Читать книгу "Спасти Цоя"

– Как жаль, как жаль, что прошлым летом, когда ты ходил под нашими окнами, я не подала тебе никакого знака, – откровенно призналась Ольга, и меня поразила ее искренность и непосредственность, ни капли кокетства и жеманства.

– Почему?

– Наверное, боялась отца или еще чего… сразу и не скажешь… А ты – вспоминал обо мне?

– Еще бы! – в свою очередь пылко признался я. – Ты мне снилась чуть ли не каждую ночь! Как же я жаждал нашей встречи, словами не выразишь!

Она улыбнулась моему жаркому ответу. Чуть помолчав, снова заговорила… на сей раз о звездах, я только подивился широте ее интересов. Она говорила, что, глядя на далекие звезды, пыталась представить, что и я – ее незнакомый воздыхатель, также смотрю на россыпь далеких мерцающих небесных светил и думаю о ней… Я не стал ее разочаровывать, только кивнул. Ольга, увлекшись, стала со страстью рассказывать, как нравится ей смотреть в черное ясное небо, как манят ее эти недосягаемые дали, зовут и пугают одновременно.

Потом она неожиданно спросила, как меня зовут. Я ответил не сразу, раздумывая, какое имя назвать, потом все же назвался Конрадом. Полагаю, заминкой вызвал недоверие и недоумение: ответил не сразу, имя не русское, а говорю по-русски без акцента. Кто я тогда?.. Но я ее успокоил, образно говоря, наведя тень на плетень.

– Мало ли имен на свете, вот ты, к примеру, – Ольга, что означает «святая», «мудрая»… – уклончиво начал я, и она подняла брови, удивившись, что я знаю, как ее зовут. – Конрад – «отважный», «выносливый», да, оно не русское, но по крови я – русский человек, просто волею случая (как, впрочем, и ты) оказался среди немчинов и получил древнегерманское имя.

Мы молчали… Я ждал очередного неудобного вопроса, и он вскоре был произнесен.

– Конрад, скажи, кто ты на самом деле?

– Я собиратель мистических трав и спутник прекрасных барышень, – сделал я неуклюжую попытку отшутиться.

– Нет, серьезно. Кто ты?

– А как ты сама думаешь?

– Странствующий школяр?.. Скоморох?.. Или, может, монах?..

Я молчал, не зная, как ответить, тогда она привстала на колени и глянула на мою заросшую макушку, ни разу в жизни не тронутую бритвой и совсем не похожую на выстриженное темя монахов-католиков.

– Нет, к счастью, не монах! – изрекла она нарочито серьезным голосом и потом прыснула звонким смехом.

– Почему это – к счастью? – не понял я.

– Потому что обет безбрачия не давал, вот почему, – задиристо отозвалась Ольга.

Приятное открытие ее настолько позабавило, что она вскочила, запрыгав от радости, начала бегать вокруг меня как сущий чертенок и стала дурашливо дразнить меня, распевая звенящим голоском:

 
– Осторожно, поп-прохожий,
День сегодня непогожий,
И не дождик льет с утра,
Нечистоты из ведра!
 

Ну, подобного оскорбления я стерпеть уже не смог, уж не думал, что она припомнит позорный эпизод. Тут же погнался за ней, но запутавшись в высокой траве и долгополой рясе упал, однако все же успел ухватить Ольгу за подол платья. Послышался треск разрываемой ткани… Мы оба упали, повалившись на мягкую душистую траву и стали кататься клубком – с проворством кошки она боролась, заразительно смеясь, и не думала сдаваться, но я был сильнее и в конце концов одолел ее. Наши лица оказались друг против друга, глаза в глаза… Она сразу перестала смеяться, тело расслабилось и стало податливым, хотя еще какие-то секунды назад выгибалась, брыкалась и едва ли не кусалась. Я чувствовал, как она тяжело и прерывисто дышит, как под моей грудью вздымается ее грудь, я смотрел на нее, не сводя глаз, а потом хриплым шепотом проговорил, интуитивно охлаждая вспыхнувшую страсть:

– Что б ты знала: я – никакой не поп… не скоморох… и не школяр. Я – секретарь Генриха…

– Какого такого Генриха? – тоже шепотом переспросила она.

– Генриха из Леттии, летописца епископа Альберта.

Разумеется, о рижском владыке она была наслышана, поэтому больше ничего разъяснять не пришлось, да и ни к чему… Попытка перевести разговор на другую тему провалилась. С каждой секундой наши лица смыкались ближе и ближе, и губы слились в долгом поцелуе. Какой же это был сладостный поцелуй – первый в моей жизни!

Что тут говорить – после того сказочного дня я вконец потерял голову, да и Ольга тоже. Теперь мы каждый день ходили собирать траву, ну, это больше для отвода глаз, а на деле, чтобы предаваться любовным ласкам под священным дубом. Ольга не позволяла мне переходить границ дозволенного и предупреждала меня, если ее отец узнает о наших встречах, то убьет ее. Мне не очень-то верилось в угрозы, считая, что он больше пугает для острастки, не такой уж он зверюга, что не пожалеет единственной дочери. Но Ольга не сомневалась, рассказав, что после скоротечной смерти матушки он сильно переменился, горе пытался залить вином и напивался до умопомрачения. Прежде доброго и отзывчивого отца она не узнавала, превратившегося в злобного и подозрительного монстра. Ольга считала, что после ухода матери в него вселился злой дух, потому и собирала травы, надеясь на то, что они помогут. В злых духов я не особо верил, считая их предрассудками, но с колокольни моих теперешних лет увидел истинную причину дурных перемен ее отца в неумеренном потреблении алкоголя. На свете есть категория людей, которым алкоголь противопоказан, поскольку, выпив даже немного, они превращаются в неуправляемых чудовищ, зверей на двух ногах, похоже, отец Ольги был той же породы.

Все у нас было прекрасно – мы любили и с упоением наслаждались друг другом. Иногда меня посещала одна безумная мысль – а что, если вернуться обратно домой вместе с Ольгой?.. И зажить в моем будущем вместе, душа в душу?.. Мечты, мечты, пустые мечты… Ты лучше сам с собой разберись, говорил внутренний голос, как сам-то из проклятого средневековья будешь выбираться, а потом и строй планы на совместную счастливую жизнь!..

Одно удручало меня – наше скорое расставание, о котором Ольга не догадывалась. Я все тянул с этим трудным делом, не решаясь ей сказать. Но в предпоследнюю нашу встречу я решил открыться, поскольку день мог оказаться и последним – я так и не добился однозначного ответа от Генриха, когда мы точно уедем? – утром, днем или вечером, он сам не знал и тянул с ответом.

На обратном пути к холму Куббе, когда мы еще шли вдвоем, держась за руки, я ей все и сказал. Ольга, понятное дело, очень огорчилась, сразу же заплакала… У меня самого на душе кошки скребли, но делать было нечего – вопрос об отъезде на Имеру был решенным. Я, как мог, пытался ее утешить, покрывая ее лицо нежными поцелуями, говорил о том, что по ночам, созерцая луну на звездном небе, будем вспоминать друг друга, как все влюбленные, а осенью, когда я вернусь в Ригу, мы снова будем вместе. Выслушав меня, она привстала на цыпочки и прильнув ко мне всем телом, обвила руками шею и опять безутешно заплакала. Когда мы не торопясь шли по лесной тропинке назад, она чуток успокоилась и вполголоса произнесла:

– Хочу завтра попрощаться с тобой как следует, – и потом добавила еще тише, – чтобы было, о чем вспоминать.

И я понял, то, чего и я сам так жаждал, произойдет завтра.

На опушке леса, как обычно, мы расстались. Она пошла впереди, а я на приличном расстоянии следом. Я смотрел на ее хрупкую фигурку, маячившую впереди, и от тоски, от скорого расставания разрывалось сердце.

Ночь опять вышла бессонной – из-за мучивших кошмаров.

Утром Генрих сообщил, что отъезд откладывается на день. Это приятное во всех отношениях известие я принял с восторгом, но почему-то возникли дурные предчувствия. На рыночной площади, когда я шел к городским воротам, уже негде было яблоку упасть – торг шел в полном разгаре. Я спешил, потому что уже опаздывал и потому не очень-то глазел по сторонам. Внезапно какой-то здоровенный невежа чуть не сбил меня с ног, сильно задев мощным плечом, от него пахнуло алкагольным перегаром. Оглянулся назад, чтобы вслед выругаться, я понял, что это отец Ольги, тоже куда-то спешащий, – в нахлобученной на глаза шапке, в длиннополом темном кафтане, перепоясанным ярким цветным кушаком, из-за которого торчал длинный кинжал, и с увесистой дубинкой в руках. Меня буквально передернуло. Он тоже оглянулся, но, похоже, не признал меня, моментально смешавшись с толпой.

В тот роковой день я впервые опоздал. Ольга уже дожидалась меня у открытых ворот – свежая, юная, красивая, как обычно, в руках она держала корзину. Едва увидев меня, тут же развернулась и зашагала по нашему привычному маршруту. Я медленно пошел за ней, соблюдая дистанцию. Уже на лесной тропинке мне почудилось, что нас кто-то преследует, я несколько раз оглядывался, но никого не заметил, однако странное чувство не покидало меня. Вот почему, когда я догнал Ольгу в лесной чаще был здорово не в себе. Нервничал, нервничала и Ольга – я это видел – мы оба за всю дорогу на луг не проронили ни слова. Когда добрались до лужайки, почему-то расположились не под дубом, как всегда, а ближе к краю леса, верно оттого, что не стали, как обычно, собирать тра́вы. Ольга сразу же отбросила в сторону пустую корзину, в глубокой задумчивости опустилась на траву и стала медленными машинальными движениями расплетать шнуровку на платье… На ее лице застыла такая маска страдания, что у меня сжалось сердце, и я уже хотел ее остановить, но почему-то не сделал этого. Ольга, потупив взор, ослабила тесемки шнуровки настолько, что смогла стянуть платье с плеч, оголив маленькую упругую грудь с розовыми вздернутыми сосками, и сразу же их стыдливо прикрыла ладонями, взглянув на меня… Я стоял точно каменный, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, стоял и только завороженно смотрел на свою «Златовласку», а внутренний голос упорно твердил, что мы в лесу не одни.

Тут позади нас громко хрустнула сухая ветка, и в ту же секунду я увидел, как смертельным ужасом исказилось лицо Ольги, одновременно услышав тяжелую поступь бегущего к нам то ли человека, то ли зверя. Повернув голову, я увидел, что то не зверь, а отец Ольги. Вот он рядом… замахивается на бегу тяжелой дубинкой… чудовищный удар по голове… Больше не помню ничего.

…Уже вечерело, когда я очнулся. В наступивших сумерках трудно было что-то разглядеть, к тому же картинка плыла перед глазами. Попытался встать – безуспешно. Даже на карачки подняться не удавалось, всякий раз валился наземь из-за адского головокружения. Нестерпимо ломило голову, ощупал больное место – большая рана с запекшейся кровью. Но мне было не до нее… Где Ольга? Чувствовал, что она где-то рядом. Позвал – нет ответа. Каким-то чудом все же сумел разглядеть ее темный силуэт. Безжизненная, она лежала метрах в двух от меня. Кое-как подполз к ней, ощупал – тело было холодным и липким от крови – и почти сразу обнаружил торчавший вертикально кинжал (да, тот самый), он был загнан под ее левую грудь – по самую рукоять. Меня отбросило в сторону и вырвало. В голове не укладывалось, как могло совершиться такое? Родной отец… Разве мог ожидать я столь жестокого кровавого исхода? Разум отказывался принимать произошедшее… Сотрясаемый рыданиями, перепачканный с головы до ног кровью, жалкий и убогий, я оплакивал Ольгу, пока не отключился.

Утром, когда едва рассвело, и ко мне частично вернулось зрение, я увидел, что на дубе на одном из толстых суков висит куль или мешок, долго не мог распознать, все приглядывался и приглядывался, наконец понял, что это – отец Ольги, повесившийся на своем широком кушаке. Финальный аккорд кровавой семейной драмы еще больше поверг меня в ужас… И я снова впал в беспамятство.

Меня нашли только к вечеру. Генрих организовал поиски еще прошедшей ночью, не на шутку встревожившись за меня. Я пребывал в ступоре, совсем не реагируя на то, что меня отыскали. Никаких проблесков жизни, полная апатия и нежелание жить после свершившейся трагедии. Всю дорогу, пока меня несли в монастырь, я тихо нашептывал строки о златокудрой красавице, еще не воспетой Гейне, но давно известные мне, сам не знаю почему, может, таким вот странным образом решил замолить душу невинно убиенной Ольги.

У меня была основательно проломлена голова, я заработал сильнейшее сотрясение мозга и получил жесточайший стресс. Генрих понимал, что везти меня на Имеру в подобном состоянии равносильно умышленному лишению жизни, и монастырский лекарь рекомендовал мне полный покой. Поэтому Генрих до поры до времени отказался от первоначальных планов, и я угодил в монастырскую больницу, где спал на правах тяжелобольного на тюфяке и подушке, набитыми ароматным сеном, о чем, кстати, некогда мечтал. Да, думалось мне, мечты и в самом деле материальны. Как надо быть осторожными со своими помыслами… И еще думалось мне почему, почему все, с чем я соприкасался, приближался, вступал во взаимоотношения, непременно умирало, исчезало, превращалось в тлен?.. Господи, если б я только знал о том, какой чудовищной трагедией закончится мое знакомство с Ольгой, я бы обходил стороной русское подворье, никогда бы не подошел к ней, лишь бы она была жива! Все мы умны задним числом…

Ольгу похоронили, как сообщил мне Генрих, на русском участке кладбища, а ее отца – за пределами городских стен, как и положено по христианским законам поступать с детоубийцами и людьми, наложившими на себя руки.

В тот день, когда мы наконец отправились на самую окраину Леттии, в Ригу из Висби с острова Готланд пришли корабли с немецкими купцами. Те поведали, что папский легат после трехнедельного стояния в Динамюнде на пути в Готландию повстречал в море флотилию пиратских кораблей эзельцев, возвращавшихся домой после успешного набега на побережье Швеции, где они несколько недель безнаказанно промышляли – грабили деревни и жгли церкви. Напасть на тевтонов эзельцы не посмели, потому что немецкие корабли были оснащены грозными баллистами и катапультами, которых у пиратов не было, но проходя мимо встречным курсом не преминули похвастать захваченной добычей в том числе и плененными шведками-христианками, с которыми обращались крайне варварски, заставляя женщин прелюдно раздеваться, демонстративно хватали их за интимные места, а сопротивлявшихся жестоко избивали. Одну из них в устрашение остальным даже беспощадно выбросили за борт.

Папский легат был потрясен увиденным и возмущен до глубины души подобными издевательствами. Поэтому зайдя в Висби 6 июля он призвал всех тамошних христиан принять знак святого креста во отпущение грехов, чтобы отомстить криводушным эзельцам. Тевтоны Готланда сразу откликнулись и послушно приняли крест – немецкие купцы тут же кинулись покупать боевых лошадей и военное снаряжение, готовясь к новому крестовому походу, но готы и датчане отказались, не услышав слова Божьего.

Я понял, какую страшную новость принесли с собой тевтонские купцы – весть о скорой войне.

Год господень 1227. Война

Весть о том, что епископ Альберт спешно собирает христианское войско для похода на Эзель, дошла до нас вскоре после Рождества. Покинуть берега Имеры мы должны были уже давно, чтобы возвратиться в Ригу еще до рождественских праздников, но нашим планам помешала беда, случившаяся с Генрихом. Он частенько наведывался в близлежащую сосновую рощу, чтобы предаться уединению и спокойно поразмыслить… О чем? Ведомо только ему. Имея привычку прихватывать из леса вязанку хвороста, чтобы от его прогулки была хоть малая польза для дома, он и тогда как обычно тащил большую охапку сухих сосновых веток. Погруженный в свои думы, он потерял бдительность, к тому же глядеть под ноги мешала поклажа и наступившие сумерки, вот на свою беду он и угодил в капкан, поставленный на звериной тропе леттами-промысловиками. Капкан был большой – волчий, выбраться из него самостоятельно Генриху не было никакой возможности. Все, что оставалось – терпеливо ждать помощи, не паникуя и не пытаясь освободиться, тем он только навредил бы ноге. В бездействии тоже таилась опасность: он мог быстро замерзнуть, ведь день был морозный, но… в крайне горестном положении его выручила моя зажигалка, преподнесенная дорогому учителю ко дню рождения весной прошлого года, тогда как раз заканчивалась работа над рукописью. Генрих, помнится, растроганный моим вниманием до глубины души, долго изумлялся непостижимой таинственности подарка, пытаясь осознать принцип ее действия. Не вдаваясь в технические подробности, я представил зажигалку, как замысловатую вещицу из Византии, вымененную мною у русского купца за серебро, вещь, способную заменить кресало, кремень и трут вместе взятые, этакую разновидность легендарного греческого огня, искусно заключенного в сверхпрочный футляр. Даря зажигалку и показывая, как она действует, я пояснил, что она, как любая вещь, имеет свой срок действия, зависящий от частоты употребления. Генрих обращался с зажигалкой исключительно бережно, пользовался крайне редко, но всегда держал ее при себе, и на сей раз она спасла ему жизнь, поскольку из набранного хвороста он смог разжечь костер и обогреться, а по яркому огню мы сумели быстро отыскать его в лесу. Повезло, что в тот день не случилось метели, а то бы… сами понимаете, что.

С осторожностью слуги принесли бедного Генриха домой, покрасневшая ступня стала лиловой и раздулась, как кислородная подушка, рана нагноилась, ходить он, естественно, не мог, его лихорадило, бросая то в холод, то в жар. Я не отходил от постели учителя ни на шаг. В те дни, ухаживая за Генрихом, я получил от леттов – старейшин деревни, где располагалось поместье Генриха, чудо-мазь, которая, как заверили меня автохтоны, должна была вылечить больного… С благодарностью я, как умел, молился за спасителей своего доброго учителя.

В это время и пришло известие из Риги о сборе войска – епископ Альберт повелел всем христианам, способным носить оружие, собраться в устье реки Пернау – это на юго-западе Эстонии – не позднее дня памяти святых Фабиана и Себастьяна, точнее, не позднее 20 января.

Конечно, учитывая мучительное состояние Генриха, ему можно было и отвертеться, но не таков был Генрих. Все мои доводы, что ему следует остаться дома, были решительно отметены, он даже не стал меня выслушивать, и мы спешно засобирались в поход, точнее, я выполнял указания, ведь он-то лежал. Его смиренная паства также готовилась воевать. У леттов, к слову сказать, выбора особого не было: либо топай на войну, либо будь любезен – уплати в епископскую казну три марки отступных – такова официальная сумма штрафа для тех, кому хотелось «откосить». И чтобы понять, насколько платеж был неподъемен для простолюдинов, сообщу: три марки – это более полукилограмма серебра в слитках, деньги и вправду запредельные.

Наш отряд, состоявший из сотни кое-как вооруженных пеших ополченцев и полудюжины саней-розвальней, груженых продовольствием, походным скарбом, а также оружием – копьями, круглыми деревянными щитами, обитыми для прочности металлическими пластинами, и приличным запасом стрел для лучников, выступил к месту сбора христианского войска 17 января, задолго до рассвета. Примечательно, что как раз в тот самый день, когда изо всех весей Ливонии и Эстонии к берегам Пернау начало стекаться христианское войско, за тысячи километров от тех заснеженных мест, в южном солнечном Риме папа римский Гонорий III подписал важную грамоту, взывавшую «ко всем королям русским» принять как данность власть римско-католической церкви в Прибалтике. Папская грамота была написана по результатам отчета легата Вильгельма Моденского о встрече с послами Новгорода и Пскова в Риге осенью 1225 года и носила откровенно угрожающий тон, мол, не мешайте распространению веры христианской на местные языческие народы, а то заработаете божественное наказание, как недруги Ливонской церкви, которую, как всем известно, хранит сама Матерь Божья. Как вы уже поняли, грамота была написана за несколько дней до начала крестового похода на Эзель – так совпало; о точной дате в Риме, конечно, известно не было, но то, что участь эзельцев, как последних язычников того края была предрешена, в римской курии безусловно догадывались. И вот еще что: хоть грамота и не имела точно указанного адресата, но была без сомнения предназначена для тех русских князей, чьи владения граничили с землями немецких крестоносцев. Как видите, и в те стародавние времена Запад разговаривал с Востоком исключительно с позиции силы – на языке угроз. Впрочем, о самой грамоте, разумеется, в Ливонии пока никто не слышал, о ней станет известно только весной после начала навигации, когда из Тевтонии придут первые корабли с немецкими пилигримами и купцами.

Наш отряд шел и день, и ночь, почти без роздыха – обычное дело для подобных походов, когда ополчение балтов спешило соединиться с основным войском немцев. Лошади выбивались из сил, люди падали от усталости, но все продолжали идти вперед… На вторую ночь с юга задул сильный порывистый ветер, принесший оттепель, а вместе с ней и полосу аномальных ливней, все промокли до нитки, включая и Генриха, которого я хоть и заботливо укрывал от дождя звериными шкурами, но все равно не уберег, он, как и остальные, был мокрым, как мышь. Потом опять ударили морозы, температурный перепад за неполные сутки, похоже, составил градусов двадцать, никак не меньше. Все жутко страдали, не ленились мазаться животным жиром, припасенным в большом количестве, что, правда, не особо помогало – многие обморозили и лица, и руки, и ноги – трескучий мороз делал свое дело. У меня тоже была припасена склянка с растопленным бобровым жиром, и я заботливо натирал открытые части лица Генриха. Он, конечно, замерзал, лежа в санях без всякого движения, я его старался отогреть как мог, но ситуация с каждым часом становилась все хуже и хуже, вдобавок к больной ноге он еще и простыл. Начался заурядный грипп, из носа текло как из ведра, ему приходилось дышать ртом – и это на морозе.

Генрих молчал, пребывая в полудреме, а порой и в глубоком забытьи, я с тревогой бросал взгляды в его сторону – за время болезни он сильно похудел, осунулся, ел мало и нехотя, жар не спадал, его било в лихорадке… я опасался, что не дай бог начнется гангрена – как лечить тогда? – ногу отрезать? – в чистом поле? – на двадцатиградусном морозе?.. Да, было отчего прийти в ужас, мне стало совсем худо от мрачных мыслей, и пусть я до тех пор не уладил дела с Господом Богом, оставаясь по-прежнему подпольным агностиком, но в душе молился о том, чтобы Господь сжалился над бедным Генрихом, чтобы его крепкий от рождения организм взял верх над недугами… Однако… как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай, вот я и не плошал – хоть на изуродованную ступню его и вправду было страшно смотреть, но я, преодолевая брезгливость продолжал лечение, накладывал на рану чудодейственную мазь и как можно чаще менял повязку. И вскоре мне показалось, что наступило улучшение – опухоль на ноге стала спадать и рана, похоже, начала зарубцовываться.

В какой-то момент, увидев, что Генрих приоткрыл глаза, я с участием спросил:

– Учитель, как вы себя чувствуете?

Он ответил не сразу, и поморщившись, осипшим голосом произнес с оттенком фальшивой бравады:

– Сносно, Конрад, вполне себе сносно… хотелось бы, правда, чтобы… малость получше…

Я предложил ему воды, но он отказался. Тогда ни с того ни с сего я спросил, наверное, для того, чтобы просто отвлечь:

– Какой для вас по счету этот поход?

– Не знаю, Конрад, я никогда их не считал… Сколько я спал?..

Я не успел ответить, и он опять отключился. А я стал думать о Генрихе, феномене человека-летописца, создающего свой труд не в монастырской тиши и уединении, а на передовой, находясь в гуще происходящих событий… я бы его назвал фронтовым корреспондентом, только он строчил опусы не для публикации в газетной хронике, а для увековечения происходящего на пергаменах средневекового манускрипта, проявляя удивительные отвагу и храбрость. И тут я припомнил историю, рассказанную мне по секрету стариком Алебрандом, сам-то Генрих вряд ли бы ее поведал, он – не любитель хвастать про свои подвиги. Так вот, зимой 1208 года, когда эсты совершили очередной набег на Толову, одну из обширных областей Ливонии, граничившей на севере с Эстонией и населенной преимущественно леттами, Генрих, в качестве священника, прибывшего исповедовать, оказался в одном из тамошних замков – Беверине. Он был послан для отпущения грехов новообращенным леттам. У стен замка разгорелось ожесточенное сражение между язычниками-эстами и крещенными леттами. Чтобы ободрить и поднять дух осажденных, Генрих поднялся на замковый вал и стал осенять крестным знамением сражающихся леттов, не обращая внимания на летавшие вокруг него смертоносным роем стрелы, копья и дротики. Он громко молился, пел псалмы и даже… играл на трубе. Для эстов, к слову сказать, неведомая труба, блиставшая медью, была не просто экзотической дудкой, если хотите, даже волшебной, ведь из заморских музыкальных инструментов той поры они знали лишь арфу и цитру, поэтому, заслышав трубные зовы, пробирающие до печенок, пришли в минутное замешательство, этого оказалось достаточно, чтобы летты, вдохновленные героической проповедью, смяли ряды эстов и обратили их в бегство. Ну, как? Впечатляет? Неудивительно, что я боготворил Генриха, с трепетом и самозабвением ухаживал за ним, желая поскорее вернуть его к жизни.

…К исходу третьего дня еще до захода солнца мы добрались до устья Пернау. Эта местность, как я слышал, славилась самыми высокими песчаными дюнами в Эстонии, подтверждаю – так оно и есть, только вместо песка, само собой, мы увидели вокруг снежные барханы. Перемахнув через последний холм, редко усеянный стройными соснами, и подняв вверх облако из снежно-молочной пыли, мы вышли к левому берегу реки, намертво скованной льдом, и остановились там, пораженные представшей перед нами картиной: внизу, насколько хватало глаз, и на левом и правом берегах – все было сплошь усеяно шатрами, палатками и шалашами – их было не счесть… Из лагеря, по которому непрестанно туда-сюда сновали темные фигуры воинов и гарцевали всадники, до нас доносилось отдаленное ржанье лошадей, крики и смех людей. Ярко полыхали костры, маня к себе теплом, уютом и, конечно же, повсеместно жарившимся на огне мясом, сладостный запах которого гулял по лагерю и его окрестностям. Я видел, как у измученных бойцов нашего отряда, за три дня отвыкших от горячей пищи, от дурманящего аромата в момент раздулись заиндевевшие ноздри, от него и впрямь можно было сойти с ума. У меня самого – чего уж там! – тоже затрубило в животе. Впрочем, до ужина и отдыха еще было далеко…

Я осторожно разбудил Генриха, чтобы сообщить ему радостную новость:

– Мы добрались…

Медленно он приходил в себя после тяжелого сна, я помог ему приподняться. Он долго смотрел на широко раскинувшийся лагерь. Убедившись воочию, какие могучие крестоносные силы собраны в единый кулак, Генрих удовлетворенно произнес:

– Да, на этот раз эзельцам не устоять перед войском Христовым и Божий суд наконец-то свершится над язычниками, ибо они сеяли ветер, то пожнут и бурю!

Отрадная картина будто умножила силы моего учителя, глаза ликующе засветились, и я ощутил его благодарное рукопожатие. С той минуты Генрих, воодушевленный увиденным, стал стремительно выздоравливать…

Я же постараюсь растолковать вам смысл сказанных им слов… Дело в том, что немцы дважды пытались подчинить себе эстов с острова Эзель, но оба раза безуспешно. Первый раз зимой 1217 года в отместку за то, что летом, двумя годами ранее, эзельцы перекрыли вход в гавань в устье Даугавы, что рядом с монастырем Динамюнде, они намеренно тогда затопили корабли и лодки, груженые камнями, а также устроили вместилища из бревен, также заполненные камнями, стремясь хитрым способом перегородить для рижан выход в море. Подобную дерзкую попытку немцы, конечно, не могли оставить без ответа. В 1217 году, несмотря на то что христианское войско и дошло по льду до острова, но взять приступом хотя бы один из эзельских замков помешали сильнейшие морозы, тогда крестоносцы ограничились грабежом нескольких деревень, многие погибли от холода на обратном переходе в Ригу. Через год рижане снова назначили сбор войска для похода на непокоренный остров, однако в ту зиму шли обильные дожди, лед на море сошел рано, и до Эзеля было не добраться.

Словом, и через десять лет после первого похода остров по-прежнему оставался для крестоносцев крепким орешком. Но, похоже, теперь эзельским язычникам пришел конец, немцы сосредоточили в устье Пернау несметное войско – двадцать тысяч человек – сила серьезная! Поход был назначен на следующий день после празднования дня Фабиана и Себастьяна. В праздничный день 20 января епископ дал возможность людям отдохнуть, набраться свежих сил перед тяжелым и продолжительным ледовым походом. Предстояло преодолеть почти сотню километров, хотя по прямой через сушу, а потом по льду до замка Монэ, первой точки в длинном списке нынешней крестоносной экспансии, расстояние составляло не более пятидесяти. Однако его преосвященство по какой-то причине отдал приказ идти по льду непосредственно от устья Пернау вдоль западного эстонского побережья, предполагаю, что для немцев более протяженный путь являлся проторенной дорожкой, которой они уже добирались до Эзеля.

Замок Монэ располагался на острове Моон, в наше время от него не осталось и следа. Моон – это один из четырех крупных островов Моонзундского архипелага, третий по размерам. Эсты его называли Муху, что означает «шишка на голове». Если посмотреть на карту, то Моон или Муху – как хотите, так и зовите – и вправду точно шишак на лбу нависает над восточным берегом Эзеля. Два острова разделяет узкая полоска пролива Малый Зунд. Предполагалось, что после взятия замка Монэ, крестоносное войско пойдет дальше – вглубь Эзеля, самого большого острова архипелага.

Наутро после праздника состоялась торжественная месса, которую провел сам епископ Альберт под величественные звуки портативного органа, специально привезенного из Риги; потом крестоносцы принялись чистить оружие, подгонять снаряжение, седлать коней, словом, готовились по первому зову двинуться в путь. Лагерь к этому времени был уже снят, шатры и палатки убраны, поклажа заблаговременно погружена в обозы, а лошади запряжены в сани. На месте бивака остались лишь черные отметины от недавно полыхавших костров да грязный снег, истоптанный бесчисленными людскими и лошадиными следами. Столпившись на двух берегах и бессмысленно глазея друг на друга, все ожидали команды. И только светские рыцари-пилигримы, эти выскочки и забияки, известные своей недисциплинированностью и безрассудством, решив помериться удалью меж собой и взнуздав коней, выскочили на лед… Однако не учли, что все ледовое пространство – речное и морское – после недавних проливных дождей и ударившими вслед за ними морозами сделалось исключительно скользким и гладким, как стекло, по льду можно было запросто кататься без коньков; так что рыцарям долго красоваться не пришлось, едва только ступили на коварную поверхность, как лошади разом попадали вместе с неосмотрительными железными седоками – вот смеху-то было! Воины чуть не надорвали животики, глядя на «великолепное» зрелище, что, впрочем, прибавило им бодрости и приподнятого настроения.