Читать книгу "Москва – Маньпупунёр (флуктуации в дольнем и горним). Том 1. Бафомет вернулся в Москву"

Глава 15. Если ли истина в вине

Во дворе лает собака

Жёлтая Луна заглянула в окно дома.

Она не скрасит сегодня моё одиночество

Совсем по-другому поводу, отвратно чувствовал себя Гаврила. Раздражение на придурка милиционера и психа Серова только выросло, не находило выхода, стучало в виски и ломилось в грудь, и поделать с этим доктор ничего не мог.

Мелькнула мысль – нажраться до усеру, у Меркулыча всегда есть, правда та ещё отрава на дерьме старого мамонта.

«А Серов то не так прост, от него все проблемы, добавить дозу мерзавцу. Органы разберутся, за мной вины нет, но навешать то звиздюлей могут? Пронеси Господи, тьфу ты, да не в том смысле».

Круговорот мыслей засасывал и требовал перерыва, ноги сами понесли в сторону подсобки, где хозяйничал санитар Меркулыч, уважаемый всеми кастами лечебного учреждения гражданин и человек.

Среди младшего персонала – сине халатников ходила байка, что якобы сам Пирогов принял участие в судьбе его родителя, где-то на улице встретил сиротку и пристроил к пользе Отечеству. По стопам отца, якобы пошёл и Меркулыч. Почему в психушку, да потому что считал психов нормальными, а всех остальных того, и крутили у виска пальцем. Конечно, белохалатники не все верили байке, не выходило про отца в одно время с Пирогом (1810—1881), когда то было! Но уважуха к ветерану борьбы с шизофренией и прочими психическими отклонениями, была.

Про его талант самогоноварения уже не байка, но истинная правда, в лице последней инстанции, знатока и истового приверженца всего исконно русского и натурального – Гаврилова, ходила молва, как о лучшем, среди всех известных. Как не единожды подчёркивал тот же Гаврила, другим участникам дегустации, мастерски вышибая пробку-затычку, изготовленную из старых газет, с одного удара – Вскрытие показало: самогон деревенский, ядрёный; с волнующим запахом и соответствующим градусом; лучший в мире транквилизатор и абсорбент; концентрат витаминов и заменитель иностранных анаболиков; уничтожитель свободных радикалов; к тому ж дармовой. Праашу – только попробовать, как говорится – «на шару». И прочая, прочая.

Мысль доктора пошла в гору, вместе с ногами в правильном направлении, требовалось её зафиксировать. Аутотренинг здесь не помощник, тут другие правила, практика – критерий истины.

Сам достопочтимый доктор и философ Авицена, Абу Али ибн Сина Ас Сабах в «Трактате о здоровье» рекомендовал мужчине после сорока, в неделю выпивать – один стакан белого, два стакана красного вина, а один раз в месяц – напиваться до бесчувствия! Редкого ума был эскулап и учёный и практик.

Немо был отправлен или как угодно отравлен очередной порцией хороших таблеток и микстур по назначению.

«Гавриил» же, после подробных докладов по инстанции и, правильно предугаданной им выволочки, как и планировал, посетил с дружеским визитом апартаменты медбрата Меркулыча. Но при этом, прихватил с собой круг краковской и половинку бородинского хлеба. Они были закуплены, посланным «пулей» стажёром-практикантом, имевшим весьма многозначительное прозвище Серж Сметливый в магазинчике со смачным названием супермаркет – «У Палыча», что напротив больницы.

Разливали не торопясь, смакуя момент, под настроение. Заманчиво пахла, порезанная по мужски, на толстые куски – кружки, цилиндрики колбаска, хлеб был мягкий и душистый. В общем, в таких случаях французы говорят – Ajour!

Самый часто употребляемый тост перед употреблением «живой воды», напитка, названного каким-то шутником из посетителей кандейки – «Русской текилой», был до гениальности короток – «Ну!». Только после пятого наполнения казённых алюминиевых кружек разговорились до – «Ну будем!», а уже после восьмой чарки выплеснулось наружу скупое мужское – Я тебя уважаю. Хвалили самогон.

Перекурили по солидному, пару раз там же.

Основательно набравшийся едрёного напитка Гавриил начисто забыл о профессиональной этике и поделился между очередными заходами на досточтимого Бахуса о «гамнюке» Серове, который в ответ на истинную заботу медперсонала и лично его, врача высшей квалификации Гаврилова, портит всем, и так нелёгкую жизнь.

Далее последовал невнятно-подробный пересказ известных событий. Более трезвый и тренированный медработник Меркулыч, в дружеских чувствах поведал свою часть головоломки закадычному посетителю кандейки. В результате оба совсем скисли, даже не спели в полголоса любимую – «По чарке» Александра Розенбаума.

Евгений Константинович попытался было осветить философский вопрос, мучивший его с недавних пор, что есть продвижение, особая часть движения, либо развития, либо и то и другое вместе. А если попробовать с другого боку – задвижение? Тут мысль его застопорилась.

Затем на почве предшествующего мозгового штурма пытались выяснить суть алогизма – «Если истина в вине, то почему она глаголет устами младенца?». Накатили, почему-то помянув усопшего Бурмистрова, а прошло ли 40 дней? Безвредный был псих, душевный. И где-то в районе десятого или двенадцатого розлива успокоились, легли как есть и уснули.

Врач в халате и больничных шлёпанцах лежал сверху на гостевом столе, медбрат на полу, сняв тапки и свернувшись калачиком, на коврике под столом. На укрытой старой из подшивки газетой прикроватной тумбочке, одиноко торчала краюха хлеба и заветрившийся огрызок колбасы, уже обглоданный хитрющими доморощенными мышами (нам известно, что после посещения Беллой и Симой больницы, местные коты, впали в немилость).

Лица обоих спящих были умиротворены и безмятежны, дружный, совместный храп почти в такт фортиссимо разрастался и плыл по каморке, проникая сквозь щели хлипкой двери и длился, длился до конца коридора, заполняя все пространство 3 этажа лечебного корпуса.

Сквозь толстые стены и броню обитых железом дверей в палаты, которых было по три, с каждой стороны прохода, никакие звуки не проникали, но просачивался, едва различимый запах спиртного, вызывая кое у кого вожделенную реакцию и напрасные мечтания.

На квартире у «Гаврилы» также спокойно и здорово спали жена и двое маленьких гавриляток – близняшки мальчик и девочка. В доме эскулапа, наследника славы Гиппократа, Эразма Ротердамского и Эраста Каде привыкли к частым ночным отлучкам главы семейства. Его искренне и нежно любили в дружной семье, ибо никто не достоин любви и обожания так, как спасающий и лечащий других людей.

А то, что пил, так тихо, не буянил, не дрался, как другие. Господи, храни их души.

А Меркулыч – как ни странно Меркулов Виктор Назирович, был одинок, его никто не ждал и страшные тоскливые вечера наедине с пришедшей неустроенной старостью тяготили его. Общение с доктором создавало иллюзию полезности бытия и мирило с осознанием вреда, наносимого частым употреблением спиртного.

Был он ещё в молодости неплохо образован, знал языки, литературу и живопись, но нынче стеснялся этого, боясь неприятия, ревности и зависти окружения, сознательно косил под деревню, коверкал язык, лишь изредка удивляя своей памятью любителей разгадывать кроссворды.

Была давным давно любовь, но это осталось такой болью, что задыхался и сразу бледнел лицом санитар, нечаянно тронув тонкую струну воспоминаний. Тему эту он не любил и всегда уклонялся от вопросов, касаемо его личной жизни.

Во сне, между громкими руладами храпа Виктор Назирович смешно, по-детски, причмокивал и улыбался. А работу свою он любил, считал её нужной и важной и потому что ничего другого уже не умел, а ещё и потому, что так оно и было.

Скоро уже утро и новый день, с его недосыпом, похмельным сушняком и очередными заботами, одно слово – дурдом. Но по большому счёту весь наш мир один большой дурдом, только палаты разные. Их обитатели – одни буйные, другие тихие, третьи находятся в латентной фазе или, применительно к инфекционным болезням – инкубационной.

Очень немногие здоровы, но их держат в самых закрытых отделениях, ибо могут заразить других больных.

Глава 16. Шпион выйди вон

Молодой человек, что спел модный шлягер,

так старался, но с ним не пела моя душа

Спустя полтора месяца с того дня, когда в Москве случился тот ночной шквал – 13 июля был арестован поселившийся на сутки в маленькой частной гостинице «Приют» на Юго-западе Москвы начальник отдела ГНИИТФа, кандидат физико-математических наук Звездунов Евгений Владимирович.

Пикантность ситуации заключалось в том, что там же в номере был задержан до выяснения обстоятельств любовник учёного, двадцатитрёхлетний гей по имени Моня, как он отрекомендовался, придя в себя и уже не смущаясь присутствию ночных гостей в штатском.

Пока влюблённые голубые одевались в казённое, разведённые по разным номерам, оперативники, заранее ориентированные наружкой, тщательно обыскали номер и собрали все документы, одежду и личные вещи обоих.

Дверь в номер открыли вторым ключом, изъятым у блокированной дежурной на ресепшене. Другой, «оперативный» гостиничный номер был снят заранее офицером в гражданке.

В первый момент в процессе выяснения обстоятельств задержания и ареста, возомнивший себя неприкасаемым, кандидат наук, в ответ на неудачную попытку сопротивления, получил болезненный удар итальянским ботинком «Балданини» от офицера группы «В» по голой пятой точке.

От такого сильного прикосновения на заднице физика-теоретика Звездунова образовалась обширная практическая гематома, кожа со временем местами посинела, покраснела и пожелтела в цвета международного радужного флага секс меньшинств. По этой причине он, когда крепкие руки натягивали ему какие-то чужие штаны (арестованных сразу после жёсткого захвата переодевали), под бдительными взглядами ФСБшников обречённо кряхтел и постанывал.

Пышная шевелюра, похожая на причёску известного борца за мир – американки Анжелы Дэвис была слегка примята, редкая бородёнка всклокочена, на живот, несмотря на относительную молодость, свисали большие бабьи титьки. Рот с толстыми дутыми губами и короткие кривые ноги, вывернутые от колен наружу, дополняли портрет скрытого пассива московского отряда гомопедирастов.

У Мони (он же – Михаил Тимофеевич Недомыслов) под левым глазом так же сиял здоровенный фингал. Он получил его, ибо сдуру не поняв с кем имеет дело, прерванный на самом интересном, именно том месте, что ныне болело у Звездунова, вначале резво вскочил, приняв ворвавшихся в номер за бандитов.

Потом, попытался применить приём и, само собой огрёб по полной. В детско-юношеском возрасте теоретик занимался дзюдо и даже дошёл до детского 1 разряда. Но тут были не дети! Приземлился Моня на пятую точку в паре метров от того места, где находился в момент удара маваша-гири. Глаз заплыл и полузакрылся. Со стороны казалось, что представитель кагорты активных гомосеков педерастов подмигивает очередному клиенту.

Успев полежать на полу и обретя, наконец, после того, как его транспортировали в соседний номер, должное уважение к уполномоченным представителям власти сексуального большинства, Моня уже в наручниках совершенно успокоился и поспешно выполнял поступающие ценные указания сотрудников.

Когда один из членов группы объяснил ему за что он задержан, в связи с подозрением на осуществление им преступной деятельности, согласно статей №№ __ УК РФ, он совершенно не понял за что загребли ни его, ни того – «противного».

Уже позже, Моня узнал от допрашивавшего его офицера, по какому поводу их упаковали. Не поверив до конца (на слабо берут), затем всё же проверил по молодой памяти, восстановив номер статьи, из лежащего в камере на столе УК РФ (Уголовный Кодекс Российской Федерации) узнал, что сие значит. «… Наносящей ущерб безопасности и обороноспособности страны, а также шпионажа в пользу иностранного государства или государств… наказывается лишением свободы до…». При этом молодой человек зло сплюнул (в «хате» был один) и окрестил в который раз предателя отборным матом.

Ещё в люксовом номере «Непередаваемая любовь» двух гомосеков как-то сразу сникла, иссякла, прошла и вместе с ростом размера фингалов, и обособлением по разным номерам каждый был – только за себя!

Зато как вырос вдруг, совсем засохший ранее патриотизм у шпиона, на глазах представителей секс большинства, предложившего свою помощь офицеру, которого принял за главного. Помощь в «скорейших сборах» ему оказали.

Спустя пару часов, после доклада «наверх», со всеми мерами предосторожности российский шпион и его бойфренд, бывший друг, были доставлены на Лубянку, разведены, умыты и ещё раз переодеты, накормлены и уложены спать до утра.

Не 37 год конечно, в те суровые времена классовой диктатуры, и почки с печенью и мошонка с лёгкими могли быть отбиты уже в ходе первого ночного допроса, сразу по прибытии. А сломанные ребра, не дававшие безболезненно ни стоять, ни сидеть, ни лежать, что уж там говорить про каждый чих или кашель, весьма эффективно настраивали на конструктивное сотрудничество с органами.

Известна такая методика, обеспечения дачи нужных показаний, имевшая место быть в те времена. Допрашиваемый, сидел на стуле перед мощной лампой, направленной в лицо, следователь громко (проще говоря – орал) задавал очередной вопрос о связях с троцкистско-зиновьевским блоком и работе на пуэрто-риканскую (турецкую и т.п.) разведку. В тёмную комнату, где до этого находились только двое – человек в форме и арестованный бедолага, неслышно через потайную дверь проникал другой сотрудник НКВД/МГБ и стоя за спиной, ждал ответа вражины на поставленный вопрос. Если ответ был «неправильным» резиновая дубинка – шланг со свинцовой дробью внутри опускалась на темечко жертвы, которая соответственно тут же теряла сознание. В памяти её оставался только свет лампы да резкая вспышка в мозгу, похожая на салют. Голова, правда, потом болела, но на фоне 2—3 дневного сплошного недосыпа, допросы шли «каруселью», это не казалось странным.

Так продолжалось до тех пор, пока не достигался требуемый результат. Заявить жалобу в надзорные инстанции арестованный не мог, ибо не видел в закрытой комнате никого, кроме своего следователя.

Не удивляйтесь, надзирающие органы тогда ой, как строго следили за соблюдением соц. законности и ведомственных инструкций, нередко ведущий допрос сам мог превратиться в пособника мирового империализма. Люди за потёртыми рабочими столами в кабинетах известной на весь мир площади зачастую не успевали запоминать фамилии, имена и отчества коллег.

Чистки касались всех.

Нередко, задержанных «врагов народа» оставляли в покое на недели или даже месяцы. Были и такие, кого вообще не били и неожиданно отпускали.

От автора:

Специально для той публики, что считает сталинский период кровавой диктатурой и годами уничтожения и уничижения русской интеллигенции, генофонда нации и несут тому подобную ахинею с видом единственно правых и правдивых, спешу вас разочаровать. Железобетонная, а главное не политизированная статистика говорит также о том, что те беды несравнимо меньше постигших нас совсем недавно.

Согласно архивным данным известно – количество жертв политических репрессий при Сталине (1923—1953 гг.) чуть более 4 млн. человек, из них 799 455 приговорено к расстрелу – высшей мере социальной справедливости. Это при населении усреднено 165—175 млн. человек (собственно РСФСР – 107 млн.). Правда, не забудем о семьях! Всего по данным «Мемориала» с 1922 по 1953 гг. при Сталине было репрессировано менее 3,5% населения. Это при том, считали (ну не смогли …) отдельно – осуждённых, депортированных и раскулаченных (из них осуждённых менее половины), хотя одного и того же человека могли и раскулачить, и депортировать, и осудить. А послушаешь наши и западные СМИ, так репрессиям подверглось почти всё население СССР. Что на Руси во все времена делали с врунами и клеветниками? Правильно – били!!!

За годы Ельцинского либерального правления (1991—2000 гг.) численность населения в России со 148 млн. по данным переписи сократилась на 10 млн. человек.

Либеральный историк Борис Соколов посчитал, сколько людей погибло только за два года, 92-й и 93-й, от так называемых реформ Гайдара и Чубайса. На 150 тысяч больше, чем во время расстрелов в 1937—1938 гг.

В этой же связи только погибших во время чеченской войны – 80 тыс. человек (в основном мирных жителей), раненых – 240 тыс. Российская армия потеряла почти 25 тыс. человек.

Число осуждённых и посаженных только в 1991 г. за решётку россиян с 600 тыс. выросло до 1.200 млн. чел. в 2000 г. В СССР в 1990 г. в местах лишения свободы пребывали всего 470 тыс. советских граждан. По данным российских независимых экспертов с 1991 по 1999 гг. ежегодно в различных разборках между собой и в силу ряда других причин, ежегодно погибало около 32 тыс. бандитов.

Кстати в 2017 году по данным РИА Новости (Л. Жукова, 11.09.2017) в России в колониях отбывают наказание свыше шестисот тысяч человек. Около трёхсот тысяч россиян ежегодно выходят на свободу.

По уровню жизни Россия переместилась с 25 на 68 место. В 20 раз увеличилось количество бедных. В 48 раз выросла детская смертность от наркотиков. В 2,5 раза выросла смертность среди новорождённых.

Бюджет страны сократился в 13 раз. В 2 раза сократилось производство сельхозпродукции. В 2,3 раза упал выпуск машиностроительной продукции. В 5 раз сократился объем капиталовложений.

А вот какие страшные данные приводит российский демограф Владимир Тимаков —

Самым критическим был 1994 год. Он сравним по сверхсмертности с послевоенным 1946 годом. Вроде бы в 1946 люди реально от голода падали, а в 94-м голодных смертей не наблюдалось, но от общего ухудшения социально-экономического положения мы потеряли за этот год на 600 с лишним тысяч человек больше. Плюс – резкое падение рождаемости. Тут по сравнению с 80-ми потери за 90-е и «нулевые» составили 12 миллионов человек. Самый сильный спад по сравнению со стабильным прогнозом был в 1999 году: мы не досчитались 820 тысяч детей.

В итоге …: 12 миллионов неродившихся детей и 7 миллионов сверхсмертность. Каждый день наше население сокращалось больше, чем на 2 тысячи человек. Казалось бы, такие гигантские потери возможны только во время войны.

А в 90-е вымирание происходило в мирных условиях.

(Комсомольская правда, 26 сентября 2016, Елена КРИВЯКИНА @ElenaKrivyakina, интервью с – демографом Владимиром Тимаковым).

Ну как вам сравнение?

А сколько избито, физически и морально искалечено, разорено в те страшные годы ельцинского рывка к «светлому будущему капитализму» и до сих пор влачат жалкое существование. Россия тогда вышла на ПЕРВОЕ место в мире по абсолютной величине убыли населения, количеству убийств и самоубийств, числу разводов и количеству детей брошенных родителями, числу абортов и материнской смертности. Детские пивной алкоголизм, наркомания с токсикоманией, проституция и беспризорность по-хозяйски и надолго поселились на нашей земле.

Не оправдываю ни тех, ни других, просто не люблю, когда врут и считают за идиота несведущего.

Ещё одно замечание в этой связи, во всем должна быть мера, а наличие или масса хорошего и плохого должно строго соответствовать общей картине исторического события. Все знают, были на Руси и предатели, от сугубо литературных антигероев – сватьи с бабой Бабарихой, до реальных – генералов Власова, Жиленкова, Малышкина.

Но войну то мы выиграли благодаря патриотам, они составляли абсолютное большинство. Не вся РККА состояла из штрафбатов и заградотрядов и злобных смершевцев.

А утром совершенно разбитый и физически и морально, теми событиями короткой ночи, не выспавшийся Звездунов еле встал. Этому его состоянию, однако, способствовали не только и не столько осознание вины непомерной, но гематома на левой стороне разработанной Моней задницы, и жёсткое ложе «вертолёта» в камере. На этой узкой койке, из толстой фанеры намертво крепящейся днём к стене здоровенным болтом и гайкой с барашком в узкой камере без окон, проснулся под синим в полоску по краям одеялом предатель Евгений Звездунов.

Точнее был разбужен, ибо в конторе все происходило по воле и планам администрации, согласно давно установленным нормативам и правилам, но никак не прихоти подследственного элемента. В шесть тридцать утра, сорванный с койки – «вертолёта» кандидат на отсидку был наскоро ознакомлен с этими правилами, увесистой рукой справедливости дежурного надзирателя в темно синей форме. И только, после обязательных для всех задержанных, арестованных, подследственных и осуждённых, временно пребывающих в казённом доме – утреннего туалета, поверки и приёма пищи, оставлен был в покое.

Вот тут-то Звездунов скис по-настоящему.

Жидкая каша неизвестной консистенции с двумя кусками чёрствого белого хлеба, шайбой жёлтого масла, двумя кусочками сахара и бурым, без аромата и вообще запаха чаем, сделали лучше любого хитроумного приёма дознания своё дело.

Жить так не хотелось и мысли потекли в направлении поиска выхода. А выхода не было. Сволочь, то сволочь, но соображал, придётся отвечать за передачу некоторых материалов институтских исследований за бугор, исходя из того, что чекистам известно все или почти все.

Черт же его дёрнул тогда ввязаться в эту историю, но уж очень нужны были деньги, большие деньги, не деревянные. Сейчас, анализируя в печальных обстоятельствах факт своего грехопадения, он обнаружил, то о чем раньше только догадывался, скорее гоня от себя эти мысли. Как же ловко его развели и подставили любезные людишки, которых он недооценил по причине извечного ещё со времён физико-математической спецшколы пренебрежения к тем, кто не входил в когорту избранных.

На первом же допросе, понимая, что только полная откровенность может быть спасением. Была искра надежды на условный или что скорее, на минимальный – годика три срок, была. Шпион Звездунов на три часа без перерыва наговорил все обстоятельства преступной деятельности на иностранную разведку и своего искреннего и полного раскаяния в содеянном злодействе.

Следователя, при всем том, особо интересовали моменты, связанные с работами бывшего начальника его отдела Серова.

Поразило и весьма насторожило Звездунова то, что с виду туповатый следак однажды толи случайно, толи специально проговорился об экспертизе РАН по теме волновой симметрии перцептуального пространства Шрёдингера, над которой работал Александр до самого «сдвига по фазе», причём свободно оперировал разделом научных терминов. «Нет, не так он прост, этот гражданин майор, с этим надо теперь считаться».

Прошли уже больше двух недель многочасовых допросов, Звездунов мучился желудком. Его то донимал запор, то несло, как фанеру над Парижем, то мутило, организм отказывался принимать новую, непривычную пищу.

Не принимал его откровенность и следователь ФСБ, раз за разом, требующий рассказать о каком-то эпизоде или уточнить детали. Пришлось по пять-шесть раз терпеливо повторять одно и то же, постранично подписывая протокол. В промежутках ходил из угла в угол до «намордника», ещё удавалось читать (три книги, принесённые по его просьбе), больше в камере одиночке делать было нечего, свиданий до конца следствия он был лишён. Будут ли эти свидания в дальнейшем, он не знал, а спросить майора боялся.

В конце концов, и этот период, к радости Евгения Владимировича закончился. Его перевезли в другое место, где-то в ближнем Подмосковье, судя по времени переезда, окружающему ландшафту и архитектурному стилю близлежащих строений, которые он успел разглядеть.

Поместили в камеру, где уже находилось трое, настороженно встретивших подселенца, но без эксцессов и лишних вопросов. Ему вернули отобранную при аресте одежду.

До тела подследственного был допущен адвокат и материалы дела для изучения, вплоть до суда военного трибунала. И тут жизнь налаживалась, как на той картине Николая Ярошенко – Везде жизнь!

Его пассию Моню – Михаила дважды допросили для проформы и выпустили, ещё ранее, ибо не сомневались в непричастности честного педика к клану джеймсов бондов по причине тупости и бескомпромиссности молодого характера, правда, язык не поворачивался назвать Моню патриотом.

Дальнейшая судьба обоих мало, а точнее совершенно уже не интересовала следователя майора ФСБ Коротченко и его непосредственное руководство. В отличие от странной судьбы гражданина Серова, судя по всему человека неординарного, может быть даже гениального, ну как минимум-миниморум очень талантливого и несчастного, попавшего в беду не по своей воле, но чужому злому умыслу.

Весы в руках Фемиды вздрогнули, качнулись и пошли наклоняться в противоположную сторону, грозя скорой расплатой тем, кто ещё недавно (хотя как недавно – 5 лет спустя) пребывал в полной уверенности в своей безнаказанности.

Глубокое отчаяние, правда, вызывал тот факт, что качнули чашу весов в сторону справедливости и запустили механизм мести пальцы, отнюдь не принадлежащие Системе.