Читать книгу "Спасти Цоя"

– Это вы про «Битву народов», что ли? – встрял в разговор Шульц, почуяв родную стихию, – если что, имейте в виду, Наполеон под Лейпцигом не сдался, а потерпел сокрушительное поражение.

– Правильно говоришь, Шульц, – поддержал приятеля я, в чем-чем, а в наполеоновских войнах, как и в рок-музыке, я – бесспорный дока. – Наполеону там намяли бока четыре союзных армии – России, Австрии, Пруссии и Швеции. Дело было в октябре 1813 года.

– Ого, да вы, как я вижу – историки!.. И откуда вы только такие умные взялись?

– Известно откуда – из Нарвы, – снова соврал я, – и мы в натуре учимся на историческом факультете.

– Я так и предположил, – Катковский, к счастью, не стал допытываться, где именно мы получаем исторические знания, а то бы, думаю, вышла бы неувязка. – Вот что, историки, поехали теперь ко мне домой. Думаю, это единственное правильное решение.

Мы сели в трамвай под номером «1» и махнули на левый берег, поехали на самую окраину Риги, через мост, который внешне хоть и не шибко отличался от того моста, который мне был хорошо знаком и во времени Шульца назывался Октябрьским, а потом переименован в Каменный, но все же был другой – Августовский, как представил его Катковский, объяснив, что назван так в честь августовского Дня Сплоченной Европы и построенный немцами аккурат к десятилетию окончания Второй мировой войны, то есть получалось, что в 1954 году.

Трамвай был практически пустым и мы, не таясь, смогли поговорить, заняв два двойных сидения в самом хвосте вагона. Было, было о чем поговорить трем молодым людям и прежде всего, само собой, о рок-музыке – о чем же еще? Когда я вытащил из рюкзака фирменные глянцевые конверты с американским «волосатым» роком – The Grateful Dead, Creedence Clearwater Revival, Grand Funk Railroad и Steppenwolf, Катковский прямо потерял дар речи. О британском роке, которого вообще в природе не существовало в силу произошедших социально-политических свершений, случившихся в альтернативном мире, ясно, ни гу-гу. Я и Шульца по-тихому предупредил, чтобы не заикался про свой обожаемый ELP. Так что британские пластинки, лежавшие в рюкзаке, так там и остались, чтобы не спалиться.

Катковский меня поразил – при кажущейся тотальной информационной голодухе – он много кого и чего знал, и это была настоящая музыка! К примеру, он был просто помешан на Steppenwolf, и я сходу подарил ему альбом Dunhill с целой россыпью рок-хитов. Поначалу Катковский отказался его принимать, но мы настояли, и он, в конце концов, немного поломавшись, сдался, твердо заявив, что остальные альбомы покупает оптом по рыночной цене – все, кроме The Grateful Dead, музыку которой он не любит, считая ее чересчур эклектичной, но зато знает, кто ее у меня оторвет, как говорится, с руками и ногами – деньги при нем, кстати, имелись, вот так мы наконец-то и разжились необходимым кэшем – рейхсмарками. Такая удача – кто бы мог представить! Катковский был на седьмом небе от счастья и только повторял: «Откуда, откуда только такое богатство?» Пришлось опять соврать, сказал, мол, знакомые иностранные моряки из-за океана контрабандой доставили. А что тут еще скажешь, если американский рок-н-ролл, официально объявлен Министерством пропаганды Третьего рейха (в рамках пресловутой борьбы против «вырождения искусства») музыкой низшей расы, фактически находится под запретом. В европейских магазинах грампластинок его днем с огнем не сыскать, ну, разве на подпольных толчках можно купить втридорога у «жучков», но за это, если поймают, можно схлопотать тюремный срок.

И тут на радостях я не удержался, чтобы малость не проэкзаменовать Катковского, попросил его пролить свет на название его любимой группы, мол, знает ли он, откуда оно взялось? Конечно, ответил тот – дело не обошлось без одноименного романа Германа Гессе. Кстати, запрещенного в Третьем рейхе, как и сотни, тысячи других книг. Поэтому, в отличие, от меня роман «Степной волк» не смог прочитать, но очень мечтает. Когда-нибудь, сказал, это случится. И откуда он про все это узнал? Оказалось, из музыкальных программ «Голоса Америки», они дважды по будням вечером в понедельник и в среду передавали на коротких волнах получасовые «Концерт Поп-музыки № 2» и «Концерт Поп-музыки № 1» – именно в такой последовательности. Поймать их волну, конечно, сложно – «Голос» нещадно глушится, но за пределами города все же можно, так что Катковский старался не пропускать ни одной программы, записывая на магнитофон либо вечером, либо утром, когда идет повтор.

Применительно к Steppenwolf оставался один пикантный вопрос. Дело в том, что ее харизматичный лидер вокалист Джон Кей, по праву называемый американской рок-легендой, на самом деле никакой не Джон, а Йоахим – чистокровный немец, родившийся в Тильзите в апреле 1944 года. В пять лет с матерью перебрался из Восточной Германии, оккупированной советскими войсками, в Западную, где подростком, слушая радио янки, вещавшее для американских оккупационных войск, познакомился с новой модной музыкой. Его кумирами стали черные звезды рок-н-ролла – Литл Ричард и Чак Берри. Неизлечимо заболев роком в четырнадцать лет, эмигрировал в Канаду, а затем в США – так Steppenwolf «прописался» в Лос-Анджелесе. Все эта история хорошо мне известна, она случилась в реальном времени, а что произошло с Йоахимом и его группой в альтернативном? Ведь Steppenwolf, как ни странно, здесь существует? Катковский основательно нас просветил. Выяснилось, что и тут, наслушавшись «Голоса Америки», в четырнадцать лет Джон Кей сбежал из опостылевшей Германии. Помог заграничный моряк, числившийся на канадском сухогрузе простым палубным матросом, конечно, не бескорыстно, за приличную мзду, пришлось тогда Йоахиму расстаться с дорогими сердцу семейными реликвиями. После удавшегося побега все пошло, как и должно было идти.

Прошу прощения за столь пространный рассказ, но он помогает разобраться в событиях культурной жизни, так называемого, Тысячелетнего рейха, которому на тот момент исполнился всего лишь сорок один год.

Заболтавшись, Катковский проворонил нужную остановку, и мы выскочили только на следующей – напротив сиротливо стоявшего двухэтажного здания довольно унылого вида, оказавшегося местным кинотеатром с тускло освещенным входом и рекламными тумбами у стены. Там слонялся кое-какой народец, раздумывающий, потратить или нет свои денежки этим поздним вечером – наступало время последнего сеанса.

– «Дзинтарпилс» – единственный кинотеатр в нашем захолустном краю, один зал на двести пятьдесят человек с жесткими креслами, буфета нет, – представил Катковский местный очаг культуры и коротко добавил, – в переводе на русский означает «янтарный дворец».

– По-моему, больше смахивает на армейскую казарму, – мрачно буркнул я.

– Согласен – вид неказистый, но фильмы порой крутят хорошие, вот, кстати, сейчас здесь идет, как, впрочем, и по всей Риге, новая немецкая комедия «Трое на снегу». Говорят, очень веселая картина. Смотрели?

В ответ мы с Шульцем отрицательно мотнули головами.

– Если соберетесь, лучше сходите в «Сплендид Палас» – самый шикарный кинотеатр в Риге. Это в самом центре, рядом с садом Верманес. Правда, там билеты значительно дороже.

Шульц только многозначительно хмыкнул, и я тут же пихнул его в бок локтем, мол, лучше помалкивай, дурень! Катковский, ясное дело, ничего не заметил и бодро продолжил:

– Ладно, историки, потопали назад… Да не переживайте – это рядом, идти пять минут. Будете спать в дровяном сарае. Как «прынцы»! Там у меня двухспальная кровать с периной, большое ватное одеяло имеется… ребята знакомые из Даугавпилса дрыхли три ночи подряд… в конце марта… по ночам еще сильно морозило, но ничего – живы остались. Правда, спали в зимних шапках, так что не переживайте, если что, и шапками вас укомплектую… Удобства, правда, на улице, в смысле, в саду, чтобы по надобности в дом не идти, а то всех перебудите. Да к тому же мы входные двери на ночь закрываем. А в саду, кстати, яблок – видимо – невидимо…

Вдохновленные перспективой скорого отдыха мы дружно зашагали, через трамвайные пути перешли на противоположную сторону улицы Слокас, вымощенную булыжниками. Скупые фонари освещали изредка попадавшиеся флаги на домах, не то, что в центре… Миновали какую-то улицу, поднимавшуюся в горку, и вскоре уже свернули на другую, больше напоминавшую проулок в сельской местности, чем городскую улицу – она была грунтовой, поросшей по обочине очень высокой осокой. Похоже, ее никогда не косили. Справа и слева за невысокими заборчиками и огородами стояли одно или двухэтажные домики, по большей части деревянные. Одним словом, натуральная глухомань, на которую и настраивал нас Катковский. Да, что там ни говори, тихое местечко, главное, спокойное – ни одного шуцмана здесь не повстречаешь. А нам как раз такое и нужно, если вдруг приспичит, залечь на самое дно – образно выражаясь.

Катковский открыл скрипучую калитку, приглашая войти. Было темно, как у черта за пазухой. Ближайший к нам уличный фонарь, понуро качавшийся на ветру из стороны в сторону, висел под ржавым жестяным козырьком на высоком деревянном столбе, похоже, освещал исключительно самого себя. К счастью, из-за тучи вышла луна, осветив пейзаж с одноэтажным каменным домом, опоясанным со всех сторон яблоневым садом с посеребренной листвой, картина, скажу я вам, оказалась исключительно живописной: яблони с отяжелевшими от созревших плодов ветками низко кланялись нам. Прав был Катковский, прав – яблок в этом году уродилось тьма тьмущая – он тут же сорвал несколько и протянул нам с Шульцем. Мы дружно хрустнули и пошли гуськом за Катковским по дорожке вдоль дома. Время было позднее, в окнах – ни огонька, все спали. Кроме Катковского с матерью, в доме жила многодетная латышская семья. Про них он сказал, что все они работяги – пашут с утра до ночи, и вполне себе приличные люди. А завтра поутру они отправятся в гости к родственникам в провинцию… Вход с высоким крыльцом, сложенным из кирпича, располагался с торца дома. Но мы прошли мимо него, поскольку нам для ночлега предназначался дровяной сарай. Он находился на самом краю заднего двора, подпирая своей стеной довольно высокий – только в этом месте – дощатый забор. По другую сторону вплотную к забору прилепился соседский «тезка», запертый на висячий замок.

Катковский щелкнул выключателем, вспыхнула желтым светом тусклая лампочка, подвешенная под плоской крышей. В сарае стояла кровать, занимавшая три четверти пространства, и была просто загляденье – широкая, где запросто могли уместиться три человека.

– Сейчас соображу что-нибудь пожрать, – сказал Катковский и тут же исчез, а мы с Шульцем, сбросив с плеч рюкзаки, с блаженством рухнули на кровать.

Катковский вернулся так быстро, что мы даже толком не успели между собой обменяться впечатлениями и обсудить дальнейшие действия. Еды он притащил много, похоже, хватал все, что под руку попадалось – полную кастрюлю остывшей вареной картошки (лично мне больше по вкусу холодная, нежели горячая), а также он приволок черный хлеб, сыр, ветчину и свежих огурцов. Все припасы громоздились в большой плетеной корзине вперемешку со стаканами, тарелками, вилками и большим хозяйственным ножом. Вес немалый, как только ручка у корзины не обломилась… Из кармана брюк – к восторгу Шульца – многообещающе торчало узкое горлышко поллитровки. Надо полагать, шнапса. Ну, а чего же еще? Надо ж по русской традиции обмыть неожиданную встречу и знакомство – алкаши проклятые!

Катковский проворно вытащил откуда-то из-под кровати большой лист толстой фанеры, по-хозяйски водрузил его на кровать поверх одеяла, привычно устроив незатейливый столик. Я, конечно, настроился вовсе не брать в рот ни капли вражеской водки – по мне так настоящей отравы, но эти двое собутыльников так на меня насели: «давай-давай, разливай, выпьем за знакомство», и все такое прочее, что пришлось отступить от принципов. На свою голову, черт бы их побрал!

Надо заметить, что шнапс вмиг развязал язык Катковского, его понесло на откровения, он оказался на удивление открытым парнем, хотя окружающая обстановка требовала как раз совсем другого – секретности, он же по сути был подпольщиком. Подпольщиком-одиночкой, не связанным с организованным подпольем, которого, возможно, и не было в Риге, действуя исключительно по собственной инициативе на свой страх и риск. Думаю, мы с Шульцем в самом деле располагали к доверию, и уже после второго стакана, слегка захмелев, он стал клясться в вечной дружбе и любви. И много чего интересного рассказал про себя и свою семью, которая оказалась весьма не типичной для рижских реалий.

Катковский был на два года старше нас, работал монтировщиком сцены в национальной Опере. Его отец был из так называемых «фольксдойче» и, как я уже упоминал, с достаточно распространенной среди немцев фамилией, которую сын хоть и носил по паспорту, но предпочитал представляться другой, отнюдь не немецкой. Отца он знал исключительно по рассказам матери, да еще по старым фоткам из семейного альбома. В 1940-м году, уже будучи совершеннолетним, тот совершенно непатриотично отказался репатриировать вместе с родителями по зову фюрера в нацистскую Германию. (Из-за любви к девушке польского происхождения, обрусевшей сироте, воспитанной русской семьей.) Таких как он, оставшихся в Прибалтике было более тридцати тысяч. Потом, уже во время немецкой оккупации, был призван в Вермахт на восточный фронт, воевал пехотинцем под Сталинградом в 6-й армии Паулюса, к тому времени ставшего фельдмаршалом, и в декабре 1942 года, как раз перед самым Рождеством, ликвидируя последние очаги сопротивления русских в городе, был тяжело ранен разорвавшейся миной. Стояли трескучие морозы, а санитары подобрали его не сразу, потому он сильно обморозился – немчура воевала без валенок в простых сапогах, набитых газетами. Одну ногу ампутировали… Вернулся в Ригу калекой, женился на девушке, верно дожидавшейся возлюбленного. Носил протез, причинявший массу неудобств и страданий. Несмотря на увечья и болезни, старался оставаться полноценным человеком, добросовестно зарабатывая на кусок хлеба для семьи. Увлекаясь с детства радиоделом, устроился на радиотехнический завод, расположенный неподалеку от дома. Был счастлив в браке, но двух первых детей не уберег: девочка и мальчик умерли в младенчестве. Младшего сына не дождался – за месяц до его появления на свет, умер после долгой тяжелой болезни от увечий, полученных на фронте.

Мы с удивлением узнали, что Катковский – еще и рок-музыкант: он барабанил в группе, игравшую инструментальную рок-музыку, адаптированную под классику, и делая ставку на переработку классических произведений Баха и Вагнера, ну, и других известных классических немецких композиторов, потому группа и называлась Walküre («Валькирия»). В банде, кроме Катковского, играли еще три музыканта – клавишник, трубач и бас-гитарист, все с последнего курса консерватории, ребята молодые, амбициозные, которым стало тесно в рамках академического искусства, вот и понесло их в экспериментальное поле – сплавлять рок с классикой. У них уже было несколько концертных ангажементов, включая несколько в «Дзинтарпилсе» и даже один в «Сплендид Паласе» – пусть короткие, всего по пятнадцать минут перед показом фильмов, зато оплаченные администрацией кинотеатров. Маячил и выпуск дебютного миньона, в творческом багаже имелись профессионально сделанные студийные записи. Крепко поддавший Шульц посоветовал Катковскому обратить внимание на фортепианный цикл Модеста Мусоргского «Картинки с выставки», таивший, по словам пьяненького Шульца, бездну бесценного материала для их группы, просто кладезь будущих интерпретаций. Ничего другого в этот вечер я и не ожидал услышать от своего друга, благо, про ELP не проговорился. Впрочем, реакция Катковского мне была понятна:

– Интерпретировать Мусоргского, со всем моим к нему уважением, в наше время – непатриотично, с таким материалом нас не выпустят на сцену.

Составом группы, выбором репертуара и исполнением исключительно инструментальной музыки Walküre мне сходу напомнила голландскую группу Ekseption, ставшую известной в Европе в начале 70 – как раз на ниве интерпретации классического материала. Но это было в реальном времени, а как с этим обстоят дела в альтернативном? Я поинтересовался у Катковского, говорит ли ему о чем-нибудь название Ekseption?

– В первый раз слышу, – ответил он, – такой группы не знаю. Говоришь – голландская, а почему в таком случае название у нее английское, а не голландское, не говоря уже про немецкое?

Хороший вопрос… Да, действительно, почему? – но ответить, как нужно, по понятным причинам, я не мог, если она – группа Ekseption – и есть здесь в природе, то явно существует под другой «вывеской» и играет, возможно, совсем другую музыку, поэтому я в ответ только пожал плечами.

Уловив в моем вопросе подтекст, связанный с возможными музыкальными влияниями, оказавшими воздействие на их выбранный стиль, Катковский заметил, что в качестве ориентира они вполне сознательно предпочли американскую группу Renaissance.

– Американскую? Ты ничего не путаешь? – изумился я, поскольку еще от отца был наслышан об одноименной английской рок-группе, а мой папа был музыкальным энциклопедистом, отлично разбирался практически во всех стилях и направлениях рок-музыки, но особенно по душе ему был так называемый прог или прогрессивный рок, поэтому он и звучал у нас дома, наверное, чаще других – King Crimson, ELP, Pink Floyd и, конечно, Renaissance с голландским Ekseption, которые справедливости ради, стоит признать, были не столь известны, как другие их более именитые собратья по стилю.

– Американская, американская, не сомневайся, она – из Нью-Йорка, – подтвердил Катковский, – слышал ее в одной из программ «Голоса Америки», известна тем, что все ее участники – с консерваторским образованием и являются детьми выходцев из Англии, в самом начале Второй мировой войны эмигрировавших в Америку. Как и мы, они играют исключительно инструментальную музыку.

«Господи, а куда же подевался божественно чистый женский вокал, эта визитная карточка английского “Ренессанса”? – мне только и оставалось про себя подивиться, – что, опять очередной футуристический выверт? и чего только не случится в этом перевернутом с ног на голову времени, в которое мы попали, просто с ума сойти можно!»

…Попойка, естественно, не закончилось одной бутылкой; Катков-ский посреди ночи сбегал за другой, – куда он там бегал, на какой «пьяный» угол, не знаю, но точно – не домой, его не было где-то с полчаса, а, может, и больше, не помню, точно, за временем не следил, уже пребывая в легкой прострации, перед глазами уже круги плыли, я начал икать, помню только, что Шульц весь извелся, начал чертыхаться, что выпивку не несут, им-то что двоим, для них это дело привычное, а вот мне пришлось туго, утром едва концы не отдал. Но забегать вперед не буду…

Хоть той ночью мы много и говорили о музыке, но для нас с Шульцем была важна тема, связанная с повседневной жизнью молодого рижанина в новой обстановке. Коснулись мы и чисто исторических вопросов, узнали много нового и интересного. К примеру, почему вместо Памятника Свободы в сердце Риги стоит монумент, воздвигнутый в честь епископа Альберта? Оказалось, что немцы не простили латышским националистам непродолжительного, но ожесточенного сопротивления, которое «лесные братья» вели несколько лет после окончания войны. Костяк партизанских отрядов составили бывшие офицеры армии буржуазной Латвии и демобилизованные эсэсовцы из Латышского легиона, не согласные с тем, что Гитлер отказался предоставлять национальный суверенитет Латвии, как ожидалось здесь многими. Семь лет после окончания войны «лесные братья» бродили с хутора на хутор, наводя ужас на крестьян, жгли дома гитлеровских приспешников, безжалостно расправляясь и с самими немцами; акты возмездия успешно проводились даже в Риге. Мятежников возглавил некто Янсонс. Как только Катковский произнес знакомую нам с Шульцем фамилию – мы оба, хоть и поддатые были, но сразу навострили уши.

– Кто, кто? – пьяно переспросил я, не к месту громко икнув, вышло смешно.

– Янсонс. Мартиньш Янсонс, – ответил Катковский и шутливо заметил, – этому историку больше не наливать.

Наверное, однофамилец, подумал я. Трудно было себе представить геноссе Янсонса, этого сортирного проныру, беспощадно поливающим из «шмайсера» смертоносным свинцом немецких карателей, прочесывающих леса во время облав на латышских партизан. Еще сложнее – несломленным героем с петлей на шее где-нибудь на Ратушной площади перед толпой насильно согнанных соплеменников. Нет, точно – не он. Просто – однофамилец, однако, странное совпадение.

В конечном итоге, благодаря предательству одного из подпольщиков этот Мартиньш Янсонс был схвачен гестапо, осужден и прилюдно повешен, националистическое подполье в Риге разгромлено, «лесные братья» поголовно уничтожены, а Памятник Свободы, называемый латышами между собой «Милда», как символ свободы и независимости нации, уничтожен – взорван. На его месте через несколько лет соорудили монумент, посвященный верному сыну Фатерланда епископу Альберту, основоположнику немецкого города Риги.

Я уже был не в состоянии участвовать в пьяных разглагольствованиях товарищей, в глазах давно троилось, к горлу все настойчивей подступал тошнотворный комок, мысли от меня постоянно ускользали, кроме одной – «эти алкаши меня до добра не доведут…» Но вот что интересно, временами до моего сознания долетали обрывки фраз, непонятно как врезаясь в память: «…мумия всех соперников уничтожил еще двадцать лет назад…» «…слышал небось, что в Сибири построена тьма новых городов у русских?..» «… ты в Крыму был? – вот где райское место!..» «…про Курчатова, отца советской атомной бомбы, не в курсе?..» «…а Гагарина знаешь?..» «… в мире теперь четыре атомных державы – Германия, Япония, Советский Союз и Америка…» «…коммунистический Вьетнам уж который год дает прикурить япошкам…» «…а у мумии как не было, так и нет преемника…» И снова про мумию: «…мумия… Мумия… МУМИЯ!!!» Сдалась им эта мумия! Товарищ по их милости концы отдает, а они: мумия… мумия!

Они бы и дальше так балагурили до самого утра, если б меня вдруг не вырвало, да не фонтаном, а водопадом, хотя я долго и стойко боролся с неотвратимо подступающей дурнотой. Мой организм напрочь отказался принимать неприятельский шнапс, и чтобы отключиться, мне хватило, смешно сказать, всего каких-то полстакана этого пойла. Я же говорил, что совершенно не принимаю крепких напитков, но как дурак продолжал сидеть на кровати… Меня вырвало прямо на Шульца, вот так я с ним и поквитался, но, конечно, это получилось не нарочно, но как говорится, долг платежом красен, Катковский, кстати, тоже попал под раздачу.

Все сразу вскочили, будто ошпаренные кипятком, заорали на меня дурными голосами, но мне уж все «до лампочки» было – только б выбраться из сарая да глотнуть свежего воздуха, и я, хоть и с опозданием, все-таки смог выйти самостоятельно – лучше сказать, выползти из сарая, – пошатываясь, по стеночке, по стеночке, держась за нее, родную, и уж там, на лужайке, меня вывернуло по полной программе, после чего я удовлетворенно завалился в душистую мягкую траву.

День второй

Пробуждение было кошмарным – в голове стучала тысяча отбойных молотков. Меня продолжало мутить. В горле было сухо, как в какой-нибудь Сахаре. Жутко хотелось пить. Наверное, все отдал бы за стакан прохладной воды. С некоторым удивлением обнаружил себя лежащим поперек кровати. Рядом со мной на фанере стояло отхожее ведро… Наполовину полное или наполовину пустое? Непонятно… Спросить было не у кого…

Доковыляв на непослушных ногах до отворенной двери сарая, увидел под одной из яблонь, сидящих за деревянным столом Катков-ского и Шульца, судя по их довольным мордам, уже опохмелившихся, как ни в чем не бывало, они пили чай с бутербродами и слушали радио – на столе стоял транзисторный радиоприемник с выдвинутой вверх серебристой антенной.

– Доброе утро, историк, – приветствовал меня Катковский, – присоединяйся, давай позавтракаем, – кивком головы он указал на вторую деревянную скамью.

Я с отвращением скривил лицо – при виде съестного к горлу моментально подступил тошнотворный комок.

– Тогда, может, опохмелишься? Сразу человеком станешь. Мы специально для тебя чуток оставили, – предложил Шульц, доставая из-под стола почти опорожненную бутылку, на донышке которой еще плескался шнапс, грамм сто или сто пятьдесят. Призыв опохмелиться ускорил рвотный рефлекс, я судорожно зажал рот руками и, очертя голову, бросился за сарай в густые заросли травы.

Оклемался я только спустя некоторое время благодаря свежему холодному молоку, оперативно доставленному Катковским из ближайшей продуктовой лавки. «Вот верное средство, чтобы вновь обрести человеческий облик», – авторитетно отрапортовал он, вручая мне две ледяные бутылки. Я сходу взялся за активную детоксикацию своего организма, пострадавшего от непривычного возлияния. Правда, первая бутылка пошла мне явно не впрок – желудок тут же извергал выпитое молоко обратно, но уже в виде… творога, как на молокоперерабатывающем заводе, ей-богу! Но начиная со второй дело пошло на лад, и я с каждым новым глотком действительно начал обретать утраченный было человеческий облик.

Сам «лекарь» Катковский вскоре отбыл на работу – вечером в рижской опере давали «Лоэнгрина», ожидалось посещение спектакля фюрером. Власти постарались подгадать с выбором культурной программы, чтобы Гитлер остался доволен, здесь, как и везде в мире, знали, с каким почитанием фюрер относится к творчеству Вагнера.

Пока я продолжал оттягиваться молоком, в городе происходили важные события: Гитлер, прибывший в Ригу ночным авиарейсом из Берлина, на набережной принимал военный парад. Затем в сопровождении нацистской свиты торжественно возложил цветы к монументу архиепископа Альберта, а потом в присутствии лучших представителей немецкой общины Риги отобедал в парадном зале Большой Гильдии, где за обедом произнес программную речь о том, что Рига – исконно немецкий город и после этого готовился следовать на презентацию двухтомника «Майн Кампф»… Шульц приволок в сарай транзисторный приемник, и мы вместе слушали новости о передвижениях фюрера по городу. На другой частоте транслировался прямой репортаж из переполненного зеваками центрального книжного магазина на бульваре Адольфа Гитлера. Публика там томилась в ожидании именитого автора, уже второй час радиоведущий с пафосным упоением преподносил грядущее событие не иначе как эпохальное, поскольку книга «Майн Кампф» доселе в двух томах ранее не издавалась, и навязчиво зазывал слушателей поспешить на презентацию. Однако фюрер не появлялся, и поэтому в затянувшейся паузе в радиоэфире грянул бравурный марш «Хорст Вессель», официальный гимн национал-социалистов. И тут Шульц не выдержал и, смачно сплюнув, вырубил приемник:

– Осточертел мне этот нацистский базар!

Немного помолчав, спросил:

– Ну, что делать будем, чувак?

– А давай-ка махнем в кино, – неожиданно даже для самого себя предложил я на радостях, что рвотные позывы прекратились, и хоть еще ощущал слабость и чуть-чуть побаливал затылок, в целом я уже ожил.

– Почему нет? – бодро откликнулся Шульц.

Мы уже вышли из калитки, когда он решительно заявил:

– Знаешь, чувак, пойдем не в здешний псевдоянтарный дворец, – он, понятное дело, имел в виду затрапезный «Дзинтарпилс», – а в «Ригу»… или, как там теперь кличут самый лучший рижский кинотеатр?

– «Сплендид Палас», – подсказал я.

– Точно. «Сплендид Палас». Скажу, не кривя душой, что прежнее название – «Рига» – для меня родней, привычней и точно – благозвучнее, в мое время он звался так, как надо было тогда… Если б ты только знал, чувак, сколько раз я там перебывал мальчишкой, – понесло Шульца на воспоминания, – «Верная рука – друг индейцев» или «Виннету вождь апачей»… Слышал про такие фильмы? Раз по сто их смотрел; для тебя, думаю, эти вычурные названия – пустой звук?

– Ну отчего же, – возразил я.

– Что, неужто видел их?

– Обожаю кино про индейцев.

Подобных признаний Шульц не ожидал от меня, и когда я ему рассказал, что посмотрел с десяток кинокартин из цикла о Виннету – всего их было снято западногерманскими кинематографистами, кажется, шестнадцать – он и совсем обалдел. Досужие кинокритики эти фильмы особо не жаловали, брезгливо обзывая их шницель-вестернами, но подростки от них были в полном восторге.

– Где ты их видел, чувак?.. в каком кинотеатре? повторного показа? – только и промямлил Шульц. Сам он, к слову, мог похвастать только четырьмя названиями фильмов из той серии, и которые, по его словам, произвели настоящий фурор в советском прокате.

– На «видике», – не задумываясь, небрежно обронил я.

– На каком таком ВИДИКЕ? – опешил Шульц.

Пришлось мне опять просвещать его на тему неминуемого торжества технического прогресса, рассказать о грядущем в скором времени – само собой, его времени – перевороте в области домашнего кинопросмотра, когда бытовые видеомагнитофоны станут вполне обыденной вещью, вроде обычного электрочайника, о том, что тогда «видиком» обзаведется сам Шульц; рассказал я и о моем дяде – настоящем синефиле, собирателе кинофильмов в разных жанрах, счастливом обладателе фильмотеки в две тысячи наименований.

– Сколько-сколько их у твоего дядьки? – Шульц был явно впечатлен. – Чувак, это ж сколько фильмов надо крутить в день, чтобы их всех за год пересмотреть?

– Думаю… не меньше шести.

Шульц только присвистнул.

А я в свою очередь уже не вслух, а про себя – это было глубоко личное – вспомнил добрым словом своего дядюшку. Ведь это именно он шесть лет тому назад таким нетривиальным способом – нашим совместным просмотром фильмов о благородном вожде Виннету – пытался вылечить мою сиротскую душу от невозвратимой утери родителей. По сути этими картинами он и спас меня тогда. Чем еще они оказались полезными? – по мудрому совету дяди я их смотрел без русского перевода – так и выучил немецкий. И знал его лучше всех в классе. Конечно, поначалу Виннету, вещающий с экрана на немецком, выглядел чудно – да, это было нечто! Наверное, почти то же самое, что киношный Гитлер, толкующий … по-украински, никак не меньше.

Тогда же дядя подарил мне и знаменитую трилогию о благородном вожде апачей, послужившую литературной основой для западногерманских «евровестернов». Уверен на все сто – именно в двенадцать лет и надо читать подобные книги! Карла Мая, автора книжного цикла о Виннету, самого популярного писателя, когда-либо писавшего на немецком языке, у нас только начали издавать, и надо признать, со столетним опозданием, если не считать, конечно, дореволюционных публикаций. В Советском Союзе Мая не жаловали, более того, напрочь игнорировали, поскольку тот, как считалось, имел клеймо «литературного любимчика фюрера».