Читать книгу "Спасти Цоя"

Так пролетел июль. Прошел и август. Наступила осень. В начале октября, когда гнездовавшиеся в этих местах утки и другие перелетные птицы стали собираться на юг, а золотисто-багровая листва на деревьях, поднимавшихся за чертой города превратила близлежащий лес в живописную картину из пурпура и золота, в харчевне Альфреда появились двое неизвестных мне людей. Судя по строгому черному облачению, а также янтарным четкам, размеренно перебираемым пальцами, они принадлежали к сану священнослужителей, каких именно – орденских или монастырских, я поначалу не распознал. Один, старый согбенный седой старикан, явно многое испытавший в жизни, с лицом изборожденными глубокими морщинами, напоминавшим печеное яблоко, второй – вполне еще молодой мужчина, с гладкой чистой, кожей на лице, стройный и красивый со светлыми короткими волосами, пока не тронутыми серебром начинающегося дряхления. Забегая вперед скажу, что появление того, что помоложе, вскоре кардинальным образом изменит мою тамошнюю жизнь и даже даст призрачный шанс на возвращение… Правда об этом я тогда совершенно не догадывался, расторопно их обслуживая. В те дни я был на подхвате у Альфреда: оба его служки захворали – вот напасть! – занемогли, жалуясь на колики в животах, пронесло их основательно. Альфред отправил их за крепостную стену подальше на природу – нечего, мол, тут в харчевне справлять нужду в отхожее ведро, портить воздух, мол, клиентов в харчевне распугаете. Что они съели, не знаю, только из-за них мне порядочно прибавилось работы.

Не стану раскрывать карты и сразу представлять двух клириков, зашедших пропустить по стаканчику вина, немного потяну время, еще поинтригую вас, сделав отступление. А поскольку я – историк, и мои познания жаждут выхода, прошу вас набраться терпения и узнать о том, что происходило в Ливонии в двадцатые годы XIII столетия, в самую середку которых я влетел, тогда весь ход событий, происходивших со мною в дальнейшем станет понятным. Подчеркну, что мне повезло хоть в одном, а именно – оказаться в Риге 1225 года. Не годом раньше и не годом позже, а именно – в 1225 году, когда после непрерывных опустошающих войн пришел долгожданный мир, и для Ливонии наступило успокоение. Трудно предугадать, что стало б со мной, если бы вышло по-другому… Может остался бы там навсегда…

О событиях тех лет подробно можно узнать из «Хроники» Генриха. К двадцатому году XIII века или, говоря иначе, более точно – к двадцать второму году епископства Альберта немецкая экспансия в Ливонии достигла значительных успехов – давным-давно окрестили все языческое правобережье Даугавы с проживающими там племенами ливов, леттов и селов. Крестоносцы подчинили и окрестили жителей почти всей территории Эстонии, за исключением острова Эзеля, что в Балтийском море. Произошло это за достаточно короткий срок – всего лишь за одно поколение.

Во второй половине 1222 года обстановка резко изменилась, поскольку началось великое эстонское восстание. Немецкую власть смели повсеместно – захваченных в плен католических священников принесли в жертву языческим богам, немецких купцов и крестоносцев зверски убили или взяли в заложники во всех эстонских замках, где они стояли гарнизонами, немногим из них посчастливилось добраться живыми до Риги и поведать в подробностях о постигших их бедах. Вскоре до епископа Альберта дошли тревожные слухи о том, что взбунтовавшиеся эсты предложили русским из Новгорода и Пскова объединиться в совместной борьбе с немцами. Он прекрасно понимал, чем чреват подобный военно-политический союз между русскими и эстами – он грозил самому существованию немецких завоевателей в Прибалтике. Перед общей угрозой давнишние соперники – рижский епископ и Орден меченосцев – вынуждены были примириться и объединиться, как, впрочем, бывало и прежде. Орден поневоле уступил епископу в вопросе принадлежности эстонских областей. По договору, заключенному между двумя сторонами в самом начале 1223 года, Эстония – настоящее яблоко раздора между рижским епископом, Орденом меченосцев и датским королем – поделили на три части, из коих одна досталась епископу рижскому Альберту, другая – эстонскому епископу Германну, родному брату Альберта, и третья – Ордену. Датчане в этом разделе остались как бы не у дел в связи с совпавшим по времени немецким пленением их короля Вальдемара II, однако смогли сохранить за собой власть над Ревелем и еще парой-тройкой эстонских замков.

Соединив все силы, немцы весьма оперативно – еще до прихода в Эстонию большого русского войска – подавили отчаянное сопротивление восставших. Дружины эстов были разбиты при реке Имере, что на границе с Ливонией, их хорошо укрепленный замок Феллин и крепость на реке Пале тоже были взяты и сожжены крестоносцами. В том же 1223 году русские, явившись по зову эстов с двадцатитысячным войском, овладели важнейшими крепостями Эстонии – Дорпатом, известным у нас как Юрьев и Оденпэ, называемым по-русски Медвежьей Головой. Затем вместо нанесения молниеносного кинжального удара в самое сердце Ливонии, то есть стремительного похода на Ригу, русские дружины почему-то отправились на север по направлению к Ревелю, владению датского короля Вальдемара II и долго – аж четыре недели – но без всякой пользы для себя осаждали на своем пути замок датских крестоносцев Линданизэ. С этого момента стратегическая инициатива русскими в войне с немцами была безвозвратно упущена, а их войску после неудачной осады датского замка и последовавшего за ним основательного разорения эстонской области Гервен вскоре пришлось уйти восвояси назад в Русь.

Всю первую половину 1224 года шла жестокая борьба вокруг Дорпата, опорного пункта русских в Эстонии, где князем был Вячко, злейший враг немецких крестоносцев. Немцы не могли ему простить безжалостное истребление братьев-рыцарей в Кукенойсе, где он княжил шестнадцатью годами ранее, и рассчитывали на то, что Вячко пленят и повесят в назидание русским на высоком суку. Однако подобным планам не суждено было сбыться – Вячко героически погиб при обороне города, до самого конца бесстрашно сражаясь со своими дружинниками, так и не дождавшись обещанной помощи из Новгорода. Падение Дорпата в августе того же года окончательно решило дело в пользу немцев. Эсты покорились, и новые владетели Эстонии – два епископа и Орден вступили в свои права.

Период относительного мира в Ливонии, следующий за упомянутыми выше событиями, был отмечен приездом папского легата, епископа Вильгельма Моденского, который должен был, с одной стороны, информировать римскую курию об общем положении дел в Ливонии, в ту пору мало кому известной стране, а с другой – уладить остающиеся территориальные разногласия между датчанами и немцами, а также между рижским епископом и Орденом. Случилось это как раз за два месяца до того, как я очутился в Риге, то есть – в мае 1225 года. Но папского легата в городе в июле уже не было – почти все лето он совершал ознакомительный объезд Ливонии, инспектировал северо-восточные области. Тем не менее, многие из рижан продолжали вспоминать подробности и незабываемые впечатления, полученные от майской встречи с ним и его многочисленной свитой, а также большим числом сопровождавших рыцарей-пилигримов, которые по указу папы римского прибыли из Тевтонии на войну с язычниками – представляете себе, как мало тогда происходило событий, если визит папского легата продолжали смаковать многие месяцы.

И я хорошо помню один из немногих теплых и солнечных августовских дней, когда рижане, заранее предупрежденные гонцом, вышли за городские ворота, чтобы вновь отдать дань уважения легату и его свите, прибывших из Торейды. Как написано в «Хронике», с великой радостью горожане встретили высокое лицо и затем проводили его с должными почестями в город – все радовались вокруг как дети и в очередной раз славили Господа Бога за то, что после многих бедствий и горьких войн вновь наступил долгожданный мир.

Впрочем, в Риге после этого легат апостольского престола Вильгельм Моденский пробыл совсем недолго, но надо отдать ему должное – он зря времени не терял, умудрившись принять за короткий промежуток времени великое множество послов из окрестных стран, включая языческую Семигалию и православные Псков и Новгород, в которых так же прознали о приезде в Ливонию столь важной персоны. Все вокруг только и болтали, что о величии Риги и Ордена… Все – и русские, и эсты, и литвины с семигалами – хотели дружбы и мира с Ригой после показательной бойни, учиненной немцами в Дерпте год тому назад, устрашив тем самым весь окружающий мир, потому и прислали отовсюду своих послов.

В сентябре, пожелав увидеть и других новообращенных Ливонии, легат со свитой убыл на корабле вверх по течению Даугавы знакомиться с прочими бывшими языческими областями. Как и летом в новой поездке легата его сопровождал ливонский клирик, приставленный к нему самим Альбертом для исполнения обязанностей советника и толмача. На сей раз им стал другой, хоть и сносно владевший языками местных народов и хорошо знавший местные обычаи, но все равно не такой высокообразованный и эрудированный, как первый. Вильгельм Моденский был удручен заменой, но другого варианта у рижского епископа не было. Дело в том, что Альберт загорелся идеей написать подробную историю покорения немцами языческой Ливонии – год за годом. С прибытием в Ригу папского легата у него появлялся удобный случай представить римской курии через ее посланца подробный отчет о ходе колонизации Ливонии, разумеется, в выгодном для себя свете, дабы ввести в курс царящих в колонии дел и римскую курию, и самого легата, чтобы тот, будучи в Риге, принял решение в спорных вопросах, наиболее благоприятное для епископа. И кому как не Генриху Ливонскому, этому ходячему кладезю светочи, епископ мог доверить исполнение столь важной миссии – ему ведь было известно, что Генрих давно вел дневник о событиях, происходивших в Ливонии, в которых он лично принимал участие или слышал о произошедшем от других очевидцев.

Я прислушивался к разговору клириков, которые те вели вполголоса; в ожидании жаркого они прихлебывали пиво из увесистых кружек. Как я понял, в представлении епископа дело оставалось за малым: соединить черновые записи воедино, обобщив весь полученный опыт искоренения язычества в Прибалтике, дабы родилась на свет божий нетленная «Хроника Ливонии», повествующая о перипетиях завоевания немецкими крестоносцами земли Святой Девы Марии. Одним из посетителей, был не кто иной, как Генрих Ливонский, точнее говоря Генрих из Леттии, как он сам себя назовет в будущем историографическом труде, а второй – его неразлучный и верный друг – старик Алебранд, священник и католический миссионер, реальное историческое лицо, описанное Генрихом на страницах «Хроники». Сугубо конфиденциальный разговор, само собой, собеседники вели на латыни, поскольку беседа не предназначалась для посторонних ушей. Тут и выяснилось, что латынь-то я выучил неплохо и почти все понял, в том числе, что они завернули в харчевню Альфреда по особому случаю – Алебранду исполнилось шестьдесят, и я оказался невольным очевидцем юбилейного торжества. Но, судя по всему, невеселые посиделки вряд ли можно было назвать праздничным застольем – уж больно сокрушенный вид был у Генриха, пребывающего в тягостных раздумьях, в его голубых глазах застыла тоска, а его минорное настроение передалось и имениннику – какое уж тут веселье?.. Конечно, Алебранд пытался утешить товарища, но от его увещеваний толку было мало.

– Не узнаю тебя, брат Генрих, не узнаю – ты ли это предо мной сидишь?.. – снова произнес старый священник после длинной паузы, – помнится, когда мы с тобой напару долгое время проповедовали в языческой Зонтагане – чужом краю, где за каждым кустом или деревом в лесу могли притаиться кровожадные эсты, для которых поджарить живьем на сковороде двух служителей Христианской церкви – самое милое дело, ты не вел подобных речей, ничего ты тогда не боялся. Ничего! А сейчас вдруг…

Алебранд не договорил, потому что Генрих, будто очнувшись от спячки, с жаром его перебил:

– Ах, брат Алебранд, как ты не поймешь, что это – разные вещи, как можно их ставить на одни весы – страх смерти и ужас перед невозможностью воплощения творческого замысла, присущий всем начинающим литераторам?..

– Ты что не веришь, что способен оправдать высокое доверие его преосвященства?

– Нет, дело в другом, – лихорадочно мотнул головой Генрих. – Меня больше беспокоит, – он нервно сглотнул слюну, собираясь с мыслями, – меня больше беспокоит, как будущие поколения воспримут сей труд… в котором не написано еще не единой строки. Не хотелось бы выглядеть в глазах потомков жалким писакой. Уж если браться за дело, то надо творить на века, чтобы не было стыдно за сочиненное. Но как писать? Я не представляю, с чего начать и чем закончить?.. И еще один фактор – время. Неотвратимо бегущее время сильно подпирает!..

И то правда, ведь до объявленного срока возвращения папского легата в Священную Римскую империю оставалось чуть больше полугода. Вот тут-то я и понял, для чего судьбе было угодно забросить меня сюда, говоря по-простому – малость вправить Генриху мозги, чтобы бесы сомнения его больше не терзали по поводу того, хватит ли у него творческих сил, умения, знаний и, конечно, времени, которого действительно оставалось в обрез. Я внезапно осознал, что именно мне предназначено вдохнуть в него свежие силы и дать полную уверенность в том, что он справится со сверхважной работой, а если говорить еще более конкретно – просто подсказать структуру и форму будущего произведения. Ведь я-то читал эту нетленку, уже пережившую столетия – мне, как говорится, и карты в руки!.. Вот только надо улучить подходящий момент, чтобы раскованно и органично попасть впросак. Чуток обожду, тем более, что жаркое еще не готово, так что время собраться с мыслями еще есть.

Тут тема разговора переменилась. Алебранд, долгое время молчавший, изрядно отхлебнул пива и, смачно вытерев рукой влажные губы, криво ухмыльнулся и произнес:

– Сегодня утром я имел удовольствие посетить урок арифметики в монастырской школе у благочестивого Даниила.

– Ну и что с того? – хмуро отозвался Генрих.

– А то, что он уж больно заковыристую задачку задал своим ученикам, и дело в конце концов не обошлось без порки розгами – бедные питомцы! – задачу никто не решил, включая и меня… Не желаешь ли ты размять мозги – проверить арифметические способности? – вкрадчивым голосом поинтересовался Алебранд.

Генрих, к немалому моему удовольствию, согласился, и Алебранд огласил условие нерешенной задачи. Сей незабвенный средневековый текст про путника и школяров въелся в мою память… Итак: «Путник встречается на дороге со школярами и спрашивает их: сколько вас обучается наукам в школе? На что один из них отвечает: удвой наше количество (причем, беседующий со странником себя не считает), умножь его на три и раздели на четыре; если ты прибавишь к этому числу и меня, тогда получится сто. Вопрос: сколько школяров встретил путник?»

Генрих громко и внятно вслед за Алебрандом повторил условия задачи, потом глубоко задумавшись, закрыл глаза, долго шевеля губами, но так ничего и не высчитал.

– Говоришь, что дело розгами закончилось? Тогда плохо мое дело, – усмехнулся Генрих, – мудреная задачка, ничего не скажешь, здесь в расчетах, полагаю, может помочь только один abacus.

Разумеется, я не был знаком с этим древним вычислительным прибором, изобретенным римлянами и широко им пользовавшимися, до этого момента о нем и слыхом не слыхивал, но из контекста, конечно, догадался, о чем шла речь и понял – вот он удобный случай обратить на себя внимание. До тех пор я безмолвно перемещался по залу невидимой тенью, а теперь, приблизившись к их столу, вежливо склонив голову, подал голос, разумеется, на латыни:

– Смею вас заверить, уважаемые господа клирики, что решить эту задачу можно и без помощи всякого вычислительного прибора, ничего сложного в ней нет – задача в четыре действия, решается просто в уме, если… если знаешь арабскую систему исчислений.

За столом почтенных католиков воцарилась гробовая тишина, священники Генрих и Алебранд вперились в меня широко раскрытыми от изумления глазами. А я, подсчитав в уме количество школяров успел про себя удивиться – сколько шипящих букв в ответе по-русски! Впрочем, разговор у нас шел на латыни.

– Шестьдесят шесть школяров, – сказал я, обратившись к Алебранду. – Ответ верный?

– Верный, – глухим голосом отозвался Алебранд и нервно закашлял. Они оба продолжали ошарашенно смотреть на меня. Наконец Генрих очухался:

– Я слышал, что сарацины Кордовского Халифата при арифметическом счете пользуются более удобными цифрами, которые имеют значительное преимущество по сравнению с римскими… Но откуда тебе, отроку, известна сия премудрость? – изумленно воскликнул он.

– Долгая история, – туманно проговорил я, прекрасно понимая, что сейчас должен сказать нечто конкретное и похожее на правду хотя бы для того, чтобы мне поверили, – в русских землях познакомился с арабским негоциантом, уже много лет путешествующим по разным странам, он пришел в Новгород из Багдада со своим караваном… вот он-то, немного владея латынью, и научил меня премудрости… – торопливо закончил я пояснения.

– А как величали сего почтенного сарацина, что научил тебя владеть основными арифметическими навыками? – поинтересовался Генрих.

– Не думаю, что его имя о чем-то вам скажет, – ответил я, – здесь, в Ливонии о нем никто, кроме меня, еще не слышал – он пока не путешествовал в здешних местах, доселе ограничиваясь только восточными – русскими – землями. Но если хотите, что ж – извольте – его имя Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб.

Генрих с Алебрандом в недоумении переглянулись, подивившись чудному имени. Думаю, с таким же успехом я мог назвать любое звучное имя – эффект был бы тот же самый – хоть Ахмед ибн Федлан, средневековый путешественник и автор книги «Странствование на Волгу», хоть Мухаммед ибн Муса аль Хорезми, средневековый ученый и прародитель алгебры, не говоря уж о старике Хоттабыче, вычурное имя которого на всю жизнь зарубилось в памяти благодаря любимой книжке, проглоченной в детстве, а вот об остальных вышеупомянутых именитых арабах, говоря по правде, в то время мне не было известно… Я понимал, что надо ковать железо, пока горячо, хоть и затасканно звучит это выражение, но зато полностью отражает ситуацию, следовало без промедления переходить к главному, и еще раз почтительно склонив голову решил изложить свое суждение о структуре и форме опуса, замысленного Генрихом.

– Простите меня великодушно, но поскольку я стал случайным свидетелем вашего разговора, позвольте высказать мнение, как, на мой взгляд, следует писать «Хронику»…

Оба клирика обалдело вытаращились на меня. Оно и понятно: только что сновал меж столами с подносом и тряпкой, а теперь выдает такое! Я быстро продолжил, пока мне не успели заткнуть рот репликой: «Ты что, малый, с дуба рухнул, чтобы учить нас!»

– …С одной стороны, мне кажется, хронику надо подать как историю покорения языческих земель ливов, леттов, латгаллов и эстов, а с другой – как летопись деяний достопочтенного епископа Альберта. В связи с этим повествование следует хронологически разбить по годам его епископства в Ливонии, что будет оправдано со всех сторон, учитывая заслуги перед Церковью, не забыв упомянуть и о двух первых епископах Ливонии – Мейнарде и Бертольде, так же внесших значимый вклад в благородное дело искоренения язычества, – продолжал сыпать я бесплатными советами.

– Откуда тебе это известно, отрок? – завопил Генрих, вскочив столь стремительно, что кресло с грохотом опрокинулось.

Конечно, на этот вопрос я мог бы ответить в свойственной мне манере, ограничившись фразой «Сам не знаю», – уже не единожды использованной за время странствий, но вряд ли такой ответ смог бы удовлетворить искушенных гостей заведения, поэтому я счел необходимым сделать необычное заявление:

– Давеча слышал голоса в своей голове… они рассказали мне все в подробностях, – скромно потупив взор произнес я, успев при этом расторопно поднять кресло, смахнуть тряпкой приставшую солому и услужливо придвинуть к Генриху.

– Голоса? В голове? – озадаченно переспросил он. Я утвердительно кивнул, все еще не поднимая глаз на священников. Ошарашенный моим откровением Алебранд так сильно толкнул Генриха в бок, что тот рухнул в кресло, и я услышал, как он громко прошептал младшему товарищу:

– Брат Генрих, не иначе это – Промысел Божий! По-моему, сам Господь Бог прислал тебе в помощь отрока, ученого не по годам!

– Воистину! – эхом отозвался Генрих, не сводя с меня внимательных и умных глаз.

Год господень 1226. Любовь

К исходу февраля, когда уже начался Великий пост, работа над «Хроникой Ливонии» практически завершилась. Оставалось немного – дописать последние страницы, повествующие о приезде в Ригу папского легата и инспектировании им ливонских и эстонских областей. Но тут возникла заминка… С описанием летнего и осеннего объездов у Генриха сложностей не возникало, так как он был очевидцем тех событий: летом в качестве толмача сопровождал Вильгельма по ливонским областям, второй объезд по Двине оказался довольно коротким и не столь богатым на интересные эпизоды, достойными повествования. Зимняя же – последняя – поездка по покоренной Эстонии, куда легат отправился сразу после праздника Крещения, еще не закончилась, оставалось ждать вестей оттуда или возвращения легата в Ригу, чтобы лично от него узнать подробности, и тогда завершить работу, оживив историю новыми деталями.

В период вынужденного простоя Генрих зря времени не терял: по высокому повелению его преосвященства епископа Альберта сколотил сноровистую бригаду из монахов, организовал, так сказать, безостановочный конвейер по переписыванию набело всей «Хроники» – надлежало возыметь ее как минимум в трех рукописных экземплярах. Первый – для папского легата, чтобы рукопись отправилась за моря к римскому двору с Вильгельмом Моденским, второй – для личного пользования епископа Альберта, застрельщика манускрипта, а третий – в библиотеку монастыря Святой Марии на вечное хранение в архиве. Генриху предоставили нескольких расторопных монахов-переписчиков и переплетчиков, которые дневали и ночевали в скриптории, не жалея ни свечей, ни красок, ни пергамена.

Призна́юсь, занятость в столь важном деле все-таки позволяла мне время от времени погружаться в смутные грезы. Ни лишения здешнего бытия, ни неотступная мысль о возвращении домой не мешали мечтать о той, что я увидел в первый день пребывания в Риге. Не скрою, после конфузного происшествия с нечистотами на ее глазах, мне было страшно даже подумать о возвращении в ту часть города. Но постепенно воспоминания о неприглядном случае стерлись из памяти, к тому же я прослышал, что подобные неловкости происходили и с другими, и я перестал стыдиться и еще в то время, когда вкалывал у Альфреда, стал заворачивать в русскую слободу в надежде увидеть эту девушку. Не знаю, что было причиной моего тяготения, то ли яркие переживания первого дня или что-то иное, но я не обращал внимания на прелестных девиц, старавшихся привлечь мое внимание. Что уж скрывать, я сильно отличался от аборигенов, чем вызывал интерес у юных особ. Вежливо принимая их знаки внимания, я всегда держал дистанцию, чтобы не раздавать авансов. Кто знает, как отреагируют их отцы или братья? В отношении «Златовласки» – так про себя окрестил я прекрасную незнакомку с Русской улицы – у меня почему-то не возникало никаких сдерживающих инстинктов, не было и боязни, хотя я хорошо запомнил свирепый облик ее папаши. Ну, что тут скажешь – я, похоже, влюбился по уши, как говорится, с первого взгляда. Ворочаясь на жесткой скамье в прокопченной харчевне, а потом на холодном каменном полу монастыря, я представлял себе красавицу в облаке золотых волос и сладко засыпал в надежде повстречать ее во сне.

Меня безудержно тянуло на Русскую улицу – так хотелось увидеть в окне прелестное лицо или же встретить девушку как-нибудь на улице, что было вполне реально, ведь Рига была таким крошечным городом. Однажды фланируя возле ее дома мне даже почудилось, что меня заприметили, и за стеклом мелькнуло девичье лицо, но ручаться, что у окна оказалась именно она, не могу.

Так продолжалось до конца августа, когда в один из моих походов я обнаружил, что окна в доме наглухо закрыты ставнями, а на входной двери появился здоровенный замок. В смятении я метался по пустынной улице, пока не заметил присевшего на скамью древнего старичка, от него-то и узнал, что хозяева поспешили уехать за товарами во Псков, пока дороги не развезло от грязи, а вернутся… «бог знает когда, мил человек, видать не скоро, мабуть к весеннему теплу, к маю значится». Сердце мое заныло, я попытался разузнать хоть что-нибудь еще, но он только прошамкал, что вдовец обретается тут с дочерью Ольгой, и задремал, свесив голову на грудь… Вот с такими скудными сведениями мне предстояло пережить тоскливую зиму. Больше я девушку не видел, хотя старался при всяком удобном случае заглядывать в русскую слободу, но напрасно я тешил себя надеждой – дом по-прежнему был необитаем…

Вильгельм Моденский вернулся в Ригу в последний день февраля. Вернулся как обычно в окружении многочисленной свиты: клириков, слуг, братьев-рыцарей, охранявших его на всем пути, и избранных знатных горожан, пожелавших сопровождать его преосвященств, не убоявшись зимних лишений и невзгод на протяжении почти полутора месяцев. Маршрут путешествия на сей раз оказался обширным – Гервен, Вирония, Гариэн – все спорные эстонские земли, которые осенью жестко и решительно были взяты им под непосредственную власть папы римского, сотворив из них своего рода отдельную папскую область, дабы устранить распри и пресечь кровопролитие между тевтонами и датчанами. Уже ближе к концу он посетил датский Ревель. Как позднее будет отмечено в «Хронике», он везде с радостью проповедовал слово божье, наставлял в католической вере и принимал новообращенных под власть верховного первосвященника. В поездке заключили и мир – поначалу между тевтонами и датчанами, затем – с эстами всех областей. После этого он отправил из Ревеля в Зонтагану верных священников, чтобы окрестить необращенных поморцев – мужчин, женщин и детей, сам же возвратился в Ригу, следуя через Саккалу, другую пограничную эстонскую область.

На берегах Даугавы стояли трескучие морозы – уже последние в том году… Несмотря на недомогание – на обратном пути легат сильно простудился, он все же соизволил безотлагательно принять нас, поскольку был посвящен Альбертом в дело, которым неустанно занимался Генрих на протяжении полугода, к тому же знал и прекрасно помнил его. Мы прибыли в покои, гостеприимно предоставленные Вильгельму Моденскому епископом Альбертом на время нахождения папского легата в Риге. Легат, облаченный в повседневную церковную одежду, дремал в кресле после полуденной трапезы, обложенный со всех сторон мягкими подушками, ноги его были заботливо укутаны овечьей шкурой. Я его видел не впервые, правда, раньше – только издалека, вблизи же он меня поразил моложавым видом, не сочетавшимся с высоким церковным званием. Он был старше Генриха всего на три года, но непонятно как успел достичь подобных высот, сделать столь впечатляющую карьеру? Это был красивый черноокий итальянец с типично южными чертами лица, изнеженный ласковым солнцем и теплым морем. Каково же ему приходится в Ливонии на этом собачьем холоде, когда даже у меня, привычному к морозам, зуб на зуб не попадал. Хоть в камине ярко полыхал огонь, весело потрескивая горящими поленьями, но в епископском кабинете было прохладно. На улице руки без перчаток зверски закоченели, оказавшись в помещении я пытался их отогреть – мне ж надо было писать. Стоя на коленях я пытался одеревеневшими пальцами бесшумно, не привлекая внимания его преосвященства, раскрыть походный сундучок, чудодейственным образом превращавшийся в крохотный стол-конторку с запасом гусиных перьев, чернил и вместо привычной бумаги листов пергамена, к которому я приспособился не сразу. Да, чего только мне там не довелось увидеть и чем воспользоваться!

Очень мешало одно затейливое письменное устройство, болтавшееся на поясе и больно впившееся в бок. И зачем я его сегодня взял? Впрочем, теперь я его всегда таскал с собой – на всякий случай, обязанность у меня такая секретарская – все записывать. Ничего не поделаешь – ведь молескином с шариковой ручкой здесь не разживешься, вот и носи эту дурацкую штуковину. Уверен, мало кто знает, что непременный атрибут для деловых записей средневековья – цера или писальце по-нашему (то ли римское, то ли византийское, клейма на нем никакого) представляет собой навощенную дощечку с деревянной палочкой, напоминающее электронный стилус, плоским концом заглаживается воск, стирая прежние записи, а острым пишутся новые. Так вот, хоть я и был вооружен тем примитивным письменным прибором, но пользовался им крайне редко, терпеть его не мог, но носить был обязан – вдруг пригодится.

Мы с Генрихом примостились на низких скамеечках рядом с креслом, оказавшись лицами на уровне подлокотников, так что Вильгельм Моденский взирал на нас сверху вниз, как и подобало согласно высокому положению. Генрих интервьюировал, а я бегло записывал услышанное в сжатой форме, скрипя пером по листу чистого пергамена. Голос у папского посла был простуженный, осипший, говорить ему было трудно, он старался прокашляться, деликатно отворачивая голову в сторону, пил из кубка теплую воду, к концу беседы голос вовсе пропал, силы покинули тело, он опрокинул голову на одну из подушек, страдальчески глядя на нас с Генрихом, из глаз ручьями лились слезы… Вот таким я и запомнил его на века…

Вам любопытно, что так расстроило его преосвященство? Дело в том, что будучи в Ревеле Вильгельм Моденский совершил очередное богоугодное дело, обещанное им старейшинам Виронии: заставил датчан под страхом церковной кары вернуть родителям задерживаемых ими в заложниках бедных виронских мальчиков. От себя добавлю, что столь бессердечное жестокое удержание в качестве заложников детей языческой знати – дело тогда вполне обычное. Из этих неокрепших умов немцы готовили себе будущих верных помощников, случалось, что детей отправляли за море в Тевтонию, навсегда разлучая с родителями, чтобы они вернулись в Ливонию законченными тевтонами. А в тот раз датчане вынуждены были подчиниться высокому повелению и виронских мальчиков – всех до единого – отпустили домой, после чего легат с глубоким чувством исполненного долга вернулся назад в Ригу. Так вот, когда Вильгельм начал рассказывать во всех красках душераздирающую историю о несчастных детках, насильно разлученных с родителями и вынужденных безутешно проливать слезы, его собственные глаза стали влажными, а потом слезы полились непрерывным потоком. Сказалось ли его тогдашнее болезненное состояние или личная эмоциональность, но я понял, что сердце у этого человека – доброе, не лишенное чувства сострадания… В конце концов опекавший его преосвященство немолодой лекарь-монах не выдержал и потребовал, чтобы мы немедленно удалились, и не дожидаясь, пока я уложу свои письменные монатки, бесцеремонно вытолкал нас из епископских покоев.