Читать книгу "Спасти Цоя"

Хоть Шульц и обожал фильмы про Виннету, но в силу вышеописанных причин и понятия не имел, кто на самом деле выдумал благородного вождя апачей, а о существования немецкого писателя Карла Мая он даже не догадывался, впрочем, как и любой другой подросток советского времени. Пришлось мне ему «раскрыть глаза». Опять раньше положенного времени.

В пространных разговорах про кино, видео и шницель-вестерны мы добрались до «Сплендид Паласа» и вскоре уже держали билеты на ближайший киносеанс. Фильм был тот самый, что упоминал Катков-ский, «Трое на снегу». Я, как глянул на рекламную афишу – с тремя веселыми мужиками в зимних шубах, мчащихся на всех парах в санях с заснеженного склона, так сразу вспомнил картинку на одном из DVD-дисков из дядюшкиной коллекции. До определенного возраста мне не разрешалось пользоваться по назначению его заветными сокровищами, зато он позволял разглядывать обложки дисков, вот я и читал аннотации на оборотной стороне, если завлекали картинки или заманивало название фильма. Впрочем, изображения, хоть и были схожими, но все же отличались – в дядюшкином варианте один из трех мужчин был пышущий здоровьем и недюжинной физической силой негр или, выражаясь политкорректно, чернокожий, а здесь – какой-то сухопарый узкоглазый субъект, судя по всему, японец. Одним словом, «союзник» по Нацистскому пакту. Очередной выверт альтернативного времени, этакие ёрнические гримасы.

До начала сеанса еще оставалось время, и Шульц – мало ему предыдущих стрессов – начал подбивать меня зайти к нему домой! Самому, естественно, было жутковато, а вдруг маму встретит или себя самого?! Дом находился в двух шагах от кинотеатра на злосчастной улице Элизабетес, вот и приспичило ему со страшной силой… Уж так хотелось посмотреть, кто там сейчас живет!.. Меня долго уговаривать не пришлось, мне-то что? – зашел и вышел, меня уж точно никто там не знает. Шульц из предосторожности остался ждать на лестничной площадке этажом ниже.

На дверях его квартиры сияла медная табличка на немецком, сообщавшая, что здесь проживает профессор… герр Шульц. Я содрогнулся – такое невероятное совпадение! Минуту, никак не меньше, раздумывал – позвонить или нет, но, услышав нервный кашель Шульца, доносившийся снизу, все-таки решился. Прямо скажу – с волнением и страхом. Но когда открыла дверь молодая и красивая немка, брюнетка с короткой стрижкой, облаченная в коротенький белоснежный халатик по моде семидесятых, облегающий стройную фигурку и высоко обнажавший стройные загорелые ноги, я просто остолбенел. Настоящая секс-бомба, ей бы только в порнофильмах сниматься… От порочных мыслей я весь залился густой краской до корней волос. В нос ударило сладкими духами – такое дурманящее амбре, что у меня аж дыхание перехватило, я не мог выговорить ни слова, стоял перед ней прямо как истукан. Сам не ожидал, что окажусь столь впечатлительным.

С понимающими смешинками в карих глазах она вежливо осведомилась, что мне угодно.

– Простите, – робко промямлил я, – тут, кажется, жили… Шпилькины, – и чуть ли не шепотом добавил, – когда-то… очень давно.

– Шпилькины? – переспросила она, завлекательно переступая с ноги на ногу и покачала головой, – Впервые о таких слышу, – и потом с легкой усмешкой добавила, – я служу у герра Шульца очень давно, но никогда не слышала ни о каких Шпилькиных. Кстати, а что это за фамилия? – русская? – или, может, еврейская? – она подозрительно нахмурила тонко выщипанные бровки.

– Русская, русская, – я поспешил ее успокоить.

– Во всем доме живут одни немцы. Есть еще латыши. Они занимают первый этаж во втором подъезде.

– А скажите, пожалуйста, с каких пор здесь живет… э-э-э… герр профессор?

– Давно живет. Насколько я знаю, переехал сразу после войны.

– А до этого, кто здесь жил, случайно не знаете?

– Не знаю, – сухо ответила она, теряя терпение. – Вам следует обратиться с этим вопросом… в адресный стол или… лучше всего… в полицию.

«Премного благодарен за дельный совет!» – язвительно подумал я, но вслух этого, конечно, не сказал, и еще раз извинился за беспокойство. Она безразлично кивнула и гулко захлопнула дверь.

Я спустился на нижний этаж, где на площадке стоял белый, как полотно, Шульц. Он, конечно, слышал наш разговор.

– Теперь доволен? – спросил я.

Он ничего не ответил, а потом неожиданно спросил потерянным тоном:

– Знаешь, что такое Юденфрай?

– Страна, свободная от евреев, – ответил я.

– У меня такое чувство, чувак, что я – здесь единственный, оставшийся в живых еврей… И это – неподъемный груз, – тяжко выдохнул Шульц. Некоторое время он молчал, потом я заметил, что его глаза увлажнились, по щеке скатилась слеза, и он спросил осипшим голосом:

– Где моя мама, чувак?..

Что я мог ему ответить? В этом мире для нее явно не было места… Но как сказать ему? Я не мог, не хватило духу…

Шульц рассказал мне невероятную историю о спасении его матери из рижского гетто поздней осенью 1941 года. Сбежать удалось чудом – через лаз в канализации, настолько узкий, что пролезть мог только ребенок. Перед тем, как отправить дочь в зловонный туннель, родителям удалось осветлить ей волосы, сделав из девятилетней еврейской девочки-брюнетки «натуральную» блондинку. Потом ей посчастливилось попасть в семью праведных латышей, прятавших ее до последнего дня немецкой оккупации. Подобных ей, спасенных и дождавшихся освобождения евреев, оказалось совсем немного – не более тысячи человек на всю Латвию. Так произошло с матерью Шульца в реальном времени, а что случилось здесь – неизвестно…

Мы молча вышли из подъезда и направились к кинотеатру.

«Сплендид Палас» мне сразу понравился, поразив эклектичной роскошью, стилизацией фасада и внутреннего убранства под стиль рококо и, как ни странно, напомнил родной кинотеатр «Аврора», что на Невском – та же пышность, тот же шик, только в «Авроре» – два зала, а тут – один… Народу собралось «под завязку» – оно и понятно, выходной день, люди пришли отдохнуть, развеяться, насладиться комедией. Просмотр фильма предварял выпуск «Немецкого еженедельного обозрения» с титрами на латышском, снятого берлинской киностудией «Ufa». Документальный журнал (в цвете) продолжительностью около пятнадцати минут состоял из нескольких коротких сюжетов, большинство которых не изгладились из памяти по сей день, уж очень мощную эмоциональную встряску я тогда получил. Опишу их подробно, возможно, для того, чтобы освободить свою память. Уж потерпите…

Первый примерно трехминутный сюжет рассказывал об открытии в Берлине художественной выставки современных немецких живописцев, посвященной 750-летию с начала германской экспансии в Пруссии и образованию Государства Тевтонского ордена. Именно в 1224 году, как провещал диктор, на прусские земли, простиравшиеся вдоль Балтийского побережья между польскими и литовскими территориями, вступил небольшой отряд – горстка тевтонских рыцарей в сопровождении оруженосцев, орденских сержантов и слуг – всего около сотни человек, построивших на восточном берегу Вислы на высоком холме маленький замок Фогельзанг, что в переводе на русский означает «птичья песенка». С этого короткого эпизода как раз и начинается многовековая кровопролитная история покорения и германизации Пруссии… Поскольку нацисты, как известно, с незапамятных времен громогласно провозгласили себя наследниками Тевтонского ордена, ничего удивительного не было в том, что сам Гитлер открывал эту выставку, да и круглая дата обязывала… Удивительно было другое – реакция публики в зале при появлении фюрера на экране, тщедушного отощалого старика, с редким седым ежиком на голове, темными впалыми щеками и едва уловимой щеточкой привычных, явно крашеных, усов под длинным носом. Я даже не сразу его и признал, в отличие от присутствующих, которые тут же дружно начали смеяться! Да-да, и смех был прямо-таки издевательский. Зал сразу же ожил, все стали перебрасываться шуточками, ухо уловило слово «мумия». Гитлер и вправду смахивал на высохшую мумию, костюм болтался точно на вешалке, в облике не было ничего зловещего или отталкивающего, скорее он был нелеп и смешон, вот зрители и покатывались, словно от ужимок известного комика.

Второй сюжет представлял зрителю новый скоростной автобан Берлин – Симферополь, носивший высокомерное название «Тысячелетний рейх». Протяженностью аж в две тысячи с лишним километров и открытый в преддверии празднования тридцатилетней победы в войне, оснащенный разветвленной сетью автозаправок и комфортабельных мотелей и позволяющий добраться до Крыма менее чем за трое суток. По сообщению министерства туризма Германского рейха в этом году в Крыму побывало рекордное число отдыхающих – более десяти миллионов человек, а открытие трехполосного автомобильного движения в обе стороны сулило уже в следующем году значительно увеличить турпоток.

Два следующих сюжета касались политических и военных событий, происходящих в мире. Первый – из Америки: там неделю назад, 9 августа точно в полдень перед угрозой неминуемого импичмента подал в отставку президент США Ричард Никсон. Политический скандал Уотергейт продолжался два года и закончился весьма трагично для политической карьеры действующего президента страны – единственный случай за всю историю США, когда президент при жизни досрочно прекратил исполнение обязанностей.

Во втором сюжете военные кинодокументалисты Ufa знакомили зрителя с боевыми действиями в джунглях Индокитая: так называемое, коммунистическое подполье Вьетминя, возглавляемое старым подпольщиком Хо Ши Мином, уже 34 года продолжало оказывать ожесточенное сопротивление японским оккупационным войскам. Диктор в самых черных красках клеймил позором СССР и США, уверяя зрителей, что, не будь активной советско-американской военной помощи Вьетминю, сопротивление вьетнамских партизан давно было бы сломлено.

Выпуск завершали два сюжета, связанные тематически и снятые в манере «два мира – две цивилизации». Они противопоставляли культурную жизнь в разных уголках Германского рейха, наглядно демонстрируя зрителю, где настоящее искусство, а где вырождающееся. Особенно любопытен был предпоследний ролик – по мне так просто бомба! – снятый где-то в Поволжье, заселенной сплошь и рядом переселенцами из Англии. В бывшем обшарпанном советском доме культуры по выходным проходили танцевальные вечера для английской молодежи. Сюжет, смонтированный чуть ли не в темпе ускоренной перемотки, все же позволял глазам выхватить из череды быстро сменяющихся кадров самое интересное: как на сцене бесновалась четверка агрессивных молодых музыкантов с всклокоченными шевелюрами, зло и беспощадно терзая гитары, вне всяких сомнений – самопальные, на фабричные денег у ребят явно не было, исполняли что-то совсем невообразимое – этакую протопанковскую «Анархию в… Третьем рейхе». А публика… – да какая! – под стать тем, что на сцене – ершистые короткие прически, малиновые волосы, густой макияж на лицах, булавки в ушах и чернильные пятна на щеках… Неистово подпрыгивая вверх, толкаясь и падая, молодая неотесанная публика танцевала… ПОГО! Так вот, значит, где всплыли в конце концов неистовые британские панки – на волжских берегах! И кто бы мог подумать – на целых два года раньше срока!

Завершающий сюжет, как антитеза предыдущему, рассказывал о торжестве немецкого оперного искусства (чуть не сказал – духа, немецкого духа) и восстановлении на сцене Рижского театра оперы Вагнера «Летучий Голландец». Художественный руководитель – дородная импозантная дама, в прошлом примадонна и обладательница меццо-сопрано, давала комментарий по поводу надвигающейся премьеры, отметив, что спектакль занимает особое место в их репертуаре, поскольку опера напрямую связана с Ригой. Как утверждают, знатоки и биографы Рихарда Вагнера, именно впечатления от бури, настигшей парусник, на котором летом 1839 года 26-летний капельмейстер рижского городского театра, спасаясь от кредиторов, отплыл из Риги, явился импульсом к созданию оперы. Второй нюанс – воссозданный спектакль подготовлен специально к приезду Адольфа Гитлера в Ригу, что делает честь театру и всему коллективу, и прочие дежурные словеса в адрес партийных бонз… В момент упоминания фюрера в зале вновь раздались смешки, после чего последовали аплодисменты – терпение зрителей иссякло, они заждались большого кино.

«Трое на снегу» оказался веселым, беззаботным фильмом – этакая «Золушка» наоборот, в том смысле, что в качестве «Золушки» выступает молодой автомеханик с голубыми глазами, а в роли «принца»… впрочем, не буду пересказывать сюжет, кому интересно, пусть сам посмотрит. Но что самое невероятное – я даже не понимаю, как подобное кино сняли в тоталитарном Третьем рейхе? В фильме ни разу за все полтора часа на экране не промелькнул ни один из нацистских символов, даже отдаленно, к примеру, на кокарде фуражки какого-нибудь госслужащего или военного – ничего. Такое чувство, что картина снималась не в родных для нацистов германских Альпах, а где-то в исконно нейтральных швейцарских – где тут нацистская цензура, где Министерство пропаганды Третьего рейха? – совсем нюх потеряли что ли? Еще раз повторюсь, что у меня нет никакого желания пересказывать сюжет, только скажу о главном отличии между фильмами, условно говоря, «альтернативным» и «реальным». Это довольно забавно: охранителем главного героя Отто Тоблера, владельца «заводов, пароходов и…» – сноровистого дельца и завзятого авантюриста – в реальном варианте был негр – профессиональный боксер, оставивший ринг ради контракта с Тоблером, а в альтернативном – японец-каратист. Добавлю, что я пересмотрел фильм «Трое на снегу», вернувшись домой после калейдоскопа невероятных и опасных приключений… Пересмотрел не сразу, поскольку прибыл ОТТУДА в весьма разобранном состоянии, благо, что вообще остался живой, если б вышло по-другому, то я сейчас не вел бы этот разговор. Так вот, однажды, когда пришел в норму и на меня наплыло соответствующее настроение, я разыскал фильм на одной из полок дядюшкиной домашней фильмотеки, но прежде чем заправить диск в чрево плеера, прочитал аннотацию и опять подивился синхроничному совпадению: режиссером картины был Альфред Форер, тот самый, который девятью годами ранее снял фильм «Верная Рука – друг индейцев», оставивший яркие детские впечатления у Шульца – он и не подозревал о том, что это работы одного и того же режиссера. Вестерн, к слову сказать, так же находился в коллекции дядюшки… А «Трое на снегу» я тогда пересмотрел буквально со слезами на глазах – а как иначе? – после всего пережитого и после произошедшего с Шульцем…

Не могу не упомянуть еще об одном совпадении. Тоже синхроничном. Прямо-таки сериальном… Придется все же немного раскрыть сюжетные перипетии фильма о приключениях Отто Тоблера в альпийском отеле «Хохтигуль». Чтобы исключить излишнее внимание администрации гостиницы к своей персоне, он отправляется на отдых инкогнито – под личиной бедного парикмахера… Шульце. Да, согласен, фамилия чуть-чуть другая, но, безусловно, созвучная, я, помнится, изумился двойному совпадению за столь короткий промежуток времени – Шульц в квартире, а Шульце – в кинокартине.

Вдоволь насмеявшись, мы вышли на улицу после сеанса, и я, помнится, спросил у Шульца, откуда пошло его прозвище. Оказалось, что в детстве, как и многие советские мальчишки, он взахлеб зачитывался книжками про индейцев, а в фаворитах у него значился не Майн Рид или Фенимор Купер, а совсем другой западный писатель – Джеймс Шульц, прославившийся тем, что суровую северо-американскую индейскую жизнь знал не понаслышке – в молодости он много лет провел в вигвамах индейского племени. Вместе с черноногими охотился на бизонов и даже не на жизнь, а на смерть сражался с их заклятыми врагами – индейцами из племени кроу, его жена была индианкой, и сам он стал индейцем – хоть и не по крови, а по духу – это уж точно! Обо всем автор впоследствии достоверно написал в своей замечательной прозе. Томик из серии «Библиотека приключений» «Ошибка Одинокого Бизона», подаренный матерью за успешное окончание четвертого класса, стал первой книгой Шульца, прочитанной Илюшей Шпилькиным. Сборник повестей, написанных от первого лица, захватил его с первых строк, малец ее «проглотил» за два дня, читал и перечитывал, не расставаясь с книгой до конца лета, изучая индейские быт и нравы… В школе, само собой, прожужжал уши одноклассникам – все Шульц да Шульц, абсолютно неведомый его сверстникам, вот и стали называть мальчишку чудным прозвищем.

Мы было собрались идти к саду Верманес, чтобы там немного прогуляться, но потом передумали и вернулись назад. Уже подходя к бульвару Адольфа Гитлера мы услышали суматошные детские крики, доносившиеся из-за угла: «Мумия!.. мумия!.. мумия!..» Потом увидели бегущую оттуда ватагу возбужденных мальчишек, вывернувших на улицу Элизабетес прямо навстречу нам – они вдруг остановились у перекрестка и весело подпрыгивая, продолжали громко вызывать «мумифицированного мертвяка». Он не замедлил появиться под неуемный вой полицейских сирен – мимо нас на приличной скорости по направлению к памятнику епископа Альберта пронеслась кавалькада черных «мерседесов» с полоскавшимися на ветру нацистскими флажками. По-видимому, у фюрера завершилась громкая презентация двухтомника.

Нас, кстати, перестало раздражать обилие знамен с паукастой свастикой. Можно сказать, что мы их уже в упор не замечали – человек ко всему привыкает. И достаточно быстро. Вдруг мой приятель остановился и, задрав голову, стал рассматривать верхушку железобетонной высотки, стоявшей прямо перед нами, на крыше которой алела вывеска на немецком «Гостиница Ливония».

– Невероятно! – воскликнул Шульц.

– Что именно? – с кой-каким испугом спросил я.

– Да эта гостиница! В моем времени – ее уже три года строят, никак достроить не могут, – посетовал Шульц по поводу известного рижского долгостроя советского времени, – а здесь стоит готовенькая и, судя по всему, уже давно функционирует… во немцы – дают!

Пока он рассматривал здание, я вспомнил, что видел эту гостиницу, но под именем «Латвия», стоявшую метрах в трехстах от Памятника Свободы, когда дожидался профессора Шпилькина у ленты Мебиуса. И тут же память преподнесла информацию, попавшую на глаза в интернете, когда я собирался в Ригу и по-быстрому знакомился с городом. Я немедля озвучил свои познания приятелю – не все же ему читать лекции по истории!

– После того, как целый квартал деревянных домов снесли, начали строить здание в 69-м, на твоих глазах все происходило, коробку построили полностью году в 72-м, – а про то, что в строй гостиницу ввели только в конце 70-х, ты наверняка не в курсе, там были какие-то проблемы с устойчивостью, вроде бы заливали бетон в основание…

Шульц не дал мне закончить эту тираду, рассмеявшись прямо в лицо:

– И он еще будет мне рассказывать, как снесли деревянный квартал!.. Да если хочешь знать, меня мама туда водила с трех лет, там самый вкусный молочный коктейль подавали – во всей Риге днем с огнем такого было не сыскать!

Что правда, то правда – об этом мне еще родители говаривали, не один раз вспоминая чудесный отдых на рижском взморье, уютные рижские кафе и в том числе неповторимые на вкус рижские молочные коктейли.

– А знаешь, что, чувак, давай поднимемся наверх, – предложил Шульц, зачарованно глядя ввысь. – Двадцать один этаж – это что-то! – ох и красивый, наверное, оттуда вид на старую Ригу и Даугаву… я так мечтал об этом!

Сказано – сделано, и через две минуты мы уже были в холле гостиницы, привычно сунули несколько марок в руку фасонистому швейцару-латышу, и вопросов к нам больше никаких не последовало. Поднялись на лифте на последний этаж. Вид был и вправду завораживающий. На город уже начали надвигаться сумерки, яркое закатное солнце слепило глаза, неповторимо окрашивая в багряный цвет причудливые облака. Тут Шульцу совсем не к месту приспичило в туалет, он отправился на его поиски, а я остался один, еще немного полюбовался волшебным видом, потом забеспокоился: уж очень надолго Шульц запропастился. Я начал не на шутку нервничать и пошел к лифту. Уже спускаясь вниз, почему-то внезапно решил вернуться, нажал на кнопку – тут я совсем распсиховался, вышел из кабины непонятно на каком этаже, прошелся неизвестно зачем по коридору… вернулся назад… снова вызвал лифт… он, как мне показалось, долго не приходил… наконец… дверь открылась, и тогда я их увидел… всех четверых!

АГНЕТА… БЬОРН… БЕННИ… АННИ-ФРИД…

ABBA… Невероятно! Вся четверка полным составом, облаченная во все молочное, точно проповедники из секты белого братства. Резким диссонансом в море лилейного цвета выступала лишь черная кожаная жилетка на бородатом Бенни Андерсоне.

От неожиданной встречи я просто окаменел. Но, слава Богу, хватило решимости войти в лифт. Надо же, как хорошо встали – парни по левую, девушки – по правую сторону, молча подпирая полированные стены кабины, я – между ними, и в большом зеркале лифта – эпохальная (для меня) картина. Смотрел и не верил своим глазам: я и ABBA!

Они были одни. Совершенно одни, понимаете?.. Без всякого телохранителя или продувного тур-менеджера. И даже без именитого директора, который, как известно, кроме выполнения прямых служебных обязанностей еще и сочинял тексты песен для группы. Я, конечно, про Стига Андерсона говорю. Нет, он не родственник Бенни, просто однофамилец. Андерсон, к слову сказать, одна из самых распространенных фамилий в Швеции. Позднее я его тоже увижу, но не буду обгонять события – обо всем по порядку.

– Гутен таг, – с глуповатой улыбочкой произнес я. Вообще-то правильней было бы сказать «гутен абенд» – дело-то к вечеру двигалось, но, как вы понимаете, я совершенно растерялся.

Мне вежливо ответили тоже по-немецки. От шока и волнения в памяти тут же всплыла дурацкая кричалка из детства «гутен морген гутен так, бьют по морде бьют и так». Бить меня, конечно, никто не собирался, но эта мысль меня так развеселила, и я истерически рассмеялся – нервишки сдали… Думаю, что у меня был весьма и весьма идиотский вид, и это еще мягко сказано, и, пожалуй, мой дурацкий смешок показался окружающим чересчур затяжным – четыре пары глаз стали в недоумении переглядываться.

Лифт уже двигался вниз, когда до меня наконец-то дошло, что это не сон и не глюки, а происходит наяву. Очухавшись я вытащил из кармана джинсов мятый листок и огрызок карандаша, мгновенно набросал еще не рожденный на свет логотип группы ABBA, где вторая буква зеркально перевернута, и показал его добродушно улыбающемуся в кудрявую бороду Бенни Андерсону, он стоял ближе всех:

– Вам не приходила в голову подобная идея? – спросил я по-немецки.

Бенни, едва взглянув на бумажку, издал возглас изумления, остальные, заинтригованные столь неординарной реакцией, стали тоже заглядывать, и вскоре бумажка пошла гулять по рукам.

– Вы дизайнер? – с интересом спросил Бенни.

– Нет, – ответил я, осмелев от внимания к своей персоне, – не дизайнер, а музыкальный журналист, и хочу взять у группы интервью!

– Ого! – восхитился Бенни.

Представившись, я сказал, что хотел бы побеседовать об их творчестве, которое, как и всех, меня не оставляет равнодушным, даже успел обмолвиться о маме, которая была без ума от их музыки, знала назубок все их песни, часто напевала, чтобы поднять настроение. Как я мог не вспомнить маму в эту историческую минуту?

Они не очень-то поверили, думаю, их сбил с толку мой зеленый возраст, как в свое время и Кита Эмерсона: «Ты действительно журналист!? Ничего не придумываешь!?»

Пришлось достать журналистское удостоверение, что было, конечно, полным безрассудством – предъявлять пресс-карту, запаянную в пластик аж в XXI веке, а что еще можно было предпринять? Действовал спонтанно. Впрочем, от удостоверения они отмахнулись, ничего не скажешь – цивилизованные люди – мол, верим-верим, парень, прости, совсем не хотели тебя обидеть, но все же успели прочитать незатасканное название журнала, которое сразу оценили по достоинству, и неудивительно – специализированное музыкальное издание для 70-х было и вправду в диковинку… Слава Богу, что не пришлось ничего рассказывать про журнал… Хотя я им сумел бы наплести что-нибудь, приврал с три короба, будьте уверены, если б, конечно, спросили.

Тут лифт наконец-то добрался до первого этажа (я еще подумал, хорошо, что лифт не скоростной, иначе не удалось бы так удачно пообщаться). Двери открылись, и, хотя мы не договорились об интервью, но было видно, что они заинтригованы моим внезапным появлением, я ведь будто с неба к ним свалился со своим ненормальным предложением, и так просто отпускать меня они не собирались. Я не преувеличиваю…

Не могу не обратить внимание на одну важную подробность: пусть ABBA и выиграла конкурс Евровидения четыре месяца назад, и победа стала звездным часом группы, но время «аббамании» еще не наступило (но уже стояло на пороге, это я знал точно), и поэтому – не удивляйтесь! – в холле вместо толпы шальных фанатов группу встретил только один человек… ее директор. Вот так я и познакомился с представительным Стигом Андерсоном. Ничего не скажешь – солидный дядька! Ему тогда уже за сорок было, и он, как хваткий предприниматель, моментально просек выгоды, сулившие группе обновленным лого: только глянул в мою бумажку и все правильно понял. Короче говоря, не зря торговал с младых лет лимонадом в разлив в своей лавчонке, поэтому и стал главой фирмы грамзаписи, кстати, самой известной в Швеции. А может и не поэтому… Он тут же взял меня под белы рученьки и вежливо посадил в шикарный лимузин, припаркованный у гостиницы, мало того, еще и налил бокал шампанского. И будьте уверены – самого лучшего, французского. А уж что за этим последовало дальше… сказка, да и только!

Весьма вместительный лимузин заметно просел, когда мы друг за дружкой загрузились. Я шустро нырнул внутрь, всем телом утонув в мягком кожаном диване. Лимузин, кстати, американской марки Cadillac. (Несмотря на холодную войну со Штатами, взаимовыгодная торговлишка между стародавними врагами шла своим чередом, даже процветала.) Перед тем, как сесть в лимузин, для очистки совести я успел оглядеться по сторонам – нет ли Шульца поблизости? – но напрасно. «Не боись, чувак, – успокоил я самого себя, – Шульц не пропадет, он же – коренной рижанин. Встретимся через несколько часов в сарае у Катковского». При таких исключительных обстоятельствах я вообще имел полное право про Шульца напрочь забыть, думаю, как и всякий на моем счастливом месте…

В то время как Бенни, Бьорн и Стиг бурно обсуждали новый оригинальный логотип, восхитительная блондинка Агнета, вспомнив мой восторженный пассаж про отношение моей мамы к группе ABBA, спросила, какая у «муттерхен» любимая песня, видимо, желая отблагодарить меня своим вниманием. И тут я, к стыду, попал впросак.

– Dancing Queen? – изумилась она, округлив прекрасные голубые глаза, – в нашем репертуаре нет такой песни!

«Нет, так – будет!» – хотелось мне выпалить, но вслух, разумеется, эту фразу я не произнес.

– И мы не поем на английском, – добавила очаровательная шатенка Анни-Фрид, вступив в разговор.

Ну, и остолоп – позабыл, что ли, где сейчас пребываю! Память, видно, отшибло на радостях от знакомства со звездами?.. Конечно, этой замечательной песни Dancing Queen в танцевальных диско-ритмах, еще нет в природе. Пока нет. Она будет сочинена примерно через год, издана на пластинке через полтора и сразу станет хитом. В том числе и в Америке – что немаловажно! – единственная песня, которая прорвется в американские чарты за всю историю группы ABBA. Уж это я помнил абсолютно точно!

Мне надо было им срочно «запудрить мозги», уйти от темы «любимая песня мамы», потому что какую бы песню не назвал, все равно бы прокололся и остался в дураках – я же их «немецкого» репертуара не знал. С другой стороны, мне надо было как-то развить дальше линию Dancing Queen, невпопад начатую мной, и я, нисколько не сомневаясь в правильности выбранного курса, погнал такую «телегу», понес такую «пургу», что сам поразился. Сказал им, что уже давно искал с ними встречи, только и мечтал об этом, а сегодня ночью – это просто фантастика, что-то невероятное! – мне приснился вещий сон – как побывал у них на американском (!) концерте в «Карнеги Холле», самом престижном зале Америки, и услышал там их новый хит, это просто бомба, а не песня, и называется она Dancing Queen. Зал бушевал от восторга, «все стояли на ушах»!

Они слушали меня с искренним интересом, буквально раскрыв рты, включая Бенни, Бьорна и Стига, отложивших до времени обсуждение идеи логотипа.

– Про что эта песня, можешь рассказать? – поинтересовался Стиг.

– Конечно, все запомнил в мельчайших подробностях. Песня про то, как юная девушка семнадцати лет, королева местного дансинга, куда приходит танцевать по вечерам в пятницу и ищет там своего короля… Немного банальная, конечно, история, но уж поверьте: мне – восемнадцать, и я знаю, о чем говорю! – это как раз то, что жаждут услышать от вас тысячи подростков. Если вы сотворите эту песню и запоете ее на английском, то будьте уверены – вы непременно взорвете чарты в Штатах!.. И еще одна подсказка – аранжировать ее надо исключительно в ритмах диско. Это залог успеха!

– Откуда ты все знаешь, парень? – изумился Стиг.

– Понятия не имею, – отшутился я, но потом серьезно добавил, – говорю же: вещий сон видел. И им принято верить.

– А что за мелодия у этой песни? Напеть можешь? – подключился к обсуждению Бенни.

– Пропеть не пропою, но насвистеть могу запросто, – и я им тут же просвистел куплет с припевом. Мелодия всем понравилась и – что важнее всего! – она была запоминающейся.

Тут я обязан отступить от последовательного повествования для того, чтобы подчеркнуть важность момента. На моих глазах впервые был нарушен выработанный метод сочинительства песен. И при моем непосредственном участии. Их творческий метод известен: они часами наигрывают различные музыкальные фрагменты – Бенни на фортепьяно, Бьорн – на гитаре, пока им не удается поймать ускользающую мелодию, заслуживавшую того, чтобы развить ее. При этом они напевают бессмысленные сочетания слов, пытаясь увязать их с подходящей мелодией. В большинстве случаев в таком виде песня поступает в студию, а окончательный текст сочиняется Стигом уже после того, как определили стиль песни, разработали аранжировку и записали инструментальный аккомпанемент, так называемую «болванку».

– Ну что ж, – уверенно сказал Стиг, внимательно выслушав мою прочувствованную речь, – когда есть идея и название, сочинение текста не представляет особого труда и не отнимет много времени, тем более, если есть опыт написания текста на английском, а он у меня, к счастью, имеется.