Читать книгу "Спасти Цоя"

Последняя подробность чрезвычайно важна! – повторяю: прямоугольными башнями, а не круглыми или полукруглыми, которые стали возводить в Европе только с началом активного применения пушек в качестве осадных орудий, стены таких башен были значительно толще, а значит менее уязвимей для пушечных ядер. Другой на моем месте не придал бы этому значения, ну, башни и башни… Но для меня как для будущего историка эта деталь означала шокирующее открытие: я попал в Ригу XIII века или возможно первой половины XIV, и никак не позже, что, впрочем, для меня особой разницы не имело, все одно – проклятое мрачное Средневековье! Хотя в этом еще нужно было удостовериться, так сказать, получить авторитетное доказательство…

А если… если мои догадки верны, и я попал туда, куда попал… надо подготовить себя к худшему. Постой, а почему к худшему? Если подтвердится, что я попал в Средневековье, то это… это однозначно – подарок судьбы! Да, это и вправду уникальный шанс – проявить себя, как настоящему историку. Ведь здесь я смогу нарыть столько бесценного материала – на сто диссертаций хватит! Своими изысканиями смогу потрясти научный мир – утру нос замшелым профессорам и академикам вместе взятым. От возможных перспектив прям дух захватывало и кружилась голова. Я даже подумал, что Шульц, прознав о том, где я теперь пребываю, мне бы жутко позавидовал… Эх, оказались бы мы здесь вдвоем, таких дел бы натворили!.. Ладно, размечтался. Один так один. Может, и к лучшему, меньше проблем.

Увы, пройдет немного времени, и от моей наигранной мальчишеской бравады не останется и следа, я буду буквально раздавлен ситуацией, в которой неожиданно очутился: не раз и не два, а изо дня в день будут вспоминаться слова из многократно упомянутого мною «Степного волка», и тогда на искореженном стыке времен я и в самом деле испытаю «настоящее страдание» и «ад человеческой жизни», мечтая лишь об одном – как бы побыстрее выбраться из опостылевшего Средневековья и вернуться домой… Ну, а тогда, греясь у костра, я, понятное дело, чуток расслабился, фантазируя невесть о чем, и чтобы отвлечься от нахлынувших сладких грез, задался вопросом – каким образом я умудрился провалиться сквозь века и почему на этот раз мне пришлось «приводниться» – впервые за все мои путешествия?.. Что ж, самое время раскинуть мозгами… Не думаю, что это очередные козни Янсонса. Вспомнил, с какой безразличной физиономией проводил меня туалетный работник, помышляющий только о том, как поскорее набить брюхо, и я не заметил никакого подвоха, все происходило как обычно, даже обыденно. Да и какой смысл ему отправлять меня-горемычного сюда, за семь с половиной сотен лет подальше от себя. Скорее всего подкачало хронопортирующее оборудование – что-то вышло из строя одновременно со «вздыбленным» сливным бачком, сломалось на мою беду в самый неподходящий момент – вот самая вероятная версия, пришедшая на ум. Да, такой вариант выглядит вполне правдоподобно… А что? – похоже, так и произошло…

Что же касается реки, в которую меня угораздило свалиться, то я, хорошенько поразмыслив, вспомнил, что Шульц рассказывал мне о речке Ридзене, притоке Даугавы, прежде полноводной и достаточно широкой для судоходства, по крайней мере там, где протекала мимо крепостных стен Риги, а впоследствии обмелевшей и в XIX веке исчезнувшей с городской карты Риги. Высохшее русло Ридзене, как я предположил, находится под фундаментом гостиницы «Рига». Словом, по поводу принятых мною «холодных ванн» больше вопросов не возникало – по крайней мере, с этим-то я разобрался.

К вышесказанному стоит добавить еще несколько существенных фактов. Доподлинно известно, что истоки трехкилометровой реки Ридзене лежали рядом с песчаным холмом Куббе. Холм, сыгравший стратегическую роль в ходе многочисленных осад Риги, как и вышеупомянутая речка, до наших дней не дожил – его снесли в конце XVIII столетия, дабы навсегда устранить опасность артиллерийской бомбардировки города неприятелем с господствующей высоты. Сама же песчаная гора находилась там, где в современной Риге разбит живописный парк Эспланада, что в пяти минутах ходьбы от Памятника Свободы, по сути в центре города. А в стародавние времена на холме находилось древнее поселение ливов, да-да, тех самых даугавских ливов, которые летом 1201 года на свою голову весьма опрометчиво предоставили право епископу Альберту строить замок на земле своих предков. Она, эта земля, была расположена по соседству с городищем на обширном поле – аккурат между правыми берегами Ридзене и Даугавы. И лучшего места, надо заметить, для епископского замка было не сыскать, поскольку Ридзене в данном случае играла роль естественной защиты резиденции Альберта, созданной самой природой. С немецкого форпоста, возведенного там, где сейчас находится Иоанново подворье, и началось строительство будущего города. Как водится, в подобных делах между туземцами и незваными пришельцами драгоценную землю уступили за сущие гроши – Альберт в награду за предоставленное ему право преподнес ливским старейшинам дары, предполагаю, никчемные побрякушки.

Любопытно, что во времена Генриха река Ридзене звалась ливами Ригой, вот и город, который строился немецкими мастерами на ее берегах унаследовал это языческое имя. Хотя по уму было бы правильней назвать новоиспеченный «бург» как-то по-другому – более по-христиански, что ли. Новый Любек, к примеру. Или – Новый Бремен, что еще вернее, если учесть, что Альберт прибыл в Ливонию из Бремена, там он служил каноником и там же перед отбытием в земли прибалтийских язычников посвящен в епископы.

Берега реки, вдоль которой возводились крепостные стены, как свидетельствует «Хроника», были болотистыми, поросшими ольхой, где в изобилии водились бобры. Насчет бобров ничего не могу сказать, не встретил, к тому времени, как я там оказался, рижане, наверное, давно их выловили или они сами ушли куда подальше от шумного и беспокойного места, а вот берега в самом деле оказались заболоченными и обильно поросшими кустистой ольхой, в чем я самолично удостоверился.

Рано поутру, облачившись в сухую одежду, я выбрался на дорогу, ведущую к городу, она затейливо извивалась, в точности повторяя изгибы реки. Ветер к тому времени угомонился, дождя не было, но все вокруг насквозь пропиталось влагой и дышало сыростью. Высокая трава у лесной опушки, где я коротал ночь, была настолько влажной, что кроссовки, успевшие просохнуть у костра, тут же снова промокли. Позади меня остался мрачный лес, поле, побелевшее от росы, и лобное место с болтавшимся на веревке мертвецом, над которым уже вилось каркающее воронье. Солнце еще не взошло, но с каждой минутой становилось все светлей, приближая неминуемый рассвет, и все вокруг мало-помалу приобретало свои естественные цвета и очертания – башни, крепостные стены, река, неспешно несущая темные воды. Петляющая дорога наливалась краской, как будто невидимый художник мазок за мазком прибавлял новые тона… На дороге я уже был не один – впереди и позади брели люди – самые обыкновенные сельские жители, облаченные по большей части в латаные-перелатанные обноски. Как я понял, по утрам к городу стекался поток крестьян из близлежащих деревень со своим товаром – кто пешком с ручной поклажей, кто на повозках, запряженных лошадьми, – все спешили к открытию ворот, чтобы первыми войти в город и застолбить торговое местечко получше. Город за стенами тоже просыпался – то с одной, то с другой башни раздавались отрывистые и громкие звуки рогов, это ночные сторожа, как бы переговариваясь меж собой, трубили – каждый на свой лад и манер, весело передавая музыкальную эстафету, разливающуюся вдоль крепостной стены, и заодно будили горожан.

Вскоре я оказался у моста, ведущего к здоровенной привратной башне. Здесь уже столпилось приличное количество народа, но люди продолжали подходить. Я оказался в гуще толпы крестьян; поглощенные своими заботами, предстоящим торгом никто не обращал на меня внимания, они негромко судачили о чем-то друг с другом на тарабарском, само собой, я их не понимал. Пролет моста пока что находился в поднятом положении, время для открытия ворот и впуска страждущих попасть внутрь города еще не наступил. Стало совсем светло, солнце вот-вот должно было взойти над лесом, я посмотрел в сторону, куда река несла свои воды, и тут моему взору открылась дивная картина: на волне ритмично покачивался добрый десяток одномачтовых кораблей, пришвартованных у берега. Река Рига здесь впадала в Даугаву; благодаря расширяющемуся устью и возникла естественная гавань, годная для причаливания больших кораблей, а не только рыбацких лодок. Этот открытый водоем глубиной около пяти метров Генрих в своей «Хронике» называл Рижским озером. Как мне удалось рассмотреть, берега были укреплены плетением и отесанными бревнами.

Вдруг громко пробил колокол – один удар, потом еще один, ударил совсем неподалеку, то ли на самой привратной башне, то ли на близлежащей колокольне… Толпа засуетилась, зашумела, пришла в движение. Колокол ударил в третий раз, и одновременно с его раскатистым звуком надсадно заскрежетала железная мостовая цепь, и мост стал плавно опускаться. Как только раздался тяжелый стук опустившегося пролета, толпа хлынула вперед, и я уж подумал, что не обойдется без давки, но на противоположном берегу у другого конца моста прозвучал громкий повелительный окрик на немецком: «Стой! Назад!» Несколько стражников во главе со старшим при полном облачении в железных шлемах и с алебардами наперевес грозно преградили путь толпе. Не представляю, откуда они явились, ведь ворота города по-прежнему были закрыты, может, всю ночь провели в дозоре под стенами города, может вышли из потайной двери, упрятанной в стене по соседству с кордегардией, но появились они явно вовремя – толпа тут же замерла, в напряжении ожидая долгожданного входа. И вот пронзительно скрипя и подрагивая на весу всей своей массой медленно поднялась тяжелая зубчатая решетка, открывая путь к воротам, потом, судорожно дернувшись, широко распахнулись массивные деревянные ворота, створки которых по периметру были обиты для пущей крепости кованым железом… Но толпа и тут не шелохнулась, очевидно ожидая отдельного разрешения от старшего охраны, – никому не хотелось получить секирой по башке… Я подивился, какие они смирные, вымуштрованные! Когда старший наконец объявил, что можно проходить, все медленно и без толкотни двинулись к воротам; строго по очереди стражники просеивали народ, шерстя товар – хорош он или плох, заодно не давая людям скучиваться у ворот, создавать сутолоку. А дальше их уже встречали, кому положено и как положено, я, само собой, про чинуш из рижского рата говорю, которые стояли наготове с раскрытым кожаным кошелем, готовые к поборам. Разговор у них с «селюками» был короткий: «Плати за вход в ворота и пошлину с товара или проваливай к чертям собачьим из города!» Я не знал, следует ли мне вносить плату за вход, потому особо не торопился к воротам, приглядываясь к тому, что происходило вокруг. Ну, думаю, прошмыгну как-нибудь или зажигалку отдам на худой конец. Если потребуют платить… Но тут, к счастью, случилось нечто непредвиденное – живой поток застопорился, дав сбой, все встали, как вкопанные. Стражники ни с того ни с сего придрались к здоровенному мужику-крестьянину в грубой домотканной рубахе чуть ли не до пят, не знаю, чем он им не угодил, только его стали досматривать тщательнее, чем других. Он вез на телеге немудреный товар – пару мешков, туго набитых не пойми чем, да пухлый пузатый бочонок с неведомым мне пойлом – вот и весь багаж. Охрана потребовала немедленно продемонстрировать доброкачественность продуктов, но он заартачился, по тупости, наверное, природной, просто безголовый мужик оказался, не иначе. Впрочем, с ним церемониться не стали, ничего не объясняя, обвинили в неподчинении властям и тут же вспороли острыми ножами мешковину, где лежали большие ковриги хлеба – и о ужас! – хлеб-то оказался прокисшим! Без промедления все ковриги стражники побросали в воду, затем вышибли пробку из бочки, и оттуда полилась медовуха, распространяя в воздухе густой запах меда и обильно орошая землю, она, ясное дело, тоже была признана худой. Мужик, само собой, такого беспредела стерпеть не мог и поднял хай, кое-кто из толпы робко попытался его поддержать. Но «бунт на корабле» продолжался недолго, старший охраны дал отмашку рукой, затянутой в кольчугу, и мужика, шустро стащив с телеги, схватили за руки и за ноги, дружно раскачали и по счету «три» бросили с моста далеко в реку, а лошадку с телегой реквизировали, отогнав их в сторонку. После чего никто – повторяю – никто из толпы даже не пикнул, не заступился за бедолагу, наоборот – все тут же разом примолкнув, стали, как шелковые, вот что значит порядок по-немецки!.. Ну, а я?.. Воспользовавшись возникшей заминкой, пока все вокруг, включая стражников и городских чиновников, занялись экзекуцией, я, смущенно потупив взор и прикрывшись козырьком бейсболки, бочком-бочком по-тихому, как мышка, прошмыгнул в зияющую в привратной башне сквозную дыру, продуваемую свежим ветром с Даугавы.

Я юркнул в кривой и узкий проулок, идущий вдоль крепостной стены по направлению к Даугаве. Жилых домов здесь не было, сплошные склады, амбары, хозяйственные постройки, по большей части запертые на громадные висячие замки, но кое-где двери были открыты. Свернув на соседнюю улочку, такую же узкую кривую, но ведущую вглубь города, я увидел жилища местных бюргеров в один или два этажа, небрежно сложенные из нетесанных камней, трехэтажные попадались реже. Хотя все же преобладали деревянные дома, неказистые и убогие, они жались друг к дружке, как насмерть перепуганные овцы.

Тем временем город проснулся окончательно: открывались лавки, хозяева выносили столы с товарами на улицу, женщины с кувшинами и ведрами спешили к колодцам за водой, а ватаги босоногих оборванных мальчишек вовсю носились по лужам, обдавая возмущенных прохожих потоками скользкой жижи. По отдельным отрывистым фразам, доносившимся с разных сторон, я понял, что говор немецкий, и не удивился, ведь в Риге в основном обитали выходцы из Любека, Бремена, Гамбурга и других городов Северной Германии, носители так называемого нижне-немецкого диалекта, на котором изъяснялось большинство меченосцев и горожан. Но проживали здесь также новообращенные ливы и крещеные летты, решившие навсегда покончить с прежней сельской жизнью, став горожанами. Эти, как правило, говорили на причудливой смеси немецкого и родного языка.

С первых же минут средневековая Рига меня неприятно ошеломила царившим повсюду смрадом и разложением. Признаюсь, я предполагал увидеть нечто подобное, но настолько удручающей картины не ожидал. Город будто зарылся в грязь: немощеные улицы наверняка никогда и никем не убирались, кругом громоздились горы мусора с отходами жизнедеятельности рижан и выброшенного хлама. Да что там мусор – улицы просто напросто тонули в обычном человеческом дерьме! Ночная природная стихия только добавила сырости в эту гигантскую отхожую яму. «Полнейшая антисанитария… Как бы заразу какую не подцепить!.. Здесь пригодились бы ходули, чтобы хоть чуть-чуть приподняться над этой мерзкой клоакой!» – подумал я, осторожно пробираясь по топкой болотистой жиже и обходя толстенную, хорошо откормленную свинью, разлегшуюся в вонючей луже на самой середине проулка, от пятачка до вертлявого хвостика заляпанную всеми оттенками коричневого и черного. А навстречу мне, заливисто и громко лая, неслась стая бездомных собак, умудрявшихся попеременно справлять песью свадьбу прямо на бегу… Господи, и спрятаться-то некуда?.. Псины промчались мимо меня, бешено скаля острые зубы, как дикий вихрь, обдав меня фонтаном грязных брызг – чуть с ног не сбили, проклятые! – я едва успел отпрыгнуть и прильнуть к шершавой каменной стене дома; они же, шлепая лапами прямо по безмятежно валявшейся и счастливо похрюкивавшей свинье, распугав кур, до того мирно разгуливающих по лужам, под рассерженное кудахтанье наседок мгновенно скрылись за поворотом. Да, с чем с чем, а с домашней живностью здесь, похоже, полный порядок – рижане с голоду не помрут, мне уже попался на глаза пастушок-оборвыш, немудреной игрой на рожке собиравший по дворам коров, овец и прочую скотину для выпаса за городом на близлежащих лугах.

Скоро я оказался на рыночной площади, еще практически пустой – торг пока не открылся. Вышел прямо к измызганным рыбным рядам, сварганенным из грубого неотесанного камня, которые я безошибочно признал по специфическому тошнотворному запашку, оттуда за версту несло тухлой рыбой, хотя никто никакой рыбой еще не торговал, повсюду валялись отбросы – рыбьи головы да хвосты, разбросанные продавцами с предыдущего торга. Я поспешил зажать пальцами ноздри, чтобы не чуять «аромата», но крепкая въедливая вонища все равно проникала внутрь, и меня едва не вытошнило, и расхотелось есть, что оказалось весьма кстати, ведь перспективы позавтракать пока не светило. Чтобы отвлечься я огляделся по сторонам: тут и там ошивался кое-какой народец, по большей части убогие людишки – нищие да калеки, копошившиеся в отбросах, злобно переругивающиеся и дерущиеся меж собой.

Всмотревшись в ту сторону площади, где, по моим расчетам, за невзрачным и неровным строем карликовых домов-уродцев должен был величественно возвышаться Белый замок – цитадель и оплот братьев ордена Воинства Христова или, попросту говоря, – меченосцев, я несколько опешил, не увидев никакого Белого замка в принятом понимании слова «замок». Передо мной находилось непонятное каменное здание, построенное в типичном романском стиле с узкими проемами-бойницами и красной черепичной крышей – да, высокое, по крайней мере в сравнении с теми убогими домишками, которые его окружали, но вовсе не белое, как я ожидал, а грязно-серое, невзрачное, замкового великолепия не было и в помине. Просто дом, как дом, в котором, по-видимому, и обитали братья-меченосцы – спали, ели и молились во славу Христа… Поскольку я еще не определился со временем, в которое попал, то и пытался увидеть то, чего на самом деле не существовало. Передо мной находился прообраз будущего Белого замка, и как позднее засвидетельствуют немногочисленные исторические документы той эпохи, он будет поражать воображение современников яркостью и белизной стен, так как в качестве строительного материала будет использован белый доломит, от него и название. Думаю, тот, кто знает историю Риги, со мной согласится, потому что каменоломни пресловутого белого доломита или, так называемого, «эстонского мрамора» располагались на севере Эстонии, точнее, на острове Сааремаа (Эзель), а эти островные территории немцы завоюют только в начале 1227 года. Так что выводы делайте сами.

Я продолжал осматриваться вокруг, заодно припоминая известные мне сведения… Справа от орденского дома на соседнем Иоанно-вом подворье высилась другая постройка, деревянная, являвшаяся, надо понимать, замковой резиденцией епископа Альберта. Строилась по-быстрому, добывать камни, было некогда да и негде – каменоломен еще не разведали, потому и возвели деревянные стены в отличие от орденского, построенного позже. Согласно «Хроники» епископ Альберт уже воздвигал себе новую замковую резиденцию – на этот раз из камня – по соседству с Домским собором, освященным и заложенным рижским епископом еще в июле 1211 года на земле, находившейся тогда за крепостной стеной города, на ее северной окраине. Собор будут достраивать на протяжении всего тринадцатого столетия, а его знаменитую, почти девяностометровую башню, бесспорно, главную достопримечательность современной Риги, и того дольше. Вот туда, к Домскому собору я и направил свои стопы. Наверное, правильней было бы сказать, не к Домскому собору, а к церкви и монастырю Святой Марии, поскольку во времена Генриха собор звался именно так.

По пути я наткнулся на старую крепостную стену, к которой почти впритык примыкали разномастные домишки горожан. Стена, надо отметить, была еще в довольно приличном состоянии, хоть кое-где и с трещинами, но по-прежнему крепкая и живописно увитая плющом, и, как мне показалось, позаброшенная и позабытая, ибо она навсегда утратила главную – оборонительную – функцию с расширением города и возведением новой стены. Решил обойти ее слева, пошел туда наобум по грязному проулку, уводящему в сторону Даугавы, и заметил никем не охраняемый пролом в кирпичной кладке, по-видимому служивший своеобразными воротами в бывшее городское предместье. Миновав пролом и оказавшись по другую сторону стены, сразу увидел вздымавшуюся ввысь постройку, со всех сторон окруженную строительными лесами, – и дураку понятно, что это был Домский собор, только он один, а что же еще?..

Пригляделся повнимательней и ахнул – вот чудеса то! – западный фасад собора, обращенный в сторону Даугавы, предстал предо мной… с двумя абсолютно идентичными прямоугольными башнями, как и задумывалось Альбертом. Обе башни покрывали тяжелые остроконечные крыши, макушки которых уже были увенчаны крестами… Что за красотища – просто глаз не оторвать!.. Впрочем, постойте! – я принял желаемое за действительное. На самом деле башня была одна, да и сам собор еще толком не достроен, мне все померещилось, видимо, не смог толком разглядеть из-за строительных лесов. К тому же на восприятие яви наложили отпечаток недосып и взвинченное состояние, связанное с перемещением во времени. Словом, никаких чудес! Я ведь хоть и попал в XIII век, но все же в реальный мир. И, как я узнал позже, суровые реалии того мира диктовали: воздвигать две башни по первоначальному замыслу слишком накладно для рижского епископа – банально не хватало денег, так что в итоге ограничились одной…

Я обошел территорию вокруг собора, внимательно осматривая возводимые здания: церковь, монастырь Святой Марии и резиденцию епископа. Их полукругом опоясывала новая крепостная стена – высокая и очень добротная, как и положено, ее разделяли мощные башни, вздымавшиеся через каждые 100–120 метров. На лесах уже копошились рабочие, занятые наружной отделкой стен, внутри, по-моему, тоже кипела работа, здание явно готовили к публичному открытию. Как я хорошо помнил из «Хроники» весной 1226 года папский легат проведет здесь церковный собор, собрав в главном храме Риги все сливки ливонского государства – епископы, священники, клирики, братья-рыцари, вассалы Альберта, рижские горожане – это будет первое мероприятие подобного масштаба. Мог ли я тогда помыслить, что в числе приглашенных лиц окажусь и я – да никогда в жизни!.. Если б кто мне сказал про такое, просто повертел бы пальцем у виска…

Осматривая собор, я сразу обратил внимание на поразительное несоответствие: ко входу в храм, находящемуся с северной стороны здания, в отличие от нашего времени, наверх вела каменная лестница ступеней в десять-пятнадцать. А на экскурсии в Домский собор нам с Шульцем пришлось спуститься примерно на двадцать ступеней, потому что первый этаж находился на уровне цоколя… Вы можете себе представить, сколько культурных слоев предстояло отмахать уникальному памятнику архитектуры, чтобы в итоге верх сменился низом?..

Размышляя над причудами столетий и нечаянно родившимся каламбуром, я оказался на очередной грязной улочке, не отличавшейся от других, – такая же топь кругом, на что я уже не обращал внимания, хлюпая по жиже «гудроновыми» кроссовками. Неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел в проеме отворенного окна второго этажа удивительно красивую девушку – она неспешно расчесывала гребнем пышные русые волосы и с любопытством наблюдала за мной, на устах ее играла легкая улыбка. Особенно меня поразили глаза – эти огромные голубые бездонные очи не забыть вовек … Я тут же отвесил ей вежливый глубокий поклон, сами понимаете, я не мог не поздороваться с прекрасной незнакомкой…

И вдруг – в тот момент, когда я с достоинством вернулся в первоначальное положение, наверху прямо над моей головой распахнулось окно, я услышал, как громко стукнули створки, и зычный голос на чистом русском языке пробасил:

– А ну, поберегись!

Я опешил, никак не ожидая, что в средневековой Риге услышу русскую речь. А зря, потому что, блуждая по городу, оказался в северо-восточной части города на Русской улице по соседству с Песочной башней, где проживали со своими семьями купцы и лавочники из Полоцка, Новгорода и Пскова. Мне-дураку, конечно, надо было бы немедля отскочить в сторону, потому что буквально через секунду после предупредительного окрика меня с головы до ног окатили нечистотами!

Я стоял совершенно пораженный, обтекая дерьмом, не в силах сделать ни шага… Да, такого г… со мной еще не бывало – вот позор, так позор!.. Представляю себе, каким уродом я выглядел, и ничего удивительного не было, когда вслед за произошедшим послышался звонкий девичий хохот, он разливался по всей Русской улице веселым колокольным перезвоном. Девица заливалась смехом от всей широты русской души, а я, само собой, был готов провалиться сквозь землю со стыда, тупо вперив взгляд в топкую грязь, в которой стоял по щиколотку, как истукан, измазанный нечистотами… Внезапно смех оборвался, я вновь поднял глаза и увидел в окне уже не девушку, а разгневанного отца – знатного купчину с косматой бородищей, тот грозно сверкнул темными, как безлунная ночь, зенками и резко захлопнул окно, едва не вышибив стекла.

Я забыл сказать, что моему променаду или экскурсии по средневековой Риге – называйте как хотите – сопутствовало весьма органичное музыкальное сопровождение, безостановочно звучавшее в голове, как будто сам по себе включился чародейный аудиофайл да еще кто-то при этом нажал на кнопку repeat. Вот вопрос на засыпку: угадайте-ка с трех раз, что за мелодия прилипла к моей подкорке?.. Не ведаете!? А вопрос-то из простейших, если вспомнить, какой музон мне пришлось прослушать раз сто, а, может, и все двести, когда я находился в гостях у Шульца. Наслушался я тогда этого шедевра по самое не могу… Ну, как – догадались?.. Правильно – группа ELP!.. А если говорить более конкретно – их величественное «Поле битвы»… Эта вещь просто не шла из головы, хоть и сочиненная в конце XX века, но, знаете ли, очень созвучная тому времени, куда я попал, – как только загремели мостовые цепи на входе в Ригу, она сразу и послышалась, а перестала раздаваться с окриком «ПОБЕРЕГИСЬ!»…

В моем скверном положении срочно нужна была вода – почиститься, смыть с себя омерзительные нечистоты… Брезгливо скинув замаранный бушлат и бейсболку я припустил в сторону рыночной площади, где неподалеку от рыбных рядов приметил колодец. Конечно, я бы предпочел навести марафет в уединенном месте, скажем, на берегу реки, а как снова в город заходить? Не пойми каким макаром, может, на сей раз потребуют за вход деньгу, если вдруг запашок мой не устроит, кто знает, что взбредет в голову этим разбойникам, занимающимся вымогательством у городских ворот. Добраться до рынка, не привлекая внимания, не удалось, по дороге за мной увязалась шумная ватага босоногих мальчишек, насмешливых и озорных, как во все времена и у всех народов…

У колодца стояла длинная очередь: девушки с венками из кос, уложенных вокруг головы, и зрелые женщины в чепцах и замысловатых шляпах типа восточных тюрбанов. За юбки последних держалась сопливая мелюзга, ни на шаг не отходящая от мамочек, дети постарше с криками носились вокруг колодца, привнося суматоху. Ну, все, ясное дело, стояли с порожней посудой – кто с глиняным кувшином, кто с жестяным ведром, ну, а кто-то с медным тазом или кастрюлей, только я один приплелся с пустыми руками… Очередь, надо признать, двигалась довольно живо, ведь колодец, к моему удивлению, оказался усовершенствованным – с двумя ведрами, присобаченными крепко-накрепко концами цепей к толстой перекладине, висевшей над проемом колодца. Пока одно ведро с отмотанной цепью набирало воду, второе с выбранной цепью находилось наверху и было готово наполнить водой любую посудину – очень удобная штука, надо признать.

Скажу откровенно, мое появление не вызвало особого восторга – там и без меня воняло тухлятиной будь здоров как, но, знаете ли, моя вонь была не чета рыбной. Особая, все «ароматы» перебивала – все тут же стали воротить носы в сторону, морщиться, строить недовольные рожи и закатывать глаза, будто они сейчас повалятся в обморок, согласен, муторно вдыхать подобную вонь. Конечно, мне было очень совестно, но что поделать, отмываться-то все равно нужно. Я чуть от стыда не сгорал, а тут еще неугомонные мальчишки, демонстративно зажимая носы, орали, дразнились, бегали кругами и бросали в меня мелкие камушки.

– Вонючка! Вонючка!

Какой-то сердобольный работяга или ремесленник, шагавший мимо со здоровенным молотом на плече, заметив мой плачевный вид, не стерпел, отвесил подзатыльник одному из мальчишек и рявкнул остальным сорванцам, чтобы они проваливали поскорее отсюда, пока не заработали лещей – мальцов точно ветром сдуло. Потом мужик обратился к толпе, вопрошая и простерев в мою сторону мозолистый перст:

– Неужто славные рижане отныне перестали быть добрыми христианами?.. Помогите же этому сирому отроку, пришедшему к нам из дальних заморских стран, как я сужу по его диковинному платью!.. Хоть и нелепа на нем одежа, а ведь он тоже человек!

Все тут же молча, будто застыдившись, расступились, пропуская меня к колодцу, а одна девушка с алым румянцем на щеках предложила помощь – она долго держала ведро и лила воду, чтобы я мог ополоснуться, оттереть и отжать замаранное сукно. Откуда ни возьмись появился жбан со щелоком – неизвестно кто принес, я тут же благодарно пустил его в дело, и вскоре моя одежда вновь стала чистой, только вот руки здорово свело – больно ледяной оказалась колодезная водица. Бушлат, конечно, заметно потяжелел, с него непрерывно капало, хоть я и отжал сукно, но, слава богу, мерзкий запашок пропал, и я смог с облегчением вздохнуть.

Тем временем на рыночной площади стало многолюдней, начался торг, горожане сновали мимо рядов, прицениваясь к товару и громко торгуясь делали покупки. Я с любопытством оглядывал разношерстную толпу: мужчины и женщины, взрослые и дети, миряне и священники, знать и челядь, рижане и пришлые – похоже тут собрались люди всех сословий и званий.

Жаль, не было лишь двух знатных особ, пребывающих на самом верху феодальной лестницы Ливонии: достопочтенного рижского епископа Альберта и благородного магистра ордена Меченосцев доблестного рыцаря Фолквина – уж этих, будьте уверены, я бы за версту отличил от других… Спросите, как? Да очень просто: по многочисленной свите и особому почтению, что оказывали бы горожане, появись они тут.