея?.. Что же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?» – говорила она себе, не находя ответов на эти страшные вопросы».

Глава XIV. На следующее утро Марья Дмитриевна Ахросимова рассказывает Ростовым, что старик Болконский не хочет брака Наташи и Андрея. Она советует им ехать в деревню и там ожидать князя. Марья Дмитриевна передает Наташе письмо, в котором княжна Марья просит извинить «старого и больного человека»: «…Какие бы ни были чувства отца, писала княжна Марья, она просила Наташу верить, что она не могла не любить её как ту, которую выбрал её брат, для счастия которого она всем готова была пожертвовать».

Наташа пытается писать ответ, но теперь, после встречи с Анатолем, её мысли заняты другим: «Надо отказать ему? Неужели надо? Это ужасно!..» Она во всей прежней силе вспоминала свою любовь к князю Андрею и вместе с тем чувствовала, что любила Курагина… «Отчего же бы это не могло быть вместе? – иногда, в совершенном затмении, думала она».

В это время служанка передаёт ей письмо от Анатоля (письмо, сочинённое Долоховым) с уверениями в любви и обещанием «похитить и увезти её на край света». Наташа уверяет себя в том, что любит его, «иначе разве могло бы случиться то, что случилось?»

Глава XVI. Поздно вечером Соня, зайдя к Наташе в комнату, видит письмо Анатоля, читает его и неможет понять происходящего: «Как я не видала ничего? Как могло это зайти так далеко? Неужели она разлюбила князя Андрея?..»

В разговоре с Соней о Курагине и причинах, по которым он не может бывать в их доме, Наташе «в первый раз представлялся этот вопрос, и она не знала, что отвечать на него». Однако она защищает Анатоля перед сестрой, которая называет его «неблагородным человеком». Чтобы не поссориться, Наташа просит Соню прекратить разговор и уйти.

В день отъезда Ростовых в деревню Соня и Наташа были приглашены на обед к Элен. Соня замечает большую, чем обычно, взволнованность Наташи.

Вернувшись домой, Наташа рассказывает о своём «объяснении» с Анатолем, о своей любви к нему, но не может ответить на вопрос Сони: «Зачем эти тайны?», и это её раздражает.

«– Я боюсь, что ты погубишь себя, – решительно сказала Соня, сама испугавшись того, что она сказала.

Лицо Наташи… выразило злобу.

– И погублю, погублю, как можно скорее погублю себя. Не ваше дело. Не вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя».

С этого момента Соня следила за Наташей, от неё не скрылось то, что она сделала знак какому-то военному, проехавшему мимо дома; поняла, что сестре было передано какое-то письмо. Она хотела поговорить с Наташей, но та не пустила её в комнату.

Соня понимает, что готовится побег, и решает не спать, следить за Наташей и не дать «позору обрушиться на их семейство».

Главы XVI–XVII. План похищения был подготовлен Долоховым, у которого последнее время жил Анатоль. «Наташа в десять часов вечера обещала выйти к Курагину на заднее крыльцо», и он должен был везти её за шестьдесят верст от Москвы, в село Каменку, где был приготовлен расстриженный поп. Потом «на почтовых они должны были скакать за границу». С помощью Долохова были приготовлены деньги, паспорт и подорожная, однако он неожиданно предлагает: «А знаешь что – брось всё это: ещё время есть!.. дело опасное и, если разобрать, глупое. Ну, ты её увезешь, хорошо. Ведь разве это так оставят? Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут…». Курагин отказывается, он не думает о том времени, когда кончатся деньги.

Лошади остановились у перекрестка Старой Конюшенной. Вышедшая на свисток Долохова горничная позвала его во двор. Анатоля встретил лакей Марьи Дмитриевны и пригласил пройти к барыне. Долохов догадался, что их ждали и крикнул: «Измена! Назад!», а потом «…последним усилием оттолкнул дворника, который пытался его задержать, и, схватив за руку выбежавшего Анатоля, выдернул его за калитку и побежал с ним назад к тройке».

Глава XVIII. Соня рассказала Марье Дмитриевне о планах Наташи, и та вошла к ней со словами: «Мерзавка, бесстыдница… Слышать ничего не хочу!» и заперла её на ключ. Когда ей сообщили, что схватить похитителя не удалось, она вновь вошла к Наташе. «Наташа лежала на диване, закрыв голову руками, и не шевелилась. Она лежала в том самом положении, в котором оставила её Марья Дмитриевна».

Увидев её лицо, Марья Дмитриевна и Соня удивились: «глаза её были блестящие и сухие, губы поджаты, щеки опустились». Марья Дмитриевна заговорила о том, что будет, когда все – и князь Андрей – узнают о случившемся, Наташа прокричала: «У меня нет жениха, я отказала».

На другой день вернулся из подмосковной старый граф, которому было сказано, что Наташа «нездорова», но теперь ей лучше. Она не выходила из комнаты и очевидно ждала известий от Анатоля. Илья Андреич «ясно видел, что в его отсутствие должно было что-нибудь случиться», но расспросов избегал.

Глава XIX. Чтобы не быть с женой, Пьер поехал к вдове Баздеева за бумагами покойного. По возвращении ему передали письмо от Марьи Дмитриевны с просьбой приехать по очень важному делу. Пьер избегал Наташи: «ему казалось, что он имел к ней чувство более сильное, чем то, которое должен был иметь женатый человек к невесте своего друга. И какая-то судьба постоянно сводила его с нею». На Тверской его окликнул Анатоль. «Лицо его было румяно и свежо, шляпа с белым плюмажем была надета набок, открывая завитые, напомаженные и осыпанные мелким снегом волосы.

– И право, вот настоящий мудрец! – подумал Пьер, – ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничего не тревожит его…».

Взяв с Пьера слово молчать обо всём, Марья Дмитриевна рассказывает о случившемся и просит от её имени приказать Анатолю уехать из Москвы. Пьер не понимал, как можно было променять князя Андрея на дурака Анатоля. «И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и даже отвращением думал об этой Наташе…».

Соня передала ему приглашение Наташи, взгляд которой спрашивал: «друг ли он или такой же враг, как и все другие, по отношению к Анатолю? Сам по себе Пьер, очевидно, не существовал для неё». Пьер подтвердил слова Марьи Дмитриевны о том, что Анатоль женат. «Она, очевидно, была не в силах говорить и делала руками знаки, чтоб оставили её».

Глава XX. Пьер поехал по городу в поисках Анатоля. В клубе говорили о городских новостях. На вопрос одного из знакомых, знает ли Пьер о похищении Курагиным Ростовой, отвечает, что это вздор. Вернувшись домой, он видит Анатоля в гостиной Элен, которая пытается что-то сказать ему о положении брата, но, увидев «в лице мужа, в его блестящих глазах, в его решительной походке то страшное выражение бешенства и силы, которое она знала и испытала на себе после дуэли с Долоховым», она остановилась.

«Лицо Пьера, и прежде бледное, исказилось бешенством» после того, как Анатоль не пожелал отвечать на его вопросы. «Он схватил своей большой рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти из стороны в сторону до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение испуга».

Пьер потребовал отдать ему письма Наташи и никогда не говорить о том, что было между ними. И ещё: «…вы завтра должны уехать из Москвы». На другой день Анатоль уехал в Петербург.

Глава XXI. После того, как Наташа узнала о женитьбе Анатоля, она пыталась отравиться, но испугалась и разбудила Соню. Ей успели помочь, теперь она была вне опасности.

Слухи о неудачном похищении распространились по городу, об этом и об отказе жениху знал старый князь Болконский. «Он казался веселее обыкновенного и с большим нетерпением ожидал сына». В первую же минуту приезда в Москву князю Андрею передали записку Наташи к княжне, которую похитила m-lle Bourienne.

Пьер, приехавший к Болконским на другое утро, видел, что княжна Марья «была рада и тому, что случилось, и тому, как её брат принял известие об измене невесты».

В кабинете Пьер застал отца и сына Болконских и князя Мещерского, которые обсуждали известия о Сперанском, его отставке и внезапной ссылке. Когда князь уехал, друзья пошли в комнату, отведённую князю Андрею.

Он просит передать «графине» письма и её портрет, а на словах – то, «что она была и есть совершенно свободна» и что он желает ей «всего лучшего». Когда Пьер попытался защитить Наташу, Андрей перебил его просьбой никогда не говорить «про эту… про всё это».

Глядя на старого князя и Марью, «Пьер понял, какое презрение и злобу они имели все против Ростовых».

Глава XXII. Выполнив поручение и поговорив с Марьей Дмитриевной, Пьер идёт в гостиную, где его ждёт Наташа.

«Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою её ожидал Пьер), стояла посередине гостиной». Если до того, как он увидел её, в его душе жили упрёки и презрение, то теперь была только жалость. Она просит передать Болконскому, чтобы тот простил её: «Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за все… – Она затряслась всем телом и села на стул».

Пьер понимает, как она страдает, пытается успокоить: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей».

По пути домой он взглянул на небо: «…над Пречистенским бульваром, окружённая, обсыпанная со всех сторон звёздами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812-го года, та самая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света… Но Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что было в его расцветшей к новой жизни, размягчённой и ободрённой душе».

ТОМ 3. ЧАСТЬ 1

Глава I. 1812 год. Ситуация в Европе и России накаляется.«12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие».

Причинами этого «необычайного события», по мнению историков, были «обида, нанесённая герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т. п.»

Возможно, их гораздо больше, пишет Л. Н. Толстой, но эти причины «совпали для того, чтобы произвести то, что было. И, следовательно, ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться… Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем)». Однако непонятно другое: «…чтобы миллионы людей-христиан убивали и мучили друг друга…»

Л. Н. Толстой называет две формы жизни: «жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлечённее её интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы…Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с бо́льшими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределённость и неизбежность каждого его поступка…

История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей…

Каждое действие великих людей, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно».

Глава II. 29 мая. Наполеон, высказав свое мнение принцам, королям и «даже одному императору», выехал из Дрездена. «Он ехал к армии и отдавал на каждой станции новые приказания, имевшие целью торопить движение армии от запада к востоку». Несмотря на уверения императора Александра в том, что он не желает войны, «Наполеон, неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление», и 12 июня его войска стали переходить Неман.

Во время переправы «человек сорок польских улан потонуло в реке», но они были уверены, что делают это «в глазах императора», который, однако в это время смотрел в другую сторону. «Маленький человек в сером сюртуке» был убеждён в том, что «присутствие его на всех концах мира… одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения».

Глава III. Император Александр I находится в Вильне уже более месяца. Он делает смотры войскам, посещает балы и праздники, устраиваемые в его честь.

Между тем Россия не была готова к войне: не было общего плана действий, не было и общего командования над тремя русскими армиями. Александр не принимал на себя звание главнокомандующего.

В то время, как наполеоновские войска переходили русскую границу, император проводил время на даче у графа Бенигсена. На 13 июня назначили обед, бал, катанье на лодках. Среди гостей были Борис Друбецкой и Элен Безухова, «затемнявшая своей тяжелой, так называемой русской красотой утончённых польских дам. Она была замечена, и государь удостоил её танца».

Известие о переходе французами Немана было для Александра неожиданным: «под влиянием возмущения и оскорбления» он, как ему казалось, нашёл понравившиеся ему самому слова: «Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооружённого неприятеля не останется на моей земле…». Ночью было написал приказ войскам и письмо Наполеону, в котором предлагалось вывести его войска из России. В противном случае русский император будет «принужден отражать нападение, которое ничем не было возбуждено с его стороны».

13 июня 1812 г. польские генерал-адъютанты дают бал Александру на даче у графа Бенигсена.

Глава IV. 13 июня. Александр I направляет генерал-адъютанта Балашова с депешей к Наполеону.

На аванпосту он был остановлен французскими часовыми. Привыкшийк почестям, Балашов видит «на русской земле… враждебное и главное – непочтительное отношение к себе грубой силы». Более учтивым оказался французский полковник, с которым они поехали к начальнику дивизии. Тот должен был отправить посланника русского императора к Наполеону, однако вначале ему предстояла встреча с Мюратом, называвшим себя неаполитанским королём, который «чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра о государственных делах, как король и союзник». Но вместо обещания скорой встречи с Наполеоном Балашов встретился с генералом Даву, часовыми которого он был вновь задержан.

Глава V. «Даву был Аракчеев императора Наполеона… столь же исправный, жестокий и не умеющий выражать свою преданность иначе как жестокостью». Он ещё более углубился в работу, когда увидел Балашова, «и не пошевелился даже, а ещё больше нахмурился и злобно усмехнулся». Назвав своё звание и назначение, Балашов рассчитывал на иное отношение к себе, однако оно не изменилось: «Даву, выслушав Балашова, стал ещё суровее и грубее». Взяв конверт, он вышел из сарая, в котором располагался его штаб.

Адъютант маршала де Кастре проводил Балашова в приготовленное помещение, и только на четвёртый день он, получив приказание разговаривать только с этим господином, был доставлен в Вильну, «занятую теперь французами, в ту же заставу, из которой он выехал четыре дня тому назад… Наполеон принимал Балашова в том самом доме в Вильне, из которого отправлял его Александр».

Глава VI. Балашова поразили «роскошь и пышность двора императора Наполеона». Через несколько минут ожидания в приёмной за дверью кабинета императора послышались шаги: «Наполеон только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны… Белая пухлая шея его резко выступала из-за чёрного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия».

Наполеон заговорил с посланником русского императора как человек, который дорожит каждой своей минутой. Он дал понять, что недоволен русским правительством, что, как и Александр, не желает войны, но после предложения отступить за Неман «совершенно неожиданно для себя почти вскрикнул»: «Ежели бы вы мне дали Петербург и Москву, я бы не принял этих условий…». Он обвиняет Александра в дружеских отношениях с Англией и Турцией, в том, что тот окружил себя его (Наполеона) врагами. Но когда Балашов пытался возражать ему, Наполеон перебивал его. Потом в самое лицо Балашова произнёс: «Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру её с карты Европы…». Он стоял «с бледным, искажённым злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой». В тот момент, когда Балашов говорил о том, что дела России не так плохи, как представляется, император «стукнул два раза ногой по полу». «Почтительно изгибающийся камергер подал ему шляпу и перчатки, затем Наполеон уверил Балашова в своей преданности Александру и произнёс: «Не удерживаю вас более, генерал, вы получили мое письмо к государю» и направился к двери.

Глава VII. Балашов думал, что Наполеон не захочет видеть его, оскорблённого посла, но неожиданно получает приглашение на обед. Император находился в хорошем настроении после «своей верховой прогулки по Вильне, в которой толпы народа с восторгом встречали и провожали его». Он с интересом расспрашивал о русской столице, удивлялся тому, что в Москве более 200 церквей, но это, с его точки зрения, «признак отсталости народа». После обеда Наполеон был в состоянии довольства собой и считал всех, включая Балашова, своими друзьями. А между тем всё это происходило в той комнате, где четыре дня назад жил император Александр, и Наполеону это было известно. Потом он вдруг подошел к Балашову и «как будто он делал какое-нибудь не только важное, но и приятное для Балашова дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами», и затем поинтересовался, готовы ли лошади генерала.

«Письмо, привезённое Балашовым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась».

Глава VIII. Вместо Анатоля Курагина, которого хотел встретить князь Андрей в Петербурге для того, чтобы, не компрометируя Наташи, дать новый повод для дуэли, он встречает Кутузова и получает предложение ехать с ним в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим».

«Из представлявшихся ему деятельностей военная служба была самая простая и знакомая». В 12-м году князь Андрей попросил у Кутузова перевода в Западную армию, и тот дал ему поручение к Барклаю де Толли.

По пути в армию Болконский заезжает в Лысые Горы: «Та же степенность, та же чистота, та же тишина были в этом доме, те же мебели, те же стены, те же звуки, тот же запах и те же робкие лица, только несколько постаревшие». Изменился только один Николушка, вырос и стал похож на свою мать – маленькую княгиню Лизу.

Князь Андрей заметил, что обитатели дома разделились на два лагеря: «К одному принадлежали старый князь, m-lle Bourienne и архитектор, к другому – княжна Марья, Десаль, Николушка и все няньки и мамки». Во время разговора с отцом он слушал его жалобы на княжну Марью – её религиозность и нелюбовь к m-lle Bourienne. При этом старик Болконский понимал, что сам мучает дочь, и удивлялся, почему сын, видя это, ничего не говорит ему. Когда же князь Андрей указал на истинную причину непонимания (ежели есть недоразумения, то причиной их ничтожная женщина), «старик… вдруг вскочил и закричал: «Вон, вон! Чтобы духу твоего тут не было!..».

После разговора с княжной Марьей, которая просит его не уезжать, помириться с отцом и вообще не винить никого, потому что «несчастия происходят от Бога… люди никогда не бывают виноваты», он думает: «Так это должно быть». И не отвечая княжне Марье, представляет ту радостную, злобную минуте, когда он встретит Курагина, который (он знал) находится в армии, и о том, что его давно надо было наказать.

«Я еду в армию, зачем? – сам не знаю. Одни бессмысленные явления, без всякой связи, одно за другим представлялись князю Андрею».

Глава IX. Конец июня. Ход военных действий складывается не в пользу русских: первая армия, в которой находился государь, остановилась на берегу Дриссы, вторая – отступала. Но о нашествии на русские губернии пока ещё никто не думал.

Барклай де Толли сухо принял назначенного к нему Болконского. Объездив весь укрепленный лагерь, князь Андрей так и не понял, насколько он выгоден или не выгоден. К тому времени он знал, что «в военном деле ничего не значат самые глубокомысленно обдуманные планы». При этом он прекрасно разбирался в «направлениях и партиях»: к первой принадлежали преимущественно немцы (Вольцоген, Винцингероде), во второй были Багратион, начинавший возвышаться Ермолов и другие. Они стремились «драться, бить неприятеля, не впускать его в Россию и не давать унывать войску». Но государь доверял третьей партии, к которой принадлежали придворные. Четвёртые попросту боялись Наполеона и думали, что нужно как можно скорее заключить мир. Пятые требовали, чтобы власть командующего перешла к Барклаю, а если его заменят Бенигсеном, то всё погибнет. Были и такие, кто думал, что всё плохое происходит «от присутствия государя». Государственный секретарь Шишков в своём письме указывал, что «главной причиной торжества России» является «одушевление народа», и требует присутствия Александра в Москве.

Глава X.Барклай де Толли передаёт Болконскому приказ явиться к государю. Император Александр с Бениксеном отправились осматриватьукрепления Дрисского лагеря, поэтому князь Андрей имеет возможность наблюдать генералов, приглашённых на военный совет. Флигель-адъютант государя Чернышев знакомит его с генералом Пфулем– одним из составителей плана войны 1806 года, считавшим причиной неудач отступления от своего плана. «Пфуль был один из тех теоретиков, которые так любят свою теорию, что забывают цель теории – приложение её к практике».

Глава XI. На совете, который собрался после возвращения Александра с осмотра позиций, князь Андрей слушает мнения собравшихся: генерал Армфельд излагает план, не отвечающий настоящему положению дел; в спор с ним вступает Пфуль, возбуждавший участие в Болконском: «Он один из всех здесь присутствовавших лиц, очевидно, ничего не желал для себя, ни к кому не питал вражды, а желал только одного – приведения в действие плана, составленного по теории, выведенной им годами трудов. Но, кроме чувства уважения, Пфуль внушал… и чувство жалости», потому что он и сам понимал, что падение его близко.

Слушая споры военных, князь Андрей всё более проникался уверенностью в том, что «нет и не может быть никакой военной науки и поэтому не может быть никакого так называемого военного гения… Заслуга в успехе военного дела зависит не от них, а от того человека, который в рядах закричит: пропали, или закричит: ура! И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен!».

На другой день на вопрос государя, где он хочет служить, князь Андрей просит «позволения служить в армии».

Глава XII. Николай Ростов получает от родителей письмо с просьбой выйти в отставку и вернуться домой. Несмотря на обещание сделать всё возможное, Соне он писал о невозможности приезда: ввиду начавшейся кампании это было бы бесчестно по отношению к товарищам и «перед самим собою».

Выполняя приказ, Ростов «из Малороссии привёл отличных лошадей» и был произведён в ротмистры, а с началом войны «получил свой прежний эскадрон».

Во время отступления от Вильны 13-го июля «павлоградцам в первый раз пришлось быть в серьёзном деле». Ночью была сильная буря с дождём и громом, и Ростов с молодым офицером Ильиным, которому он покровительствовал, сидел под сооружённым наспех шалашиком. Офицер Здржинский рассказывал о том, как генерал Раевский со своими сыновьями пошел в атаку под страшным огнём. Слушая о подвиге генерала, Ростов понимает, что на войне всё происходит не так, как потом рассказывают. Ему не нравился ни этот рассказ, ни сам рассказчик. «Зачем тут, на войне, мешать своих детей?» – подумал он. – Я бы не только Петю-брата не повёл бы, даже и Ильина… постарался бы поставить куда-нибудь под защиту». Но он не сказал об этом, потому что «на это уже имел опыт».

Вернулся Ильин, уходивший искать приют от дождя, и пригласил Ростова в корчму, где остановился полковой доктор со своей молоденькой женой Марьей Генриховной.

Глава XIII. Ростов, Ильин и несколько офицеров, которые были в корчме, устраивают чаепитие. «Вода была такая грязная, что нельзя было решить, когда крепок или некрепок чай», однако всем приятно было то, что подавала его офицерам Марья Генриховна. Она же единственной ложкой размешивала сахар. «Когда самовар весь выпили, Ростов взял карты и предложил играть в короли с Марьей Генриховной». Наградой выигравшему обещано разрешение поцеловать её ручку. Проснулся доктор и с неудовольствием следил за происходящим. Потом он вышел на улицу и, вернувшись, сообщил, что дождя нет и им с женой надо идти ночевать в кибитку. Офицеры ещё долго не могли уснуть, вспоминая «мрачное лицо доктора, косившегося на свою жену», и то, как она сияла счастьем и одновременно «робела при каждом сонном движении спавшего за ней мужа».

Глава XIV. В третьем часу ночи был получен приказ о выступлении к местечку Островне. Ростов отправляется к эскадрону, который уже через полчаса был готов к выступлению. Думая о лошади, о погоде и о докторше, он «ни разу не подумал о предстоящей опасности», потому что научился управлять собой, и теперь, глядя на Ильина, понимал его состояние страха и ожидания смерти.

Неожиданно впереди раздались выстрелы, вскоре «от Витебска прискакал адъютант графа Остермана-Толстого с приказанием идти на рысях по дороге». Гусары, как и остальные войска, заняли свои позиции. «Ростову, как от звуков самой веселой музыки, стало весело на душе от этих звуков, давно уже не слышанных». На поле сражения, которое открывалось с горы, было видно, как уланы налетели на французских драгун, потом понеслись назад: «Между оранжевыми уланами на рыжих лошадях и позади их, большой кучей, видны были синие французские драгуны на серых лошадях».

Глава XV. В Ростове, наблюдающем эту погоню, просыпается охотничье чутьё: «…ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно» – и не получив приказа, он бросается вперёд.

«Он тронул лошадь, скомандовал и в то же мгновение, услыхав за собой звук топота своего развёрнутого эскадрона, на полных рысях, стал спускаться к драгунам под гору». Французы бросились назад, Ростов выбрал одного, быстро догнал его и, «сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу». Он увидел «бледное и забрызганное грязью лицо, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами». Это было «не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо». В страхе француз смотрел на Ростова и кричал, что сдаётся.

В этой атаке гусары взяли несколько пленных, однако Николай «испытывая какое-то неприятное чувство». Он не мог объяснить его: «Да что бишь меня мучает?.. Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял её». Ему стало неловко и тогда, когда француз, узнав его, помахал рукой.

Ростова не радовал обещанный ему Георгиевский крест и репутация храбреца, потому что в своём противнике он увидел человека: «За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!» После Островненского дела он получил батальон гусаров «и, когда нужно было употребить храброго офицера, давали ему поручения».

Глава XVI. После возвращения графини в Москву вся семья Ростовых поселилась в собственном доме. Наташа была серьёзно больна, поэтому о причинах болезни и о её вине никто не думал. «Признаки болезни Наташи состояли в том, что она мало ела, мало спала, кашляла и никогда не оживлялась». Ни одно из лекарств, прописываемых ей многочисленными врачами, не помогало. Лето 1812-года Ростовы провели в городе, потому что Наташу нельзя было оставить без врачей.

Тем не менее жизнь продолжалась, физически ей становилось лучше. Постепенно «горе перестало такой мучительной болью лежать ей на сердце».

Глава XVII. После случившегося Наташа не могла продолжать прежнюю жизнь: она избегала театра, балов, перестала петь. В её смехе всегда ощущались слёзы. «Смех и пение особенно казались ей кощунством над её горем… Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость». Она понимала, что своим поступком разрушила собственную жизнь. Она отдалилась от всех домашних и общалась только с Петей и из приезжавших в дом – с Пьером. «Общей доброте и застенчивости» приписывала она замечаемое ей смущение и не представляла, что из этих отношений может появиться дружба или любовь.

Отраднинская соседка, приехавшая в Москву поклониться святым угодникам, предложила Наташе говеть, «не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени». Слушая молитвы, она не всегда понимала их: «…ужасаясь перед своею мерзостью, просила Бога простить её за всё, за всё, и помиловать. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния». И однажды она испытала «чувство возможности новой, чистой жизни и счастия». Не доктор и назначенное им лечение, а посещение церкви вернули ей желание жить.

Глава XVIII. В начале июля начинают распространяться слухи о войне, воззвании государя к народу и его возвращении в Москву.

Как обычно в воскресенье Ростовы поехали в домовую церковь Разумовских к обедне. На службе присутствовала вся московская знать. Понимая, что на неё смотрят и о ней говорят, Наташа думала: «Хороша, молода, и я знаю, что теперь добра, прежде я была дурная, а теперь я добра, я знаю… а так даром, ни для кого, проходят лучшие годы».

Началась служба, и её охватило «радостное томительное чувство». Она молилась за воинство, за плавающих и путешествующих, за любящих и о ненавидящих нас: «Только на молитве она чувствовала себя в силах ясно и спокойно вспоминать и о князе Андрее и об Анатоле, как об людях, к которым чувства её уничтожались в сравнении с её чувством страха и благоговения к Богу». Потом читалась коленопреклонённая молитва, и «она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшим людей за их грехи, и в особенности за свои грехи, и просила Бога о том, чтобы он простил их всех и её и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что Бог слышит её молитву».