Читать книгу "Спасти Цоя"

Вблизи костюм оказался не черным, а темно-синим, отлично, кстати, сшитым, но все равно болтавшимся на нем точно на вешалке, могли бы и подогнать по фигуре, все-таки фюрер, так ведь? А вот галстук – действительно, был черный – претенциозный, из дорогого шелка с замысловатым рисунком, искрившимся вышивкой черным бисером в свете ламп, из-под воротничка белой сорочки торчала тощая дряблая шея с редкими волосиками, точно у плохо ощипанного дохлого цыпленка. Лицо перепахали глубокие морщины, запавшие впалые щеки странно колыхались, и в прищуренных глазах с мутными белками я не обнаружил ни живинки… И сам весь вялый, медлительный, словно ненастоящий. Ну, мумия и мумия! Конрад услужливо пододвинул к нему кресло на колесиках, в которое Мумия с удовольствием уселся, поскрипывая суставами.

Внимательно разглядывая его, я слушал дребезжащий голос, и понял: передо мной совсем другой Гитлер – не тот устрашающий образ неврастеника и психопата, о котором мне рассказывал дядя, он-то не раз видел его в советских художественных фильмах и на документальных кадрах; и вовсе он не крикливый, говорил тихо, даже мягко, с легким придыханием. И в помине не было знаменитого на весь мир гипнотического воздействия на аудиторию, отточенного до совершенства на бесчисленных партийных съездах, да-а, что ни говори, подрастерял фюрер за безвозвратно ушедшие годы магию своего ораторского таланта, совсем старый стал, но побалагурить с молодежью по-прежнему был не прочь.

Понятно, что старичка сподвигло на выход к музыкантам вагнеровское произведение, что неудивительно, учитывая его личные пристрастия, короче, не смог устоять, чтобы не поделиться чувствами с теми, кто пробудил эти чувства.

– Сегодня вечером вы подарили мне поистине незабываемые впечатления! Обожаю Вагнера, готов слушать его сутки напролет. И «Полет Валькирий» стал украшением вашего концерта. Воистину, это произведение достойно самых престижных концертных залов, – фюрер не скупился на дифирамбы, он слегка оживился, глаза потеплели, начал слабо жестикулировать. – Признаюсь, когда я вчера после шумного успеха «Лоэнгрина» получил приглашение от госпожи Мартинсоне, засомневался – идти или нет, а теперь – после такого бурного впечатляющего финала – ничуть не жалею, и очень рад, что принял приглашение, – продолжал рассыпаться в благодарностях Гитлер, а потом, обведя всех неторопливым изучающим взглядом, спросил, – а знаете ли вы, молодые люди, какие ассоциации возникли у меня во время вашего блестящего исполнения?

Не дождавшись ответа, сказал сам:

– Войну, милые мои… я сразу вспомнил войну и нашу великую победу!

И расчувствовавшись признался, что в какой-то момент – ближе к завершению «Полета Валькирий» – его даже слеза прошибла, так разом на него нахлынули воспоминания, военные годы, бившийся с врагами непобедимый Фатерланд, многочисленные соратники и бесчисленные герои Второй мировой, летчики, танкисты, моряки, пехотинцы встали перед глазами. Он рассказал, как каждую пятницу с нетерпением ожидал очередного выпуска «Немецкого еженедельного обозрения» с непременными фронтовыми сюжетами – живое свидетельство торжества немецкого духа в воздухе, на воде и на суше, запечатленное на кинопленке для будущих поколений, смотрел новости с необычайным интересом в зале для кинопоказов рейхсканцелярии в компании с доктором Геббельсом… Вот все это и пронеслось перед его глазами благодаря «Полету Валькирий». Воскресла угасшая было «память чувств»… (Для тех, кто не в курсе: музыка Вагнера всегда сопровождала сюжеты из «Немецкого обозрения», посвященные Люфтваффе; сюжеты, сообщавшие о том, как доблестные летчики Германии бомбили вражеские города, безжалостно стирая их с лица земли.)

Гитлер сделал продолжительную паузу, посмотрел куда-то ввысь в темное небо, густо усеянное звездами, и со значением сказал:

– Когда-то давным-давно я призывал вести безжалостную очистительную войну с так называемым современным искусством… Но… времена, как правильно кто-то заметил, меняются… меняется окружающий нас мир… и люди, включая меня… Несмотря на занятость государственными делами, иногда я и сам люблю послушать хорошую музыку… в том числе и современную. И хоть рок объявлен Министерством пропаганды дегенеративной музыкой, как когда-то джаз, но это… в современных условиях геополитического противостояния – безусловно перегиб… Должен быть избирательный подход… Мне абсолютно ясно, что рок может быть разным, вот ваша музыка – она прекрасна… она вдохновляет… она делает жизнь лучше и интереснее… Ее, без всякого сомнения, надо активно пропагандировать, чтобы немецкая молодежь ее знала и имела возможность ее постоянно слушать, и на вашем примере умела отличать зерна от плевел… Ничего против такого творчества я не имею… сам обожаю творить…

Последняя фраза, по-видимому, была завершающей в тираде фюрера, поскольку он с неожиданным проворством вскочил с кресла и, ни с кем не прощаясь, развернулся к нам спиной и на удивление резво для его слабых ног спустился по ступеням веранды и вдруг замер на месте, как истукан, прислушиваясь. Со стороны улицы Киршу донеслось громкое и короткое индейское улюлюканье, как известно, предвещающее скорое нападение краснокожих. Фюрер вытянул морщинистую черепашью шею в сторону забора, но боевой клич больше не раздавался. Стало быть, померещилось… И правда, откуда в Риге взяться индейцам?!

Здесь я сделаю отступление, чтобы подготовить читателя к следующему эпизоду и приведу малоизвестные сведения, почерпнутые мною, студентом-историком, из разных источников не по университетской программе, а из исследовательского интереса.

Как и большинство немцев и австрийцев, Адик Гитлер в детстве зачитывался приключенческими романами об индейцах, читая запоем Фенимора Купера и Майн Рида, однако кумиром Гитлера всю жизнь был Карл Май. Оказываясь в сложной ситуации, Гитлер на ночь листал его книги, будто Библию. Более того, по его распоряжению в 1943 году в Россию для поднятия духа солдат Вермахта отправили 300 тысяч экземпляров книги Карла Мая «Виннету». Фюрер был буквально одержим писателем и его героем, говорил о Виннету как о лучшем примере командира роты и образце благородства, порой прозрачно намекая и на свое сходство с отважным индейцем.

…И вот, не дождавшись повторного клича краснокожих, Гитлер обернулся к сопровождавшим его музыкантам и, театрально воздев руки к небесам, патетически воскликнул:

– Бог – свидетель, если б не избранный мною жертвенный путь фюрера немецкой нации, мои занятия живопи…

Гитлер не успел закончить высокопарной фразы, потому что рядом с ним со свистом наземь грохнулся мешок – от неожиданности он вздрогнул и, пошатнувшись, отпрянул в сторону, едва удержавшись от падения, благо его поддержал стоявший рядом рогатый викинг, то есть Катковский. К моему великому изумлению мешок оказался рюкзаком – и весьма знакомым – мой? или Шульца? От обуявшего меня ужаса все внутри содрогнулось, сжалось и похолодело, в ожидании, что вот-вот сейчас рванет, но… секунда проходила за секундой, а рюкзак все не взрывался, ну, и мы вместе с ним за компанию… Мне показалось, что он прилетел откуда-то сверху – чуть ли не с крыши свалился, я глянул вверх, но там – никого не увидел. Я, поначалу предположивший самое страшное, мало-помалу приходил в себя, поняв, что взрывчатки там нет.

Неожиданно из-за забора – откуда всего пару минут назад послышалось улюлюканье – раздался демонический хохот, будто из преисподней вылез дьявол, и затем донесся нечленораздельный вопль. Забор покачнулся, сначала проклюнулись две непослушные руки, ищущие, за что бы ухватиться, и вслед за ними вылезла патлатая голова Шульца в бейсболке, надетой задом наперед. Кряхтя, он подтянулся на руках, наконец перекинул одну ногу, потом другую и, усевшись верхом на заборе, как петух на насесте, спросил, оглядев всех тяжелым пьяным взглядом:

– Ну, что, чуваки, обосрались?

Озадаченный Гитлер только и промямлил:

– Вас ист дас… м-м-м… чу-ва-ки унд…?

Он споткнулся, не в силах произнести русскую абракадабру. Никто ему не ответил – все как зачарованные уставились на Шульца, к которому с разных концов сада уже мчались охранники.

Шульц тем временем вытащил из-за пазухи початую бутылку шнапса и, задрав голову, смачно приложился к ней. Одним махом прикончив выпивку, он бросил бутылку в сторону охранников, подбегавших к забору.

– Слезай, русская свинья! – гаркнул тот, что подскочил первым, он крепко схватил парня за ногу, но Шульц ловко ее вывернул и с размаху двинул каблуком платформы прямо по его харе, да так сильно, что тот грохнулся наземь тяжелым кулем. Второй тоже был рядом и хотел было стащить Шульца, но его остановил поток рвоты, водопадом окативший его с головы до пят. Шульц, как обычно, был в своем репертуаре и остался верен себе до конца. Все просто покатывались со смеху, включая фюрера.

– Я не свинья! – утершись рукавом бушлата, с пафосом заявил Шульц на чистом немецком языке, – а как иначе, если он, как и я, учился в немецкой спецшколе. – Я – не свинья! – вновь повторил он, – Я – ВИННЕТУ… БЛАГОРОДНЫЙ ВОЖДЬ АПАЧЕЙ!

Он вытащил из-за пазухи вторую бутылку, снова приложился, сделав приличный глоток, и его тут же опять стошнило. Переборов судороги на лице, он громко произнес:

– ВИННЕТУ ПЬЕТ ДО КОНЦА!

Допить вторую бутылку до конца Шульцу все-таки не дали, сняв его с забора и при этом стащив с него шузы. Охранники тут же хотели ему «намылить шею», но фюрер подал знак рукой, мол, не надо, подведите его ко мне. Так, брезгливо держа Шульца за шиворот и отворачиваясь от его зловонного дыхания, и обутого лишь в носки не первой свежести, они и подвели его к Мумии.

Признав Гитлера, Шульц небрежно вскинув правую руку, прям совсем как сам фюрер, он рявкнул:

– Хайль Гитлер!

Фюрер нехотя ответил, кое-как махнув рукой. Просто какой-то театр абсурда! Однако, скажи Шульц вместо нацистского приветствия «Гитлер капут», уверен, его песенка была бы тут же спета, хоть мой товарищ и провозгласил себя Виннету.

Гитлер изучающе посмотрел Шульцу в лицо, как бы проверяя его на чистоту расы и, не обнаружив ничего предосудительного, отдал команду телохранителям:

– Отпустите… ВИННЕТУ… он хороший, – при этом фюрер медленно поднял руку, словно делая замах для удара, мне почудилось, что он собрался дать Шульцу оплеуху, но вместо этого он со слащавой улыбкой потрепал его по щеке, совсем так, как на знаменитой фотографии в день своего рождения, отправляя на фронт безусых немецких подростков с фаустпатронами биться с русскими ордами:

– Он… хороший… он – ВОЖДЬ… только ему надо проспаться.

И отдал короткую команду своим головорезам, указав на носки Шульца:

– Верните Виннету мокасины и уложите спать.

Притихшего Шульца подхватили под руки и повели в дом, не забыв прихватить и рюкзак, на ходу покопаться в нем, и не найдя ничего предосудительного, спокойно продолжить шествие.

Гитлер же продолжил прерванное общение, видимо, под впечатлением от неожиданного эпизода, расхотев прощаться:

– Вот уж не думал, что судьба мне пошлет подобный знак, и я вновь вспомню детство и Виннету… – сладко протянул фюрер и надолго замолчал. Мы терпеливо и вежливо стояли вокруг и ждали, что же последует дальше. Наконец он будто очнулся, огляделся вокруг и плюхнулся на ближайший стул, что было знаком длительного продолжения воспоминаний. Нам ничего не оставалось, как «преданно» внимать ему в надежде, что утомленного впечатлениями Мумию хватит ненадолго. Ничего подобного: он бодро продолжал разглагольствовать.

– Помню себя в Вене… трудное для меня время… 30 марта 1912 года… В тот день ноги сами принесли меня, уверен – не случайно, на лекцию Карла Мая… о жизни и литературе… высокий полет благородной души – вот за что должен бороться человек! – если говорить коротко о квинтэссенции этой лекции… публики собралось много, думаю, тысячи две… Это было незабываемо! Вспоминаю этот день всю жизнь… И случилось это ровно за неделю до смерти писателя… его уход заставил меня плакать… – Глубоко вздохнув, фюрер вновь надолго замолчал, потом с хитрецой спросил:

– А знаете ли вы, молодые люди, что Альфред Форер во время войны в боях на Восточном фронте потерял правую руку, после войны стал кинорежиссером, снял три фильма – про Виннету? – Мы только молча таращились на Мумию, чтобы не разрушать его «пьедестал». – Вот как бывает: герой войны, потерявший в битве с русскими руку, снял фильмы про моего любимого персонажа! Но… будем же объективны… последняя его картина – «Трое на снегу», должна быть подвергнута суровой критике! Никчемное кино и дурацкая комедия!..

Он гневно покраснел и так стукнул кулаком по столу, что мы слегка отшатнулись. Не знаю, куда бы завели его разъяренные рассуждения, если бы нам во спасение не выплыла госпожа Мартинсоне с обворожительной улыбкой во все тридцать два (искусственных) зуба.

Некоторое время они чинно прогуливались по дорожке мимо лукаво улыбающегося мраморного Амура, и до нас донеслось, как госпожа Мартинсоне приглашает Гитлера на завтрашнюю премьеру «Летучего Голландца» и объясняет значение постановки для их оперного театра, повторив все то, о чем вещала с киноэкрана. После чего фюрер покинул виллу «Ля Мур», умчавшись на представительском «Мерседесе» вместе со своей охраной, как мы предположили, – на правый берег Даугавы.

После отъезда Мумии мы наконец расслабились и, хотя перво-наперво следовало демонтировать оборудование и перетащить его обратно в подвал, однако таскать тяжести не было ни сил, ни желания: всем хотелось поскорее выпить, закусить и развлечься в компании длинноногих красавиц, и потому нас хватило лишь на то, чтобы накрыть все брезентом, ведь ночью мог пойти дождь.

Полночь ознаменовалась триумфальным выездом Конрада на сервисном столике в обнимку с ящиком шампанского; он врезался в самую гущу девиц, едва не задавив парочку из них, и под восторженный девичий визг принялся расстреливать всех пробками из-под шампанского. Громко пыхали бутылки, тут же передаваемые по кругу, на сей раз обошлись без хрустальных бокалов, пили прямо из горла, а кое-кто умудрялся еще и орошать головы друг друга в лучших традициях декадентской вечеринки. Потом купались в фонтане, само собой – нагишом, благо, оперная бабуля давно «давила клопа».

День четвертый и последний

Уже глубокой ночью Конрад доставил нас домой к Катковскому, о том, чтобы остаться на вилле не было и речи. Госпожа Мартинсоне строго предупредила внука, чтобы к утру от девиц и вех остальных не осталось и следа. Конрад был здорово «под мухой», я же, будучи во вполне вменяемом состоянии, забеспокоился, как он справится с вождением микроавтобуса. На что довольно пьяненький Катковский уверенно провозгласил, смачно икнув:

– Для нашего Конрада – это самое привычное состояние, так что не переживай, историк!

Шульца мы загрузили в микроавтобус как мешок картошки, положили прямо на пол, кинув под голову рюкзак, усаживать в кресло не было смысла – он бы оттуда обязательно спикировал. Конрад, хоть и был пьяный вдрызг, соображал на редкость трезво и горько сетовал, что «ангажемент на пару с фюрером» может выйти боком ему и его группе – бабка оказала медвежью услугу. Он-то, как истый латвийский патриот, лелеял надежду о долгожданном получении национальной независимости и скором развале Третьего рейха (не век же фюреру топтать землю). Вот почему, на чем свет стоит клеймя Мумию и одновременно выезжая со двора виллы на улицу, не вписавшись в створы ворот, он умудрился прилично ободрать бок микроавтобуса.

Дорога была недолгой, но мы успели с Конрадом переброситься парой фраз – и это был не треп, а разговор по существу.

– Не могу понять, зачем ты пластинку царапал? – спросил он.

Я объяснил. Он только хмыкнул в ответ и, немного подумав, поинтересовался:

– И кто только до такого додумался?

– Известно кто – джедаи, – почему-то автоматически выпалил я; да, видимо, выпитое шампанское дало о себе знать.

– Кто?! Джедаи? – округлил глаза Конрад. – Японцы, что ли?

– То есть… тьфу-ты… что это я говорю?.. диджеи – вот кто! или другими словами говоря – диск-жокеи. Американские, само собой.

– Американские диск-жокеи, – рассеянно повторил Конрад, сворачивая на улицу Эйженияс. Судя по всему, он был зачарован открывавшимися возможностями нового звучания группы. Хоть и пьяный был, а все просек правильно, сказал, что обязательно возьмет на вооружение ранее неведомый технический прием. Ободрившись его реакцией, я посоветовал расширить состав и для более сочного звука пригласить в группу хорошего саксофониста, сказал, что небольшой джазовый привкус пойдет им только на пользу, в этом я не сомневался. Конрад меня сердечно поблагодарил и обещал подумать.

Прибыв на место, мы выгрузили Шульца из автомобиля, подхватив его с Катковским за руки и за ноги, ударив его головой об дверь довольно сильно, но он даже не проснулся. Отнесли его в сарай и бросили на кровать, точно чурку. Шульц продолжал дрыхнуть без задних ног… Катковский, широко зевая, тоже отправился почивать, он был чуть живой, не мудрено, ведь не спал уже вторые сутки. Я было тоже прикорнул, кое-как устроившись на краешке постели, но Шульц – вот скотина! – принялся вдруг ни с того ни с сего так скрежетать зубами, что у меня весь сон в момент улетучился… я его, конечно, пихал в бок, да что толку! Временами, переставая скрежетать, он принимался храпеть, – видимо, от того, что спал, собака, на спине… Поэтому, окончательно плюнув, я покинул сарай и улегся в саду прямо на деревянном столе, жестко, конечно, было, но выбирать не приходилось, кое-как спас суконный бушлат, один край которого подложил под бок, а другим прикрылся, было довольно свежо, ночи в августе здесь прохладные. Сон у меня был рваный, я часто просыпался. Черное небо начало уже светлеть, как я вдруг услышал глухие сдавленные рыдания, доносившиеся из сарая, мгновенно проснувшись без промедления, хоть у меня от неудобного лежания на столе и затекли все члены, в два прыжка оказался в сарае.

Шульц лежал на животе и, уткнувшись в подушку, надсадно рыдал.

– Что с тобой, старичок? – участливо спросил я, тронув его рукой за плечо, сотрясаемое рыданиями.

Он долго не отвечал, потом, все так же уткнувшись в подушку лицом, глухо прошелестел:

– Я убил человека.

Я опешил, поначалу подумав, что ослышался, переспросил его:

– Что ты сказал, Шульц?

– Я-У-БИЛ-ЧЕ-ЛО-ВЕ-КА, – по слогам так же глухо, уткнувшись в подушку, произнес он.

– Ты убил человека?.. какого человека?.. когда ты его убил?.. что ты несешь, Шульц?

Он оторвал от подушки мокрое и красное лицо.

– Да. Убил. И еще – поверь мне – раз двадцать бы убил этого… этого ублюдка… если б надо было, а то и все сто, – выпалил он, потом, громко всхлипнув, ошалело добавил тихим голосом, – это уже третий труп, чувак, – ТРЕТИЙ! – и вновь, сотрясаемый рыданиями, взвыл белугой.

Я пожалел, что под рукой нет воды, чтобы привести его в чувство, бежать в дом значило всех там перебудить, да и дверь еще наверняка закрыта.

– Так, Шульц, послушай меня, – как можно спокойнее сказал я, хоть и меня затрясло как в лихорадке, – рассказывай все по порядку и с самого начала.

Но Шульц никак не мог успокоиться, он отстукивал зубами барабанную дробь, с надрывом всхлипывал, судорожно дергая конечностями: то рукой, то ногой, то плечом, точно эпилептик, но, к счастью, перестал лить слезы. С грехом пополам успокоившись, начал сбивчиво рассказывать. И поведал нечто, леденящее душу, у меня до сих пор мурашки бегут по всему телу, как вспомню. Правда, начало рассказа не предвещало ничего запредельно жуткого…

Шульц начал с того момента, как мы с ним потерялись в «Ливонии»: он меня искал на всех этажах гостиницы – и все зря, потом долго ждал внизу в гостиничном холле, а я как сквозь землю провалился, в конце концов, он плюнул и решил уехать… на кладбище. Да, да, на кладбище. Дело в том, что он припомнил, какой именно день на календаре – а было как раз 17 августа – и его как током шибануло, потому что год назад аккурат в этот день скончался его дед, точнее – прадед, профессор истории, не доживший всего месяц до своего 90-летия. Правда, это было в реальном времени, но Шульц про это даже не подумал и, ведомый чисто импульсивным порывом, преспокойно поехал на северную окраину Риги, в Московский форштадт на кладбище Шмерли, тихое спокойное место, расположенное в лесочке, где покоились все матушкины родственники, включая ее родного деда, воспитавшего осиротевшую внучку. (Он сразу разыскал ее, вернувшись в Ригу после войны.) Шульц, разумеется, в Шмерли бывал не раз и дорогу туда хорошо знал. И каково же было его потрясение, когда, прибыв на место, не обнаружил никакого кладбища и никакого леса! Теперь там почти на голом месте находился парк развлечений, носивший то же название, что и кладбище – Шмерли.

Шульц с ужасом смотрел на громадное колесо обозрения, невероятно крутые американские горки, гигантские качели, автодром с электромашинами, цепочную карусель и многие другие аттракционы – в этот праздничный вечер все работало, все крутилось, гремело, ослепляя ярким светом и оглушая скрежетом и громкой музыкой публику, пришедшую развлечься и отдохнуть… Среди развлекавшихся людей находился совершенно ошарашенный Шульц, единственный, пребывавший здесь в подавленном состоянии, потерянно бродивший по дорожкам мимо павильонов, не узнавая этого места – ведь тут раньше был лес, теперь – цивилизованный пустырь…

А если мысленно убрать все аттракционы? Шульц прикидывал в уме, в каком месте могли располагаться могилы, но так ничего и не определил – не за что было глазу зацепиться, ни малейшего ориентира, – абсолютно чужое место… Полная безнадега… Так бродил он и бродил среди праздно шатающейся и веселящейся публики, пока не забрел на окраину парка и у невзрачного вагончика с облупившейся краской не столкнулся нос к носу со старичком-латышом, вполне себе добродушного и даже курьезного вида. Несмотря на лето, тот был в зимней шапке, меховой душегрейке и крепко навеселе. Обрадовавшись внезапному визитеру, тотчас пожаловался, что давно кости не греют, вот и приходится пропускать стакан-другой, шутил, скалясь беззубым ртом и посасывая давно потухшую длинную трубку. Представился ночным сторожем, «национально думающим латышом» и безвестным героем минувшей войны – все в одном флаконе. Сообщил о том не без горького сарказма и «отпустил шпильку» в свой адрес, мол, его однополчане давным-давно выбились в крупные «шишки», а он вынужден прозябать на старости лет больной и всеми позабытый на этом поганом кладбище… «Кладбище? – поразился Шульц, – каком кладбище?..» – «Известно каком – жидовском!» – ответил старик и продолжил…

Так и узнал Шульц, что кладбище – Новое и примыкавшее к нему Старое еврейское кладбище, закрытое для погребения еще с двадцатых годов, были в буквальном смысле стерты с лица земли – деревья спилены, пни выкорчеваны, а вся территория вместе с могилами перепахана бульдозерами вдоль и поперек. Так вскоре после войны глубоко символическим образом была поставлена жирная точка в окончательном решении столь животрепещущего для Третьего рейха еврейского вопроса. (Самих евреев в Риге, к слову сказать, в живых к тому времени уже не осталось – последние четыре тысячи человек из неполных ста тысяч, ликвидированных в Латвии, были уничтожены в конце 1943 года, а вместе с ними прекратило существование и рижское гетто, об этом так же успел поведать старик.) Долгое время здесь находился пустырь, превращенный в мусорную свалку, а в начале 60-х городские власти решили устроить здесь парк развлечений.

Шульц попытался задать несколько вопросов, кое-что прояснить, но старика это насторожило – уж больно напористо Шульц начал расспрашивать – зачем, мол, волосатому парнишке понадобилось копаться в делах минувших дней, узнавать подробности военных лет, ведь тридцать лет прошло, новое поколение выросло, не нюхавшее пороху и знать не знавшее военного лихолетья, зачем ему все это? Но Шульц его успокоил, представившись студентом-историком, сказал, что сведения нужны для дела – он собирает материал для курсовой работы о латвийских героях минувшей войны. Услышав объяснение, старик поутих и даже обрадовался, заявив, что он – как раз тот человек, который и нужен Шульцу, он много чего может вспомнить, память у него отличная, склерозом пока не страдает, однако сейчас ему не до разговоров. Шульц догадался, что сторожу сильно хотелось выпить, и выпивка у него имелась, только делиться ни с кем не желал, – настоящий алкаш. Выпроваживая незваного гостя, он хитро улыбнулся беззубым ртом: «Приходи завтра, парень, тогда и поговорим, и имей в виду – одной бутылкой не отделаешься…»

Утренняя партия в бадминтон у Шульца, как помните, не задалась, он и засобирался в Шмерли, едва позавтракав со мной и Катковским. Меня посвящать в детали своей поездки не стал, Катковского тем более, посчитав это личным делом. Что касается взрывчатки – пакет он ночью перепрятал, засунул за поленницу поглубже и поехал налегке – единственное, пожалуй, что он тогда сделал разумно.

Забегая вперед, сообщу, что «безобидный» старичок оказался никем иным, как бывшим немецким полицаем, числился в рядах так называемой зондеркоманды Виктора Арайса, вспомогательной полиции, банды отъявленных убийц и безжалостных палачей, той самой, которая «прославилась» организацией еврейских погромов в Риге, массовыми расстрелами и показательными актами устрашения с сожжением синагог вместе с согнанными туда людьми в первые дни немецкой оккупации – в июле 1941 года.

Узнав, с кем он познакомился, Шульцу б по уму надо было сразу бежать из парка Шмерли без оглядки, что называется – от греха подальше, выбросив из головы страшного человека. Но ведь выяснить, кем был старик в прошлом и другие не менее важные подробности, заинтригованному Шульцу удалось, только наведавшись к сторожу во второй раз. Его тащило в Шмерли со страшной силой, видимо, он интуитивно чувствовал, что новый знакомец каким-то образом может пролить свет на обстоятельства гибели родителей его матери, сгинувших в кровавой мясорубке Холокоста. Да, встреча с ветераном-карателем, как теперь мне представляется, отнюдь не стала случайной, была предопределена свыше – судьбой и самим временем, в котором мы с Шульцем очутились. По-другому, наверное, и не могло произойти.

Надо сказать, что старик искренне обрадовался Шульцу – он с утра был с крутого бодуна и жаждал опохмелиться на дармовщинку. «Принес? Давай скорее сюда», – торопил он Шульца, его мутные глаза враз зажглись адским пламенем при виде трех пузырей со шнапсом, которые Шульц выгрузил из рюкзака, но сам бутылку откупорить и налить себе в стакан все равно не смог – так тряслись его руки, пришлось помогать. Старик и из стакана-то выпить по-людски не смог, пока ко рту поднес – все пролил… Шульц сам ему в глотку шнапса залил по его настоятельной просьбе и, когда тот выпил, ему враз полегчало, прям повеселел на глазах, да и трясучка поутихла, и он, не закусывая, тут же стал с азартом и гордостью рассказывать. Тут-то все и выяснилось… В свойственной ему манере – с шутками да прибаутками, даже если говорил о чудовищных и запредельных вещах, касающихся ликвидации тысяч и тысяч безвинных людей, большинство из которых, надо полагать, были женщины, старики и дети. Никто его за язык не тянул рассказывать про военные «подвиги», а вот выговориться ему до смерти хотелось: в том мире, в котором он жил, про Холокост уже не принято было вспоминать, евреев в Европе днем с огнем не сыскать – все до единого выкошены еще три десятка лет назад, тема давно закрыта. А кто, как не он, помогал решать пресловутый «еврейский вопрос»?! Уязвленное самолюбие не давало покоя, надоело ему помалкивать в тряпочку, делать вид, что ничего такого не было, что евреи сами собой куда-то подевались, так что пришло время всласть посмаковать. И Шульц догадался о позывах словоизвержения: старик к тому времени стал зол на нацистскую власть – попользовалась она им по полной программе и цинично выбросила за ненадобностью на мусорную свалку. «Да, парень, – многозначительно изрек старик, – быть ликвидатором, это тебе не циркуляры строчить в канцеляриях!» По его словам, в отдельные дни приходилось расстреливать по несколько тысяч человек, а в расстрельной команде было не больше двадцати человек, никакого автоматического оружия, одни лишь карабины. «Представляешь, какая нагрузка, парень!? Мы работали на пределе физических сил. Кто еще такое выдержит? Только настоящие патриоты! Патриоты и герои!»

То, о чем он рассказывал с подробностями с массой мелких деталей (память у старика и вправду оказалась отменной), повергло Шульца в жесточайший ступор, хотелось заткнуть уши, не слышать ужасов, но он слушал – не мог не слушать, и ненависть клокотала в нем, будто прах миллионов сожженных соплеменников пытался достучаться до его сердца, требуя отмщения.

«Если сравнивать с животным миром, – между тем пытался “философствовать” старик, – еврейская нация более всего напоминает мне крыс – такие же изворотливые и хитрые твари. Я знал их как облупленных, семь долгих лет перед войной горбатился у жидов на обувной фабрике, досконально изучил все их повадки и знаю, на какие хитроумные уловки они способны ради наживы или сохранения жизни, что, в принципе, одно и то же».

Старик оказался еще тем головорезом, не зря его свои же полицаи прозвали «грозой жидов», о чем он, естественно, не преминул похвастать, главное его качество, главное достоинство – он умел думать, как еврей. Поэтому в деле внешней охраны рижского гетто – он занимался и этими обязанностями в паузах между выматывающими расстрелами – он оказался незаменимым. Самолично пресек не один десяток побегов – с бежавшими расправлялись особо жестоко, убивали на глазах всего «населения» гетто, чтобы другим неповадно было. И тут же в качестве характерного примера рассказал один случай, наглядно иллюстрирующий, на какие ухищрения способны жиды: «только представь себе, парень, насколько хитрожопы были эти еврейские выродки, чтоб удрать из гетто, обесцветили чернявые волосы у малолетней дочки и отправили своего крысеныша через канализацию, там узкий проход был, взрослому не пролезть, а ребенку можно, вроде бы все рассчитали, только про меня забыли, и это была их главная ошибка, я уж с другой стороны поджидал девчонку с молотком в руке. Почему с молотком? Да все просто, парень, на крысенышей жалко пулю тратить, их обычно во время расстрелов наши прикладами забивали. А мне марать приклад своего карабина не хотелось, при мне всегда молоток имелся увесистый, я его в кармане шинели таскал, с одного удара замертво валил любого в яму, он и теперь со мной, мой верный дружок, вон там на стене висит, своего часа дожидается, ну-ка, подай его сюда, парень…»