Текст книги "Шолохов. Незаконный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sholohov-nezakonnyy-266341.jpg)
Автор книги: Захар Прилепин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 17 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
20 января 1918 года под Глубокой Мелехов, как и Ермаков, виделся с Подтёлковым.
21 января оба участвуют в бою против отряда Чернецова, оба ранены – Мелехов под станицей Лихая, Ермаков под станицей Глубокая.
29 января Мелехов по ранению приезжает домой в Татарский, где остаётся до конца зимы. Ермаков в этот же день по ранению приезжает домой в Базки. В марте избирается атаманом станицы Вёшенской.
11 мая 1918 года тот и другой присутствуют при казни Подтёлкова и его казаков.
12 марта 1919 года начинается Вёшенское восстание. Мелехов назначается командиром Вёшенского полка, который разворачивается в 1-ю повстанческую дивизию. Ермаков в тот же день назначается командиром сотни, затем командует Вёшенским повстанческим полком, а затем 1-й повстанческой дивизией.
25 марта 1920 года Мелехов, отступая от красных, прибыл с однополчанами в Новороссийск и уже там сдался в плен красным. Ермаков, отступая в сторону Новороссийска, попал в плен к красным.
Мелехов поступил на службу в Красную армию. В составе 1-й Конной армии Будённого участвовал в войне с поляками, был награждён лично Будённым, командовал эскадроном. Вернувшийся по ранению в Татарский ординарец Мелехова Прохор Зыков рассказывает Аксинье: «Вместе с ним в Новороссийском поступили в Конную армию товарища Будённого, в Четырнадцатую дивизию. Принял наш Григорий Пантелевич сотню, то бишь эскадрон, я, конешно, при нём состою, и пошли походным порядком под Киев.
Ну, девка, и дали мы чертей этим белым-полякам! Шли туда, Григорий Пантелевич и говорит: “Немцев рубил, на всяких там австрияках палаш пробовал, неужли у поляков черепки крепше? Сдаётся мне, их легше рубить, чем своих – русских, как ты думаешь?” – и подмигивает мне, оскаляется. Переменился он, как в Красную Армию заступил, весёлый из себя стал, гладкий, как мерин… Говорит, буду служить до тех пор, пока прошлые грехи замолю. Это он проделает – дурачье дело нехитрое… Возле одного местечка повёл он нас в атаку. На моих глазах четырёх ихних уланов срубил. Он же, проклятый, левша сызмальства, вот он и доставал их с обеих сторон… После боя сам Будённый перед строем с ним ручкался, и благодарность эскадрону и ему была».
Ермаков тоже поступил на службу в Красную армию. В составе 1-й Конной армии Будённого, участвовал в войне с поляками, был награждён лично Будённым, командовал полком. Шолохов позже записал о Ермакове: «Тов. Будённый помнил его по 1-й Конной Армии и отзывался о нём, как об отличном рубаке, равном по силе удара шашкой Оке Городовикову». То есть многие годы спустя Шолохов спросил при встрече у Будённого: а запомнил ли он такого-то? Запомнил.
Ермаков своей судьбой словно бы выстроил сюжетную канву «Тихого Дона» в части военных действий и боевых перепутий главного героя.
Шолохов признавался литературоведу Прийме, что тогда же, после первых, до самой ночи посиделок с Ермаковым, придумал несколько глав уже для третьей книги «Тихого Дона». Но первая книга ещё не складывалась – ведь у Ермакова не было Аксиньи. Её надо было найти.
У Ермакова была своя семейная жизнь и своя любовная история. Жена у него, – как и Наталья у Григория, – умерла; дочку Пелагею, выйдя из тюрьмы, он забрал у родни и воспитывал сам. Пелагея Ермакова рассказывала литературоведу Виктору Гуре про отца: «Была у него в Вёшках казачка, красавица, говорят. Не видела я её. А ей, видно, хотелось на меня поглядеть, просила отца ненароком прислать. Он было и записку написал, велел отнести. Бросила я записку за сундук, упёрлась, твержу своё: “Не пойду!” – “И в кого ты уродилась такая?” – спросил он. “В тебя вся, – ответила. – В кого же мне быть”. Так и не пошла».
Здесь мы видим признаки истинной страсти – неизвестная нам женщина из Вёшенской так любила Харлампия, что хотела понравиться его взрослой дочери. Надеялась на совместную с Ермаковым жизнь и желала преломить предубеждение дочери против неё. Возможно, роман их начался ещё тогда, когда жива была ермаковская жена. Отсюда жёсткое неприятие дочерью этой женщины.
Может, там что-то такое было, о чём никто и не узнает никогда – а Шолохов знал?
Переехав в станицу Вёшенскую, неужели там он не нашёл подругу Ермакова? Не выспросил у неё – как всё у них было?..
За несколько лет до Отечественной войны молодой, на 11 лет моложе Шолохова, писатель Анатолий Калинин – тоже из казаков, будущий автор знаменитого романа «Цыган», – приехав в Вёшенскую, пошёл с утра на рынок, и бабушка, продававшая молоко, в разговоре вдруг призналась:
– Григорий Мелехов – мой племянник. Только его фамилия была Ермаков. А Михаил всё распознал про него и пропечатал. Всё до капельки.
* * *
Наговорившись с Ермаковым в Базках, Шолохов поехал в Букановскую, к жене и дочке.
Зародившаяся книга росла, как плод, обретая силу, цвет, кровоток.
В Букановской, чтоб спокойно работать, он снова снял летнюю пристройку у кузнеца Долгова. Тесть, разглядывая очередную, привезённую из Москвы стопку газет и журналов с рассказами зятя, заметно потеплел.
– Ты не иначе как Пушкиным сделаться хочешь? – не без казацкой иронии выспрашивал Пётр Громославский за обедом.
– Может, и так, – спокойно отвечал Шолохов.
Благодарил за угощение – и к себе.
Многое уже было собрано для книги, но завязки не хватало.
Накидав ещё главу, другую – возвращался к рассказам.
– Аксинья – это вы? – годы спустя не раз и не два будут спрашивать у Марии Петровны.
Она отвечала:
– Аксиний ведь много, знают их в хуторах. Не я. Но, когда молодая была, колечки волос на шее – помните? Завитки – как у меня.
Завитки уже были, запах был, очарование, голос – а судьба не находилась.
И однажды Шолохов совершит немыслимое.
Прежде никто из русских классиков не решался на то, чтоб взять на растопку женского образа – материнскую судьбу. Шолохов сделает это. Возьмёт за основу страстного женского характера – не жену, не иных своих подруг, не соседских баб – а мать. Со всей кромешной путаницей её мужчин, страстей, похороненных детей, и вместе с тем – с её стойкостью, верностью, женственностью.
День, когда Шолохов поймёт, что иного выбора нет, – и материнской судьбой сцепит, соединит воедино все кровавые распри минувших лет, – мы не знаем. Но этот день был.
Возможно, поначалу он сам удивился и даже напугался: разве можно так? А что сказал бы отец? А как сама мать посмотрит? Но, прожив с этой мыслью день, или неделю, или месяц, осознает: он прав. Мать всё поймёт. Потому что за каждой строкой, написанной сыном, будет только любовь.
Именно материнский образ, положенный в основание романа, и стал, кажется, залогом того воистину христианского мирооправдания и человекопонимания, явленного Шолоховым. Потому что перед матерью оступиться было нельзя.
Много позже, когда режиссёр Сергей Герасимов снимал «Тихий Дон», местные жители нашептали Элине Быстрицкой, игравшей Аксинью: твоя героиня наверняка ещё жива, спроси у Шолохова, он скажет, что это за баба-то.
Она и спросила.
Шолохов полюбовался на красавицу-актрису. Вообразим себе монолог, какой он мог бы произнести:
– В общем так, дочка, смотри, до того как меня родить, мать моя, Анастасия Даниловна, сошлась с молодым барином, наподобие Листницкого в романе, в той усадьбе, под названием Ясеновка, где служила в холопках, – хотя и с отцом она зналась уже. Забеременела от барина, и её поскорей выдали замуж за старого атаманца Степана. Атаманец её бил, наподобие как бил Степан Астахов Аксинью. И она, похоронив ребёнка, сбежала от него обратно в Ясеновку, в помещичий дом… Казачку, сбежавшую от мужа, я описал потом в рассказе «Двухмужняя» – это как бы мосток от образа матери к образу Аксиньи. Они обе в этом рассказе смыкаются, соединяются, две эти беспутные судьбы – Аксиньи и Анастасии Даниловны. Заметь ещё: Аксинья просит после измены прощения у Григория на развилке Чукаринской и Кружилинской дорог, «возле бурой степной часовни». Это, дочка, как раз неподалёку от Ясеновки, где всё с моей матерью и приключилось. Поехали, свожу тебя туда, я там иногда бываю. Присяду у часовенки, выкурю трубочку – и дальше еду. Одному Господу Богу я намекнул с этой часовенкой на подоплёку судьбы Аксиньи – никто больше не знает. Он и ты ещё теперь…
Наконец Шолохов сказал:
– Глупенькая! Я выдумал Аксинью.
* * *
Первое название романа было «Донщина».
Начав осмыслять Корниловский мятеж и метания казачества в 1917 году, Шолохов неизбежно подходил к фигуре Подтёлкова, а оттуда прямая дорога лежала к Вёшенскому восстанию.
Ещё в 1920-е на встречах с читателями Шолохов рассказывал: поначалу он думал, что это будут две разные книги – роман про Корнилова и повесть про Подтёлкова. В июле он съездил в хутор Пономарёв, где казнили Подтёлкова, Кривошлыкова и весь их отряд. Пономарёв располагался в сорока километрах к югу от Каргинской. Снял там комнатку и начал собирать материал. Переговорил со множеством людей. В очередной раз казаки безбоязненно шли на разговор, открывая такие подробности, о которых лет десять спустя уже смолчали бы.
Заехав в Букановскую, на второй неделе августа, через Михайловку, Шолохов вернулся в Москву. Снова поселившись у Кудашёва, сдал в печать второй сборник рассказов – «Лазоревая степь». Издательство «Новая Москва», тираж – 5000. В сборник изначально вошло 11 вещей: «Лазоревая степь», «Чужая кровь», «Нахалёнок», «Смертный враг», «Калоши», «Путь-дороженька», «Продкомиссар», «Илюха», «Кривая стёжка», «Чревоточина», «Семейный человек». Уже шла вёрстка, когда Шолохов добавил в книжку ещё один, с пылу с жару готовый рассказ – «Батраки».
Состояние хронического безденежья преодолевалось пока крайне медленно. С бесконечными поездками, работой над романом, рождением ребёнка забот и расходов прибавилось, а деньги поступали куда медленней. Одновременно с подготовкой книги «Лазоревая степь» Шолохов решил сдать в Госиздат – главное государственное издательство, – другой, из девяти вещей, сборник под названием «О Колчаке, крапиве и прочем». Казус состоял в том, что восемь из девяти рассказов сборника были проданы уже в издательство «Новая Москва» и лишь один, заглавный, рассказ – «О Колчаке, крапиве и прочем» – не входил в «Лазоревую степь». Шолохов, видимо, решил, что главное – получить гонорар, вернее даже два гонорара, а дальше как пойдёт.
В те дни ему предложили работу – должность помощника заведующего литературно-художественным отделом двух объединённых журналов. Хоть в сентябре выходи и принимай дела: будешь, Михаил Александрович, на жалованье, как честный советский служащий.
Но, несмотря на все тяготы, Шолохов твёрдо решает: нет. Никакой службы. О чём прямо жене сообщает: «…тогда надо проститься с писательством вообще и с романом в частности!»
И она его не осудила. Мужу – виднее.
Откуда всё-таки в нём – мужчине 21 года от роду – была эта самоуверенность?
* * *
В конце лета на него снизошло откровение.
1917 год воистину разрубил историю России, это небывалая дата, но… Никто ж толком не знает, кто такие эти самые казаки. Разве что на открытках их видел обычный русский человек – даже если он книжки читал.
Надо начинать с довоенной поры!
Взять и описать казачью станицу, где он, приписанный к казачьему сословию, рос. Поместить в книгу шолоховских соседей, каргинскую мельницу и хуторскую церковь, запомнившиеся навек песни, свадьбы, похороны. Пусть из этой, политой донскими дождями почвы, растёт роман, куда вместится всё: материнские встречи и разлуки, военная судьба Харлампия Ермакова, дом Лёвочкина, купеческие хоромы Шолоховых и Моховых, работники с отцовской мельницы, бессчётное количество прожитого, услышанного, подсмотренного, – и Лавр Корнилов, и Подтёлков с Кривошлыковым, и белые генералы в станице Вёшенской, и, конечно же, Фомин.
Только надо сдвинуть эту тяжеленную крышку с памяти – и освободить себя. И выпорхнут на свет божий духи и населят мир своими голосами.
А главным героем станет – наконец явилось это имя! – Мелехов Григорий Пантелеевич, в котором на ермаковский костяк будет наращена мятущаяся шолоховская душа – его собственная.
«…и до весны я чёрту рога сломаю», – пишет Шолохов жене.
Он осознал тему.
И чтобы всё получилось, мало было взять гонорар с Госиздата, хоть это и подсудное, между прочим, было дело – Шолохов три таких гонорара выцыганил бы в том сентябре.
Потому что такой роман на кону.
И название вдруг явилось: «Тихий Дон».
В октябре 1926 года Шолоховы переезжают в Вёшенскую. Если уж писать главную книгу – то здесь. Сюда род Шолоховых явился, и тут их место силы.
Сняли две комнаты в казачьем курене: в одной дочка с женой, в другой – рабочий кабинет. Оставив Корнилова в 1917 году, он решил начать повествование с мая 1912-го – с дня своего рождения. В том мае ему исполнилось семь лет – в этом возрасте закладываются первые психологически осознанные воспоминания. Отвёл себе полгода, чтоб закончить первую книгу.
На первой странице рукописи романа «Тихий Дон» стоят две даты: «Вёшенская 6-го ноября 1926» и тут же другая: «8.XI». 6-го не смог начать – что-то отвлекло. 7-го праздновал 9-ю годовщину революции. И 8-го, наконец, приступил. В тот день написал чуть больше одной страницы. 9 ноября – сразу четыре. 10 ноября – фрагмент, как Аксинья провожает Степана Астахова. 11 ноября начал главу про рыбалку и закончил её на следующий день.
Пробился ручеёк сквозь толщу земную. Заиграла на солнце чистейшая влага.
* * *
Анастасия Даниловна, пока её сын обживался в станице Вёшенской, оставалась в Каргинской. Собирая на новый дом деньги, прежний свой курень Шолоховы продали. Мать сняла комнату в саманной хате в центре станицы, неподалёку от Петра Михайловича Шолохова. Сын делал всё, что мог, чтоб приблизить переезд матери: неустанно, по 12 часов в сутки работал над романом.
Подлог с книжкой рассказов, проданной в два издательства, вскрылся уже в новом, 1927 году. До Шолохова такие шутки в постоянном режиме устраивал с Госиздатом только Сергей Есенин, продавая одни и те же стихи в два, а то и в три издательства сразу. Но он всё-таки был советской поэтической звездой, любимцем читателей и партийного руководства – а тут у нас кто?
Нет, Шолохов точно знал, кто он такой, однако в управлении Госиздата не все могли быть столь прозорливы. Погружённый с головою в роман и вновь оставшийся без средств, Шолохов снова обратился в Госиздат. Но не с извинениями, а требуя доплатить ему оставшиеся 30 % аванса. В конце концов ответ ему написал есенинский приятель – большевик со стажем, участник Гражданской, писатель и чекист Александр Игнатьевич Тарасов-Родионов.
Он был максимально корректен:
«Дорогой товарищ.
Я ознакомился с вашей перепиской с Госиздатом и поражён вашими претензиями. Вы предложили Госиздату 9 ваших рассказов <…> После этого вдруг оказалось, что рассказы эти, проданные вами Гизу, одновременно проданы вами и издательству “Новая Москва” <…> Больших стараний стоило мне убедить заведующего лит-худ. отдела Гиза т. Бескина не отказываться вследствие этого от издания вашей книжечки, а примириться с этим вопиющим нарушением с вашей стороны обычных издательских правил <…> Гиз издал вашу книжечку, ограничившись помещением в неё <…> только четырёх рассказов из принятых 5-ти. И за эти 4 рассказа деньги вам уплачены сполна».
Зиму Шолохов с женой и дочкой провёл на подножном, что называется, корму, зато работа шла яростно и неумолимо.
В январе 1927 года, 20-го числа, в очередной раз был арестован Харлампий Ермаков. Дочь его, Пелагея Харлампиевна, уже после Отечественной, рассказывала: «Ушёл в гости и не вернулся домой. Говорят, его кто-то из базковцев встретил в Миллерове, вели под ружьём… Вот и всё».
Шолохов наверняка об этом узнал. Теперь его работа была ещё и своеобразным свидетельством в пользу того человека, что поделился с Шолоховым самым сокровенным – своей судьбой.
К февралю он вчерне завершает первые две части первой книги «Тихого Дона»: от рыбалки Григория и Пантелея Прокофьевича, начала любви с Аксиньей, свадьбы с Натальей – до ухода Гришки и Аксиньи к Листницким, и призыва братьев Мелеховых на фронт. В ту зиму в голове его сложится воедино весь замысел романа целиком.
Шолохов расписал для себя план буквально по главам, что, в сущности, объяснимо. Две трети первого тома уже были готовы. Том второй, про 1917 год и Корнилова, он вчерне написал годом ранее. События, которые ему предстояло описать дальше, были ему известны и в целом понятны: Вёшенское восстание, на территории которого он с родителями жил, невольно став свидетелем основных событий той поры, а следом – бунт Фомина, опять же коснувшийся шолоховской семьи напрямую.
3 февраля Шолохов напишет сотруднику издательства «Новая Москва» Павлу Посвянскому: «Ты спрашиваешь о романе, думаю, что создашь безошибочное представление о ходе моей работы, если учтёшь то, что в течение 3 м[еся]цев изворачивался я, как уж под вилами, в поисках займов и прочих бюджетно-паскудных делах. Сейчас у меня в окончат[ельной] обработке три первых части (не думай, что это – “плод” 3-х– месячной работы…), как окончу и перепечатаю – вышлю тебе. Ты будешь исподволь знакомиться с вещью, а об условиях поговорим после. Хочу поставить тебя в известность, что окончу не раньше осени…»
Редакционному работнику Алексею Стасевичу, с которым работал ещё над выпуском книги «Лазоревая степь», Шолохов писал 3 мая того же года о не изменившихся за три месяца планах: «…относительно романа: я надеюсь окончить его к осени (октябрь – ноябрь)».
И далее: «Кратко о романе: зовётся “Тихий Дон”. Размер 40 (приблизительно) печ<атных> листов. Частей 9. Эпоха 1912–1922 гг.».
Частей окажется восемь, однако тома будет не три, как думал Шолохов поначалу, а четыре. И печатных листов не 40, а 90. В два с лишним раза больше!
Ни к какому ноябрю роман он, конечно же, не закончит.
Шолохов и предположить не мог, что работа над книгой растянется ещё на 14 лет.
* * *
Весной 1927 года он дописывает последние из ранних своих рассказов – «Один язык», «Мягкотелый» и «Ветер». Все три будут опубликованы уже после выхода сборников «Донские рассказы» и «Лазоревая степь», в книжку «О Колчаке, крапиве и прочем» тоже не попадут – и потому останутся как бы вне основного свода шолоховских сочинений. Увлечённый «Тихим Доном», а затем «Поднятой целиной», он вовсе о них забудет.
Между тем, рассказ «Один язык» – где идёт солдатское повествование от первого лица о событиях Первой мировой, – демонстрирует тот самый, характерный для Шолохова, подкреплённый аномальной памятью безупречный слух на живую речь. Помещённый в «Тихий Дон», этот рассказ органично растворился бы в нём. Впрочем, тот же, что и в рассказе, сюжет – братание русских и австрийцев – имеется, но в иной подаче, в тексте романа. Судя по всему, перед нами два варианта осмысления одной тронувшей Шолохова истории, услышанной им от кого-то из участников тех событий.
В рассказе «Мягкотелый» рассматривается нравственная, характерная для тех лет коллизия – сдать ли органам брата, служившего в белогвардейской контрразведке. Рассказ предвещает сюжет романа Леонида Леонова «Дорога на океан», который появится почти десятилетие спустя. Характерно, что у Шолохова действие рассказа происходит в поезде и основная часть событий в леоновском романе также происходит на железной дороге.
И, наконец, «Ветер» – один из самых беспощадных шолоховских рассказов вообще. Здесь повествование также ведётся от первого лица. Безногий казак Харитон Турилин впускает переночевать заблудившегося учителя Головина, едущего с преподавательского съезда. Памятуя об учительском опыте Шолохова, стоит предположить автобиографическую подоплёку этой встречи. Делясь воспоминаниями о своей жизни, Харитон рассказывает про последнее отступление казаков к Чёрному морю – описанные им сцены напоминают страницы «Тихого Дона», посвящённые бегству от красных семейства Мелеховых. Но главная сюжетная часть рассказа касается возвращения Харитона Турилина домой, где, лишённый женского внимания, он молит о женском снисхождении родную сестру Пелагею и, не добившись взаимности, насилует её. Здесь мы вспоминаем постыдную страсть Митьки Коршунова к собственной сестре Наталье.
Таким образом, два из трёх рассказов, написанных в разгар работы над «Тихим Доном», являют собой своеобразное эхо романных сюжетов, которые Шолохов прокручивал в голове, примеряясь к ним.
Рассказ «Один язык» будет опубликован 24 мая 1927 года в «Комсомольской правде», «Мягкотелый» – в альманахе «Молодая гвардия» за тот год, а «Ветер» – в «Молодом ленинце» за 4 июня.
Выдавший за два с половиной года 26 рассказов и одну повесть, Шолохов вдруг остановится и долгие годы в малой прозаической форме работать не будет. Публикация следующего его рассказа – «Судьба человека» состоится 30 лет спустя.
Ранняя проза Шолохова охватывает почти тот же временной отрезок, что и «Тихий Дон»: Первая мировая, Гражданская, события на Дону начала 1920-х. Он прошёл этот путь, выхватывая события фрагментарно, и теперь решился на новый круг – но уже с эпическим, всеохватным замахом.
* * *
Получив деньги за новые рассказы и вторую часть гонорара за книжку «Лазоревая степь», присовокупив средства с продажи каргинского дома, забравшись в долги и всё равно не выплатив полной суммы до конца, Шолоховы наконец перебрались в новый свой дом. Трёхкомнатный с низами и подворьем – соседний с тем куренем, где последнее время снимали жильё с женой и дочкой. Начали жить, выплачивая мало-помалу долги продавцам.
Одна комната – его кабинет, где из мебели были: стол, стул, кровать и этажерка с книгами. Вторая – столовая. И третья – спальня. За окнами двор и баз. На базу – конюшня (у молодых Шолоховых была слепая на один глаз лошадь), сарай, курятник, свинарник, рубленый амбар. У самого Дона стояла на приколе собственная лодка.
Работая над первой книгой романа, Шолохов обрёл полноценное хозяйство, которое далеко не всегда было у отца с матерью – зато было у Мелеховых. И жизнь, которой он начал жить с лета 1927-го, была вполне себе мелеховской: покос, уход за скотиной, рыбалка, заботы то с крышей, то с плетнём.
Никакой прислуги у Шолоховых не имелось, в те годы это было уже (и ещё) не принято. Основная работа досталась Анастасии Даниловне, давно уже умевшей делать всё, – но без мужика даже самая лучшая баба подворье не удержит, – и Михаила Александровича нет-нет да и отрывали от романа. Иные навыки молодому хозяину пришлось если не заново приобретать, то восстанавливать по детской памяти, – но он справился.
Шолохов написал в новом доме третью, финальную часть первой книги романа – вплоть до приезда Мелехова с фронта, когда, вернувшись к Листницким, он узнаёт от конюха про измену Аксиньи. Исхлестав плетью молодого барина, Григорий уходит в Татарский в родительский курень к законной жене Наталье и своему хозяйству.
Шолоховский баз появился к месту и ко времени: когда у тебя за окном ровно то же самое, что и в романе, – пишется легче и точней.
* * *
15 июня 1927 года Харлампий Ермаков был расстрелян без суда по личному распоряжению заместителя председателя ОГПУ и фактического его главы Генриха Ягоды.
В деле Ермакова фигурирует жуткий факт: «Лично зарубил 18 пленных матросов». Это не в бою пристрелить кого-нибудь. Он бессудно и страшно казнил людей. Свершённый Ермаковым кровавый самосуд подтвердили восемь свидетелей. Кроме того, в деле сказано, что, проживая в станице Вёшенской, Ермаков «вёл систематическую агитацию против советской власти, группировал вокруг себя казачество и выражал открытое недовольство Соввластью и компартией».
В разгар работы над романом случилась смерть, пожалуй, главного из прототипов Григория Мелехова, а также отдельного самостоятельного персонажа. Душа Ермакова полетела вслед книге, наполняя её сразу и мукой, и мощью.
Порой кажется, что, если б Ермакова не расстреляли – оставалась бы хоть какая-то надежда, что финал «Тихого Дона» получится иным. Может, не было бы этого мелеховского гона навстречу неизбежной смерти?
Со дня смерти Ермакова Шолохов чувствовал себя безусловно должным ему: за рассказанную судьбу, сразу давшую роману остов, за нерусские глаза с выпуклыми белками, за явленный во всей полноте яростный казачий характер. Должным так же, как и братьям Дроздовым. Как и прочим своим героям, вошедшим в роман под своими или чуть изменёнными именами. Как всем павшим, рассеянным, ушедшим на чужбину навсегда.
Зная о расстреле и о казни матросов, Шолохов всё равно дал в своём романе заклятого врага Советской власти Харлампия Ермакова как героя яркого, впечатляющего, поразительного по силе и харизме. Не побоялся, что цензор ткнёт пальцем и спросит: а кто это у вас такой? Не остепенил себя, представив, что будет, если книгу прочитает Генрих Ягода – с его, ничуть не хуже шолоховской, памятью. Тем более что единоличное убийство 18 матросов – случай далеко не рядовой даже в кромешных битвах Гражданской войны.
Мог же Шолохов изменить фамилию «Ермаков» на, скажем, «Ермолаев» – и все вопросы к нему сразу снялись бы.
Но нет.
Будто уверенный, что о содержании его книги узнают не только здесь, на земле, он взял и замолвил за лихого и безжалостного казачьего командира слово перед вечностью. Чтобы там, на небесах, его ни с кем не перепутали. Чтоб на Страшном суде, глядя на тяжкую его судьбу, вдруг вспомнили: «Ермаков? За тебя тут просил один…»
И, наконец, главное: принимая Советскую власть, Шолохов всё равно видел именно Ермакова своей роднёй по крови и по духу.
Быть может, в том была шолоховская трагедия. Но в том таилась и невероятная сила его.
Шолохов видел мир – сложно.
* * *
С отдельными главами первой книги Шолохов приедет в Москву ещё в июне. Хроническое безденежье побуждало к срочному поиску издателя.
Литератор Николай Стальский, – родился в Харькове, учился в Воронеже, на два года старше Шолохова, – вспоминал: «В квартире Кудашёва <…> состоялась одна из первых читок первой части романа. Он всех захватил и взволновал. Такого никто из нас ещё никогда не слыхал».
Другой шолоховский знакомый той поры, Михаил Величко: «Шолохов, изредка попыхивая трубкой, читал нам первую книгу романа прямо с рукописи, написанной на листах линованной бумаги чётким, аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Мы слушали, очарованные родниковой свежестью языка, картинами и событиями, которые развертывались в повествовании.
Далеко за полночь, чуть осипший от долгого чтения, автор донской эпопеи прокашливался и, поглядывая на нас, спрашивал:
– Ну как, хлопцы?
Высказывались мы восторженно, примерно в том же духе, как это выражено в письме Кудашёва, посланном рязанскому писателю Василию Ряховскому ещё до выхода в свет первой книги “Тихого Дона” и до появления рецензий на неё: “Шолохов должен цвести. Вещь его очень хвалят, и, по-моему, эта вещь большой значимости. Так что, моё мнение, ‘Тихий Дон’ будет звездой в нашей литературе”».
Шолохов заранее выбрал себе издательство «Московский рабочий» – оно поглотило «Новую Москву», где он издавался прежде. Там одобрили идею и ждали роман. Но первые восхищённые читатели романа навели автора на мысль, что «Московский рабочий» – не предел мечтаний.
Писатель Николай Тришин, – 1899 года рождения, учился в Богучарской гимназии, – вспоминает, что они с Кудашёвым надоумили Шолохова отнести роман в Госиздат. Конечно, после истории с книжкой «О Колчаке, крапиве и прочем» на Шолохова там смотрели с опасением, но, как говорится, кто старое помянет…
В конце июня часть романа ушла на читку и в Госиздат тоже. Шолохов торговал сразу с двумя лавками, выбирая себе лучшую цену: купеческая кровь!
Помимо книжной публикации требовалась журнальная: она удваивала и количество читателей, и доход.
Сходил в «Октябрь», передал несколько готовых глав.
Вернулся домой, в Вёшенскую – дописывал, правил, вычитывал.
Печатную машинку на тот момент ещё не приобрёл, поэтому носил главы машинистке в станичную вёшенскую администрацию. 22 июля написал в издательство «Московский рабочий»: «С высылкой первых частей романа запаздываю, потому что держит проклятая машинистка <…> Дама, которая управляет сией машиной, работает весьма медленно и я, по всей вероятности, пока она кончит печатать роман, успею написать другой. Серьёзно, раньше средины августа прислать не могу, т. к. перепечатано только 2 ч<асти>. Надеюсь, потерпите и не станете “выражаться” за невыполнение обещания».
* * *
В конце августа Шолохов снова был в Москве. Сначала поспешил в Госиздат: что там скажут.
Огорчили его несказанно.
Тришин пишет: «Михаил Александрович явился оттуда обескураженный. С надменной улыбкой, похохатывая, докладывает:
– Не проходит! Замахали руками, как черти на ладан: “Восхваление казачества! Идеализация казачьего быта!” И всё в этом роде. Куда ещё тащить?»
Присутствия духа он не терял, однако надежды его были совсем иными: он гонорара ждал – семья снова сидела без копейки.
Зная Шолохова, можно предположить, до каких степеней безденежья дошли они, раз он – по предложению всё того же Тришина – согласился пойти на работу: заведующим литературным отделом «Журнала крестьянской молодёжи».
И вот он ежедневно в редакции на Воздвиженке.
Жаловался в письме Марусёнку: «…сил не хватит сидеть с утра до 7 вечера на службе, читая десятки бездарных рукописей, а затем до 2–3 ночи – работать над романом с опустошённой головой…»
Тришин: «Примерно числа 20 сентября М. А. Шолохов забегает ко мне в редакцию:
– Уволишь? Думаю опять в Вёшки до новых журавлей!..»
Проработал он меньше месяца.
О причине своего решения честно сообщал жене: «Чувствую, что сил не хватит делать сразу два больших дела – писать роман и ежедневно в течение 7 ч[асов] делать адскую работу, смотреть всякую чушь, которую сотнями шлют со всех концов Союза».
Тришин: «Отставка, хоть и не слишком охотно, принимается. Мы погуляли потом по Москве. Шагая по Тверской мимо поднявшегося ввысь здания Центрального телеграфа, Шолохов, улыбаясь, заметил:
– В прошлом году в моём Огарёвом только фундамент был, а теперь, глянь, какая махина выросла!
– Вроде тебя, – говорю, – в прошлом году ещё и фундамента не было, а сегодня роман готов. Растёшь быстрее этого телеграфа!
– Ох, далеко моему роману до крыши! Ведь только первый этаж сделан, а вдруг разнесут!»
Опасения его были небезосновательны: в начавший складываться советский канон роман его никак не умещался.
Впрочем, тенденции в Советской России второй половины 1920-х наблюдались самые разные: было принято решение о публикации мемуаров белых генералов – успели выйти воспоминания Деникина и ряда других деятелей добровольческого движения.
Надо было успеть заскочить в образовавшийся зазор.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?