Читать книгу "Спасти Цоя"

Да, это надо было видеть! Священники, не мешкая, освятили колодец, стоявший посреди замка, и наполнив студеной водой огромную бочку, начали крестить: сначала старейших и лучших из лучших, а за ними всех остальных – мужчин, женщин и детей… Все толкались и вопили, как ненормальные: «Окрести меня скорей! Окрести!» – всем не терпелось поскорее окреститься, ибо, помня беспощадный лозунг крестоносцев «Крещение или Смерть!» язычники боялись, что не успевших окреститься до захода солнца попросту убьют. Началась невообразимая давка, и богоугодное дело могло бы, пожалуй, закончиться значительными жертвами, но вовремя вмешалась епископская стража, которая оттеснила толпу и быстро навела порядок.

Надо учесть, что в то время замок был переполнен беженцами, здесь оказалось несколько тысяч людей, сбежавшихся сюда со всей округи, чтобы укрыться, поэтому крещение продо́лжилось и на второй, и на третий день – с утра до самого вечера священники неустанно крестили всех страждущих, уже валясь от усталости. А люди все шли и шли…

Вскоре к замку Вальдэ явились эзельские послы со всех концов острова, прося мира и добиваясь таинства крещения. Само собой, радости немцев не было предела. Вновь потребовали от прибывших малолетних заложников. А также велели, чтобы эзельцы немедленно вернули свободу всем пленным шведам, захваченным в ходе прошлогодних разбойничьих набегов. Безусловно, требования крестоносцев выполнились без проволочек. И пошли немецкие священники, охраняемые меченосцами, крестить языческий народ по городам и весям Эзеля. Основное крестоносное войско продолжало стоять у стен Вальдэ, как гарант повсеместного Святого Крещения на острове, и я тоже покуда оставался в его рядах, лелея надежду на скорое возвращение в Ригу.

10 февраля, в день поминовения христиан, павших при штурме замка Монэ, включая и Генриха, отслужили заупокойную мессу. На седьмой день после смерти, как принято у католиков, в отличие от православных, у которых поминки справляются, как известно, на девятый. По завершении службы меня вызвали к епископу Альберту. Шагая туда вместе с посыльным, я гадал, зачем это я понадобился самому епископу, просто терялся в догадках…

Стража беспрепятственно пропустила меня, и когда я вошел в шатер, увидел епископа, сидевшего на раскладном стуле за небольшим походным столом, заваленным свитками. Рядом стоял секретарь, державший в руках чернильницу и перо. Так что мне пришлось подождать, пока Альберт соизволит обратить на меня внимание, и я по-прежнему мучился единственным вопросом, чего ради меня вызвали. Стоял себе, точно истукан, рассеянно бросая взгляды по сторонам. Убранство шатра Его преосвященства было устроено по-походному просто, без всяких излишеств. Пожалуй, лишь лежавший на полу дорогой ковер восточной работы да еще большая икона с молящейся Пресвятой Девой Марией в золоченной раме, которую в углу тускло освещала чадящая лампадка, говорили о высоком сане его владетеля. Все остальное – и спартанская кушетка, застеленная грубым одеялом, и раскладной стул, и небольшой стол, все было самым простым. Хотя нет, еще, пожалуй, вместительный сундук из… (я так и не понял из какого дерева), стоявший под иконой, выделялся среди другой мебели искусной резьбой и изящной ковкой.

Наконец епископ закончил работу, поставив подпись на документе и скрепив своей печатью, – секретарь расторопно поднес ему расплавленный сургуч, лишь только потом обернул ко мне лицо, изборожденное глубокими морщинами, он выглядел гораздо старше своих шестидесяти двух лет, оно и понятно – такие нагрузки и ответственность…

– Сын мой, – произнес епископ тихим ровным голосом, – мы все сегодня скорбим по воинам, сложившим головы за Святую веру, по воинам, которые уже вознеслись на небеса… Не сомневайся в том, что я буду неустанно молиться и за убиенного брата Генриха, дабы Господь успокоил его в Своем свете, мире и блаженстве…

Альберт посмотрел в сторону иконы и, едва слышно нашептывая молитву, трижды перекрестился, затем продолжил говорить:

– Надеюсь, ты знаешь, что Генрих был моим любимым учеником и понимаешь, насколько большую – даже невосполнимую – утрату понес я с его смертью, он был мне дорог как сын… Но надо помнить, что Господь забирает к себе лучших из нас и учит стойко переносить утраты… Так будем же поступать по воле Божьей!

Я молча кивнул в ответ. Повисла пауза… И я, само собой, горевал о моем погибшем учителе и друге, чтобы выразить мою собственную боль – просто не хватило бы слов. Да и представ перед очами Его преосвященства я сильно оробел, поэтому предпочел помалкивать.

– Как мне сказали, ты был рядом с братом Генрихом до его последнего вздоха?

Я вновь кивнул.

– Поведай же мне о том, как все случилось…

Пришлось все же набраться смелости и раскрыть рот… Лаконично, даже суховато, без лишних деталей я рассказал о том, как все произошло, умолчав только о предсмертном напутствии Генриха и о его намерении вернуть мне зажигалку. Я и сам поразился: вспоминать про гибель Генриха оказалось настолько мучительно, что помимо воли потекли слезы (ведь дотоле я держал горе в себе и впервые поделился с кем-то произошедшей трагедией). От волнения пересохло в горле, и я зашелся в нервном кашле. Епископ ободряюще погладил меня по плечу и налил из широкого кувшина какого-то питья, подал мне кубок, где плескалась теплое вино, приправленное пряностями, вроде глинтвейна…

Надо отдать епископу должное – он терпеливо переждал, пока я успокоюсь, и перешел к делу: ему нужна была завершающая XXX глава «Хроники». С покорением Эзеля ставилась точка в длинной – почти тридцатилетней – истории искоренения язычества в Ливонии и Эстонии. Важные события, произошедшие в последнее время, нужно было в точности зафиксировать на пергамене, дабы о них узнали грядущие поколения…

Был ли епископ Альберт тщеславным человеком, жаждал ли он славы? О том не знаю, мне трудно судить, но, предполагаю, мысли об увековечивании собственной персоны посредством летописного жизнеописания ему в голову все же приходили. Колонизация земель балтов, проповедь католичества среди местных языческих народов стало делом жизни Альберта, почти половину которой он провел в Риге, городом, основанным им самим. Теперь его взоры обратились к левобережью Даугавы – к землям, населенным непокоренными пока что куршами и земгалами, но продвинуть немецкую экспансию к западу от Даугавы ему уже было не суждено… Только я один знал о том, что он не успеет осуществить намеченное – судьбой Альберту было отпущено меньше двух лет.

Епископ не сомневался в том, что я справлюсь с задачей, поскольку был наслышан обо мне от Генриха, благоговеющего к своему ученику, он только спросил, за какой срок я сделаю работу, и что для этого мне надо.

– Если будет угодно Вашему преосвященству, мне потребуется… ровно месяц, – секунду подумав ответил я, – но для этого мне надо вернуться в Ригу.

– Да будет так! – воскликнул воодушевленный Альберт и осенил меня крестным знамением, благословляя на богоугодное дело.

Вот так раньше других я и оказался в Риге. Город меня встретил по-февральски стылым и необычно притихшим, правда, таким он оставался недолго: как только рижане узнали, что язычники побеждены, а война победоносно завершилась, город сразу же ожил, будто проснулся от зимней спячки, горожане высыпали на улочки и бегом припустили к рыночной площади, их охватила великая радость, все с нетерпением стали ожидать возвращения христианского крестоносного войска.

По поводу того, что я справлюсь с порученным делом, сомнений у меня не возникало, не сочтите меня чересчур самонадеянным. Ведь я читал «Хронику» и хорошо помнил ее заключительную XXX главу, да и все пережитые мною события, описанные в ней: и штурм замка Монэ, и стояние под стенами Вальдэ были свежи, ярки и незабываемы. Я помнил все до мелочей, но… все же отдавал себе отчет, что нельзя допустить никакой отсебятины, мое субъективное мнение не должно просочиться в описываемые события, что я ни на йоту не должен отступить от стиля и манеры изложения Генриха, что я обязан воспроизвести текст как можно ближе к оригиналу, а если получится – дословно, память-то у меня – отменная, уверен, не подведет… И еще меня поддерживало то, что многие эпизоды «Хроники» писались Генрихом по выработанному им шаблону, утверждаю это, ничуть не умаляя достоинств его рукописи, – по-другому и быть не могло, ведь столь обстоятельный и объемный труд написать за кратчайший промежуток времени – менее полугода! – не представлялось реальным, если только не использовать шаблонный вариант. И в том не было греха. Только таким способом работа могла быть успешно выполнена. Не поймите меня превратно, Генрих не злоупотреблял обретенным приемом, он использовался дозированно.

Ладно уж, так и быть, сейчас открою вам секрет, придававший мне уверенности, хотите верьте, хотите не верьте, но некоторые эпизоды в уже созданной «Хронике» писались лично мной, разумеется, под редактурой Генриха. Однако… Как справедливо говорится в Священном Писании «много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом»… Напрасно я тешил себя надеждой, что едва добравшись до одной из конторок скриптория, тотчас же засяду за работу. Сесть то я сел, только вот сама работа что-то не пошла… Желание трудиться было, и вдохновение летало где-то возле меня, только на деле все вышло по-другому – я не мог из себя выдавить ни строчки, ни слова… что-то непонятное со мной происходило, впрочем, о чем это я? Почему непонятное? После всего пережитого, после потери близкого друга Генриха, после той крови и смертей, с которыми я соприкоснулся на войне, разве я мог сосредоточиться и писать? – нет, нет и еще раз – нет! Я был опустошен и выжжен дотла!

Будучи грамотным парнем, я понимал, что со мной происходит. Посттравматическое стрессовое расстройство. Но, благо, в легкой форме. Было бы странно, если бы оно обошло меня стороной. Мое неожиданное появление в XIII веке – уже чревато стрессом, странно, что оно не сильно ударило по моей психике, может поначалу я воспринимал особые обстоятельства как приключение, увлекательную игру. Но тяжелые военные события, предваряемые потерей любимой, да еще при столь жутких обстоятельствах, не могли не привести к сбою в моем состоянии, я уж не упоминаю об утрате дорогого Генриха на моих глазах… Все это кого хочешь шибанет так, что он прямиком отправится на Пряжку (для несведущих – печально известная психбольница в Петербурге на набережной реки Пряжки)… Как мне удалось продержаться некоторое время? Полагаю, на автопилоте или, иначе говоря, действовал по инерции, но тут… заряд у аккумулятора кончился. Хорошо еще – не стал полным шизиком, и так бывает. Словом, я завял…

Помощь пришла неожиданно… Лицезрея мои творческие муки, монастырский библиотекарь подкинул мне для чтения один прелюбопытный манускрипт. Передавая его, брат Иоган сказал:

– Надеюсь, что эта необычайно интересная и познавательная книга, написанная двумя достойными исландскими мужами, сподвигнет тебя отбросить все пережитое доселе, настроит тебя на нужную волну, вернет тебе душевные и физические силы и способность здраво мыслить, чтобы ты успешно перенес необходимый запас сведений на листы пергамена.

Невозможно переоценить мою признательность этому человеку, уверен, посланному мне свыше. Как я ему до сих пор благодарен… Во-первых, потому что книга оказалась действительно очень интересной и буквально исцелила меня – я благополучно преодолел творческо-психологический ступор, ту самую пресловутую неписечку или творческий кризис, знакомый многим авторам. А во-вторых, книга дала возможность в оригинале ознакомиться с величайшими литературными шедеврами средневековья, один из которых – увы и ах! – уже навсегда утерян для человечества. Теперь, собственно, о самой книге, что он мне вручил, – сборник исландских саг – только представьте себе! – самых первых, написанных двумя авторами, двумя исландскими священниками в жанре типичных средневековых хроник, созданных на латыни.

Первая рукопись, вошедшая в сборник, «Сага о конунгах Норвегии» за авторством Сэмунда Сигфуссона, рассказывала историю норвежских конунгов от Харальда Прекрасноволосого и до Магнуса Благородного, эта рукопись как раз ныне и утеряна. А вторая – «Книга об исландцах» (ее автор Ари Сигфуссон) представляла собой краткую, но богатую фактами историю Исландии, изложенную в хронологическом порядке и охватывающую период в 250 лет с момента заселения острова и до написания «Книги», то есть с конца IX до начала XII века. В ней повествуется о колонизации Исландии норвежскими викингами, учреждении альтинга, принятии древнейших законов, открытии Гренландии, введении христианства и многих других событиях, касающихся жизни на острове.

Меня, конечно, поразил тот факт, что рукописи были написаны – «ради истины и правды слова» – за сто лет до того, как мне довелось их прочитать. В памяти ясно всплыли и другие слова Генриха, произнесенные им перед тем, как я дал ему обещание завершить «Хронику»: «Знай, Конрад, кроме тебя, в Риге это никому не под силу». Так неужели я мог подвести своего учителя?!

Дальше все пошло как по маслу… Невероятно, но «Хроника» была дописана мною за сутки, я сам поразился невероятному результату, словно древний исландский манускрипт влил в меня животворную струю вдохновения. В финале написанного я даже умудрился разродиться элегическим дистихом с рифмой в пентаметре, сам от себя не ожидал подобной поэтической прыти, воспев в тех строках хвалу рижанам, возвращающимся в родной город победителями. Ох, видел бы плоды работы мой университетский преподаватель латыни – незабвенный желчный Обморок – наверняка б лопнул от злости, впрочем, я тогда даже не вспомнил о нем и правильно сделал.

Наступил момент, когда я передал главу епископу, как говорится, из рук в руки, и он тут же надолго углубился в текст. Я, хоть и уверен был в проделанной работе, но все же трясся мелкой дрожью, пытаясь предугадать реакцию Альберта… Постепенно я успокаивался, глядя как светлеет его лицо и влажнеют глаза. Растроганно и благодарно он обнял меня, чем шокировал присутствовавших при нашей встрече, по этикету это было чересчур смело, он попытался тут же щедро вознаградить меня, но я решительно отвел в сторону его руку с тяжелым кожаным кошелем, объяснив, что работал не ради денег, а чтя память Генриха Ливонского, поклявшись завершить его труд… Закончил словами «…и во славу Вашего Преосвященства, епископ Альберт» и склонился перед ним в глубоком поклоне.

Примерно за неделю перед Пасхой – в том году католики праздновали ее 22 апреля – пришли первые корабли из Тевтонии с купцами и пилигримами, а с ними та самая папская булла «Ко всем королям русским», о которой я уже упоминал. В свете недавних событий, связанных с покорением Эзеля, документ был крайне важным и своевременным. Все вокруг судачили о том, что с крещением эзельских эстов русские непременно прижмут хвост. Автора грамоты – папы Римского Гонория III к тому времени уже не было в живых, он скончался 18 марта, но весть о его смерти и избрании нового папы, само собой, до Ливонии дойдет еще не скоро.

После завершения работы над заключительной главой «Хроники» я продолжал заниматься привычным делом – днями напролет корпел над перепиской книг в скриптории. Таких образованных мастаков, как я, да еще обладавшим кое-каким литературным даром, в монастыре Святой Марии было раз два и обчелся, к тому же я освоил и греческий язык, свободно читал на нем – меня обучил Генрих, так что в моих способностях и знаниях в Риге остро нуждались, без куска хлеба в любом случае не остался бы. Вот я и плыл по течению, полностью отдавшись во власть судьбы, трепетно ожидая, что она мне подаст знак о возможном спасении. И… знаете ли, в конце концов дождался.

В один из дней Страстной недели, спустившись из скриптория в клуатр – я там обычно прогуливался в перерывах между работой, – обнаружил, что обычный покой и тишина нарушены. В коридорах клуатра сновали рабочие, с головы до ног перепачканные известкой: одни таскали тяжеленные мешки, плетеные корзины с инструментами, бадьи с водой, другие – громко стучали молотками, сколачивая из досок, брошенных на каменные плиты, деревянные козлы. Гулкие звуки гуляли по всей крестовой галерее, так что об уединении не могло быть и речи. Развернувшись я зашагал обратно в скрипторий и нос к носу столкнулся с библиотекарем, опиравшимся рукой о кирпичную кладку. Болезненный вид брата Иоганна меня крайне удивил – еще с утра, выдавая монахам книги, он был вполне здоров, а теперь стоял скрюченный в три погибели, не в силах сделать ни шага. Смахнув с кончика горбатого носа большую каплю пота, он признался, что по доброте попытался помочь работягам и надорвался, подняв тяжелый мешок с известью, так в один миг и заполучил прострел в пояснице – чертов радикулит, прости меня Господи… Я довел бедного брата до дормитория и по дороге полюбопытствовал, что затевается в клуатре.

Охая и морщась от боли, он сообщил, что вчера на собрании капитула аббат объявил монастырским братьям, что по высокому повелению епископа Альберта кирпичные своды крестовой галереи должны быть заштукатурены для последующей художественной росписи стен и ниш… «Жаль, что работы начались слишком поздно и их не успеют закончить до Пасхи», – посетовал брат Иоганн.

Услышав новость, я понял – вот он, тот самый знак свыше, которого я так долго ждал… Вы еще не поняли, о чем я толкую? То был шанс, возможно единственный мой шанс, подать Шульцу весть о себе.

План созрел сходу – в одной из ниш, что расположены над известняковыми колоннами с внутренней стороны крестовой галереи надо найти укромное местечко и заложить там тайник с письмом… Признаюсь, идею я позаимствовал у моего друга, памятуя его надежду потрясти исторические умы своей литературной мистификацией. Я был в курсе, что в конце XIX века в Домском соборе затеют реставрацию, которая коснется и крестовой галереи, что давало вероятность, хоть и призрачную, что мое послание найдет адресата. Как, каким конкретно образом весточка попадет в руки Шульца? Я упорно отгонял эту мысль, наивно полагая, что кривая дорожка судьбы неким невероятным образом выведет к нему. А на что еще я мог надеяться? Только на чудо…

Я вернулся в клуатр, и не обращая внимания на шум и гам, производимый рабочими, стал прогуливаться по галерее, внимательно осматривая ниши. И вскоре нашел то, что искал. В стене одной из ниш – третьей от входа в западный коридор – имелась приличная выбоина, один из кирпичей был отломан чуть ли ни на треть, места вполне хватало для закладки тайника, вот туда-то я и вознамерился замуровать письмо.

Теперь следовало подгадать по времени, когда рабочие займутся этой нишей, чтобы успеть ночью заложить послание. Не откладывая, с волнением начал составлять текст на листе пергамена, как и следовало, на латыни: кратко поведал о том, как оказался в средневековой Риге, что назвался Конрадом, числюсь переписчиком книг в монастыре Святой Марии и молю его о помощи…

Поставил дату и подписался на средневековый манер – Алекс из Питера. А как еще? – я ведь и вправду из Питера, пусть го́рода пока нет и в помине. Друг у меня – толковый, уверен, сообразит, что это я. Да, забыл сказать, послание адресовал Шульцу из Риги. Да, вот так просто – Шульцу из Риги. Одному Богу, наверное, известно, каким образом письмо сможет попасть именно к тому Шульцу, которому предназначалось. Тут главное – твердо верить, что случится именно так, как задумано, ведь мысль – материальна. Для пущего подкрепления, как мог, я горячо помолился и принялся мастерить герметичный конверт из остатков дубленой свиной кожи, что шла на изготовление книжных переплетов. Прошив его суровой ниткой, вложил туда заветное письмо, запечатал и спрятал в карман до поры до времени…

В ночь с 20 на 21 апреля, когда монастырская братия погрузилась в сон, охраняемым небесными ангелами, я незаметно прокрался в западный коридор клуатра. Посветил зажигалкой и спокойно вздохнул – все было в порядке: леса на месте, известковый раствор и мастерок под рукой, письмо в кармане… Рабочие, к счастью, пока выбоину не тронули, хотя уже подобрались к ней впритык. Что ж, помогу им в работе, надеюсь, никто ничего не заметит… Вернулся в дормиторий так же тихо – оставался примерно час до пробуждения, когда монахи собираются на всенощную. Распираемый радостными предчувствиями, переполненный эмоциями, естественно, заснуть не смог…

Вы думаете, что Шульц появился на следующий день после закладки тайника? Глубоко ошибаетесь! Подобное случается разве что в сказках, фантастических фильмах или книгах про путешествия во времени. Увы, в моей горькой реальности произошло иначе. В мучительных ожиданиях прошла долгая весна, потом и нескончаемое лето… Наступила осень. Шульца все не было. Я стал замкнутым и молчаливым субъектом, хоть и раньше не отличался болтливостью, а тут, словно язык проглотил или, вернее сказать, принял обет молчания. Отдушиной служили книги да еще органные мессы, которыми я наслаждался во время церковных служб в соборе Святой Марии. В ту пору я подружился с монастырским органистом, немолодым монахом с изможденным худым лицом и тощим телом. Брат Бенедикт даже позволял мне раздувать меха, подменяя юных служек, чему те были несказанно рады – орган-то был духовой, ему требовались большие потоки воздуха, чтобы наполнять жестяные трубы инструмента энергией и силой. Манера игры у органиста была прелюбопытной – иногда он бил по клавишам кулаком, а порой даже локтем, напоминая мне эксцентричный стиль игры Кита Эмерсона, правда, молотил так не из позерства, а исключительно по необходимости, ведь клавиши у средневекового органа – широкие, неудобные для игры пальцами… Глядя на тщедушную фигуру брата Бенедикта за виртуозным музицированием, я удивлялся, как преображается неказистая внешность, становясь едва ли не привлекательной, и откуда у доходяги берутся физические силы, не иначе, как Всевышний помогает и сама божественная музыка. Как тут не воскликнуть – волшебная сила искусства!

…Я уже потерял всякую надежду, поскольку минуло больше пяти месяцев после закладки тайника. Стоял хмурый день начала октября… Я возвращался в клуатр, одухотворенный игрой брата Бенедикта, едва ступив на каменные плиты крестовой галереи, увидел монаха, неторопливо бредущего впереди меня. Порывистый ветер, прорывающийся внутрь галереи сквозь каменную аркаду, трепал полы его рясы и живописно вращал подле него ворохи опавших листьев, закручивая их в причудливые воронки. Видел, видел я уже эту завораживающую картинку, грезу наяву – в Домском соборе во время экскурсии, которую Шульц проводил для меня. Тогда я подумал, что лицезрею самого себя, стало быть, ошибся…

Я наблюдал за монахом со спины, но… явно этот анахорет был не из нашей обители, точно… хотя, впрочем… походка уж очень знакомая и совсем несвойственная монаху… раздолбайская и пританцовывающая… так только один человек ходил – мой незадачливый рижский друг!.. Неужели это Шульц?.. все внутри меня оборвалось, от волнения едва чувств не лишился, говорю без дураков, но все-таки нашел в себе силы – окликнул…

Конечно, это был Шульц! Вот чертяка – все-таки сделал это! Честно признаюсь, от нахлынувших чувств подкосились ноги, я едва не грохнулся наземь, но друг подоспел вовремя, чтобы поддержать мое обмякшее тело. В голове стучала лишь одна мысль – ты спасен, спасен!

– Откуда ты взялся? – только и смог вымолвить я.

– Считай, что с того света явился, – эхом отозвался Шульц, голос у него был сиплый и незнакомый, совсем чужой.

Мы нашли укромный уголок, уселись на каменную скамью, и он поведал свою историю. Как выяснилось, он и вправду появился в средневековой Риге чуть ли не ценой собственной жизни. Но обо всем по порядку.

Мою депешу Шульц получил 21 апреля 1973 года – в точном соответствии с законом синхроничности, выведенным в свое время Карлом Густавом Юнгом. В то утро он, как и большинство советских людей, трудился на всесоюзном коммунистическом субботнике, посвященном грядущему дню рождения Ленина. Городские власти обратились к студентам с призывом очистить подвалы домов. Шульцу вместе с однокурсниками предстояло отдать надлежащую дань памяти вождю мирового пролетариата в одном из зданий по улице Кришьяниса Баронса, недалеко от Латвийского университета. Дом – типичный для Риги – как и многие другие в центральной части города, построенный в конце XIX века в архитектурном стиле «модерн». Подвал, и впрямь нуждавшийся в срочной санации, как назло, оказался неосвещенным. И вот, разгребая подвальную рухлядь с тускло горевшим фонариком из-за подсевших батареек Шульц, наткнулся на запыленную жестяную банку из-под монпасье, в которой, как выяснилось, находились коробки меньших размеров на манер русской матрешки… В последней как раз и лежало мое послание!..

Как, каким невероятным образом конверт с письмом оказался в подвале дома, за пару километров от места, где был заложен тайник? – это, конечно, резонный вопрос… Но Шульцу некогда было задавать его себе, надо было действовать. Зато на этом супер-важном моменте остановлюсь я, наслаждаясь буйно разыгравшейся фантазией. Возможны разные варианты, но приоритетным я выделил следующую версию: резонно предположил, что письмо, как и задумывалось изначально, обнаружили рабочие, проводя реставрационные работы в крестовой галерее и вероятно передали людям, спонсировавшим реставрацию, и чей фамильный герб в конечном итоге появился на подволоке той самой ниши над каменной аркадой. Проживали спонсоры, надо полагать, как раз в доме на улице Кришьяниса Баронса. Письмо долго хранилось как семейная реликвия и непонятный артефакт, со временем благополучно перекочевавший вместе с другим хламом в подвал, где пролежало несколько десятков лет, дожидаясь момента, когда именно Шульц обратит внимание на обшарпанную заржавевшую банку. Гипотетически все могло произойти именно так, но… на самом деле, в чем я твердо убежден, Господь Бог, сочувствуя моим страданиям и посчитав, что горемыка достаточно натерпелся, устроил все чудесным образом, недоступным человеческому уразумению.

Итак, вернемся от моих счастливых парений к Шульцу, которому предстояла историческая миссия вызволения мученика из недр рижского средневековья. Получив послание, Шульц не знал, что и думать… Для начала заказал экспертизу ветхого пергамена – специалисты подтвердили подлинность, аутентичную документам средневековья… Тут уж у него совсем крыша съехала, он ведь только-только оправился после моего неожиданного появления из будущего, а тут письмо из средневековья свалилось к нему на голову, и нервишки у него сдали, да еще совесть по ночам стала мучить – вот он и загремел в психбольницу. Выйдя оттуда, обнаружил, что на дворе уже август, и сразу же кинулся в «Шкаф» к Янсонсу, как к единственному человеку, который мог внести хоть какую-то ясность в осечке на вверенном ему объекте. Оказалось, тот и сам уже его давно дожидался, поскольку знал, что напортачил с моим перемещением во времени – непреднамеренно, конечно, из-за аварийного кульбита сливного устройств в подопечном хозяйстве. Инцидент застал Янсонса врасплох – подобного в его практике еще не случалось. На наше удивление, он оказался человеком совестливым, готовым бескорыстно помочь клиентам утереть нос самой судьбе. Он-то и подсказал резервный способ хронопортации через портал времени, находящийся рядом с Турайдским замком на холме Дайн. И не только подсказал, но и совершенно бесплатно отправил Шульца в 1227 год, чтобы тот сумел ознакомиться с обратной дорогой. Ну, а там в Турайде или Торейде, как называли ее немцы в XIII веке, на пепелищах ливского городища Шульцу следовало найти некоего одичавшего колдуна, мстившего крестоносцам за то, что те вырезали всех его соплеменников во время подавления дивского восстания и договориться с ним о последующем возвращении домой – уже вместе со мной.

По прибытии на место мой друг безуспешно искал в Торейде лив-ского колдуна – облазил все склоны ближайшей округи и все впустую, пока не наткнулся на шайку местных крестьян, промышлявших разбоем. Так что черная сутана, которой на прощание его снабдил Янсонс, сыграла злую шутку. Грабители не стали церемониться с ненавистным монахом – ткнули ножичком в грудь, а потом обшарили обездвиженное тело, но оказалось, что особо поживиться нечем, сняли только механические наручные часы, ошибочно принятые за браслет, а парня сбросили в овраг… Вот там-то его и нашел колдун, вернее сказать, собака колдуна, поскольку, по счастью, тело свалилось неподалеку от песчаниковой пещеры, где тот обитал. Поначалу он принял Шульца за недобитого немца, и было вознамерился его быстренько прикончить, но рассмотрев повнимательнее необычное облачение – башмаки на толстой подошве, джинсы и свитер, которые виднелись из-под задравшейся рясы, крепко озадачился и решил повременить с экзекуцией, это всегда можно успеть, тем более, что раненый одной ногой стоял в могиле и не представлял опасности. Чем больше он размышлял, рассматривая диковинного найденыша, догадался, что тут все не так просто – парень никакой не монах, а некто загадочный. Будучи ливом любознательным и дотошным, он решил проверить свои лекарские способности на кстати подвернувшемся пациенте, а заодно, если тот выживет, выведать что он за птица. Опять же – какое ни на есть, а развлечение…

Колдуну удалось-таки вытащить Шульца буквально с того света, а пока он выхаживал больного, разузнал о его приключении, ведь Шульц, благодаря стараниям прадедушки-профессора, понимал лив-скую речь. Так что в конечном итоге Шульц смог обо всем договориться с колдуном.

Шульц закончил свою страшную историю и, распахнув рясу, показал безобразный красный рубец в области левой грудины, – я ужаснулся. Пожалуй, что за мое возвращение домой заплачено сполна… Мы оба побывали на волосок от смерти, и после всего совершенного Шульцем во имя дружбы я сумел оценить его по достоинству. Мне захотелось отблагодарить его, я снял с шеи медальон с Мантикорой, вовремя вспомнив про подарок Эмерсона, который ему когда-то безумно понравился, и отдал со словами:

– Он твой, Шульц!.

– Ух ты! – только и сказал Шульц, – не жалко?

– Нисколько!

Шульц с радостью принял подарок, я и сам был расстроган.

Конечно, нам еще много чего надо было обсудить. Шульц сказал, что как раз завтра – полнолуние, и что колдун будет нас дожидаться на холме Дайн, опаздывать нельзя, ибо таинство можно совершать только при полной луне, если опоздаем, придется дожидаться следующего полнолуния, а посему – завтра поутру мы должны отправиться в Торейду.