Читать книгу "Спасти Цоя"

И он, довольно хмыкнув, достал ручку и компактный блокнот в твердом черном переплете, что-то типа популярного молескина, который, похоже, таскал с собой повсюду – для поэта, ищущего подходящую рифму на протяжении всего дня, это как глоток живительного воздуха. Я, между прочим, и тут ему помог, уж не осуждайте меня за нескромность, тем более, что помог их же будущим сочинениям! Чтобы он быстрее поймал нужный поэтический ритм песни, подсказал ему пару строчек из зачина, да ему и подсказывать ничего не надо было – он уже так быстро строчил в блокноте, будто стрелял из пулемета очередью, не прекращающейся ни на секунду.

Тем временем Бенни с Бьорном, не имея под рукой музыкальных инструментов, стали доводить мелодию до ума, просто играя… на губах – почти так же, как герои незабвенной советской комедии «Веселые ребята».

А я… я наслаждался моментом и продолжал потягивать первоклассное шампанское, Стиг не забывал время от времени мне его подливать, хоть и занимался сочинительством, – очень он обходительный дядька оказался! Что ни говори, а эксперимент получился любопытный и стремительный: уже подъезжая к месту нашей высадки, Стиг огласил текст, и, по-моему, он слово в слово соответствовал оригиналу, ну, тому самому, который появится только в следующем году. Как такое случилось – уму непостижимо! – но чудеса, как видите, еще бывают.

Агнета и Анни-Фрид даже успели пропеть песню а капелла с листа, конечно, текст-то они впервые увидели, когда лимузин парковался у концертного зала. Первоначальным результатом все участники остались довольны. Отличная вещь получилась! Но, конечно же, об исполнении сырого материала этим же вечером не могло быть и речи.

На интервью времени не оставалось, но я не огорчился, хоть и обожал экспромты, по большому счету к серьезному разговору не был готов, да и где это «винтажное» интервью публиковать? Только, пожалуй, в каком-нибудь футуристическом альманахе для любителей фантастической литературы. Договорились встретиться после концерта и обстоятельно побеседовать обо всем, включая их выступление; набравшись свежих впечатлений, будет, о чем предметно поговорить. Да, забыл упомянуть про очень важное – я ведь успел им дарственную начирикать на мои озвученные «идейки», естественно, не рассчитывая на дивиденды – а как иначе? – разве я мог претендовать на то, что им и так по праву принадлежит. Вы-то понимаете? Стиг, разумеется, остался доволен моим «благородством».

На том и расстались: bis später! Я с билетом в зубах отправился в «Дзинтари», что в переводе с латышского означает «янтари», отыскивать свое место, а участники ABBA припустили в гримерную палатку надевать концертные костюмы – они ж не рок-группа в традиционном смысле слова, когда музыканты в чем по жизни ходят, в том и появляются на сцене.

«Дзинтари» произвел на меня приятное впечатление: зал не очень большой, но и не маленький, мест, наверное, на шестьсот-восемьсот, точно не скажу, в открытых залах со столь романтичной атмосферой я, признаться, вообще еще ни разу до тех пор не бывал. Деревья располагались по периметру зала, очерчивая его пространство, и листва, подсвеченная приборами, переливалась разными цветами, причудливо и празднично.

Концерт начался точно по расписанию и ожидаемо с главной на тот момент песней – я, конечно же, имею в виду «Ватерлоо» – ой, что это я говорю? вот что значит условный рефлекс! – не «Ватерлоо», а «Лейпциг», спетой по-немецки, на самом-то деле – «Ватерлоо», мелодия и ритм один в один. Выбор, безусловно, правильный – чего там рассусоливать, надо сразу брать быка за рога, в смысле – публику. Смотрелась четверка на сцене очень эффектно: одетые в яркие блестящие костюмы, обильно декорированные эполетами, золотыми цепочками и прочими аксессуарами военного мундира. Однако внимание публики вне всяких сомнений было сконцентрировано на двух изящных вокалистках, выигрышно отличавшихся друг от друга разным типажом и цветом волос. В целом группа состояла из шести человек: Бенни восседал за концертным роялем – справа на сцене, Бьорн с гитарой в форме звезды, сверкающей как бриллиант, стоял слева, в центре – две поющие прелестные дивы, высокий басист с усами как у Франца Фердинанда и совсем молоденький барабанщик, одетый в черное. Группе аккомпанировал эстрадно-симфонический оркестр, что, безусловно, придавало мощи их замечательной музыке, а командовал действом этакий «Наполеон» с дирижерской палочкой, облаченный в треуголку, военный мундир, белые рейтузы и сапоги с отворотами. Программа состояла из лучших песен с первых двух студийных альбомов, спетых, как вы понимаете, на немецком, но, безусловно для меня знакомых – все их я слышал уже в раннем детстве и не по одному разу. Зал, неистовствовавший от восторга, трещал по швам от переполнявшей его публики.

Концерт оказался непродолжительным – меньше часа, но и его мне пришлось дослушивать в открытом ресторанчике, расположенном как раз напротив зала «Дзинтари». Как я там оказался? Обыкновенно: есть захотелось так, что не было мочи терпеть. Едва сел на место, сразу же раздался трубный зов из пустого желудка, распугавший соседей – едва ли не громче звуков, доносившихся со сцены, а уже после второй песни желудок вовсе встал на дыбы, там внутри такая утробная пальба началась, что я бросился из зала наутек – стыд-то какой! – еле-еле дождался паузы между песнями. Неудивительно, ведь с прошлого вечера не держал во рту и маковой росинки.

Из ресторанчика все было прекрасно слышно, почти как в зале, только, правда, ни черта не видно. Заказал себе тривиальный шницель по-венски с печеным картофелем и на десерт мороженое. Шоу, как я и предполагал, завершилось повторением триумфального «Лейпцига». Слышал, как публика, неистово хлопая, вызывала группу «на бис», и ABBA уже в третий раз за этот вечер исполнила песню, обеспечившую им победу на конкурсе.

После еды я ощутил смертельную усталость, на меня вдруг налетела такая сонная пелена, что едва не заснул прямо за столом. Видимо, от избытка впечатлений и переутомления, вдобавок от непривычного возлияния накануне мое настроение тогда менялось мгновенно, я не мог его контролировать, оставалось только подчиняться. Пропал и былой кураж, не могло быть речи, чтобы продолжать общение с ABBA. Исчезли и силы, и желание… Впрочем, все, что я хотел им сказать, уже было сказано, благое дело совершено, добавить более нечего, ну, а мне… мне, видать, пора сматывать удочки и поскорее укладываться на боковую. Как тут не вспомнить, что «бытие определяет сознание»? Решив пропасть с их горизонта так же, как появился – таинственно и неожиданно, я с чистой совестью исчез по-английски, не попрощавшись.

И вновь я шел по улице Йомас… На первый взгляд она не очень-то изменилась, облик вроде прежний, но в чем-то все же другой… Ага, все вывески на немецком… Да, точно, улица Йомас другая, другая… Из чужого времени, где нет места ни мне, ни Шульцу, ни моим родителям, ни тридцати миллионам соотечественников, сгинувшим в пекле прошедшей войны… На меня нахлынули тяжкие мысли, но я сумел сдержать слезы – распускаться нельзя.

Дорогу я помнил, направлялся прямо к железнодорожной станции Майори с намерением сесть в первую же электричку и побыстрей оказаться в Риге. Вот и дом № 83, где в свое время оказались и папа, и Цой, и я, только теперь здесь – не ювелирный магазин, а фотоателье. В витрине выставлены портреты: молодожены, новорожденный, юбиляры, первоклассница и даже пушистый четвероногий друг (из семейства кошачих, если не поняли)… И тут же портрет эсэсовского чина в парадной форме. Что ж, еще одно мрачное напоминание о реалиях нынешнего времени…

В голове внезапно стукнуло: «Елки-палки! Я же был здесь на днях…13 августа… 13 августа 1990 года!» Это я хорошо помнил – тот самый день, когда я в последний раз видел отца… «Где-то он сейчас?… а я, где?.. какого черта лысого я вообще здесь делаю!? В этом и состоит парадокс времени?» Не в силах справиться с эмоциями, я… все-таки заплакал. От одиночества и беспомощности перед происходящим…

В вагоне электрички, с напрягом погрузившей желающих вернуться в город, негде было яблоку упасть, но я все-таки умудрился отыскать местечко у окна, плюхнулся на лавку возле поддатых бюргеров, отменно оттянувшихся за день и залившихся пивом под самую завязку. И даже это меня устроило, поскольку стоять уже мочи не было. Я попытался задремать, время от времени стукаясь башкой о стекло и деревянную раму окна, автоматически открывал глаза: после отдыха за городом народ возвращался домой, кое-кто – после концерта, делясь впечатлениями. В основном – немцы и латыши. Русских я не приметил, может они молчали в тряпочку, совсем как я… Терзаемый нехорошими предчувствиями я на короткое время забылся.

Очнулся на подъезде к Риге, когда электричка катила по железнодорожному мосту через Даугаву. Как раз раздался первый залп праздничного салюта, высветив остроконечные шпили с петушиными флюгерами Вецриги – картинка впечатляющая, до сих пор стоит перед глазами, но она меня не обрадовала, на сердце было грустно, тяготила мысль, что я – инородное тело, присутствую на чужом празднике. Зачем, зачем я здесь?

В тот поздний вечер я едва не предал Шульца, опрометчиво решив бросить его. Стыдно до сих пор… Это была та самая минута слабости, что порой посещает любого человека и которую я, к счастью, все же сумел преодолеть… Мне стало настолько тошно и невыносимо страшно, что я торопливо направился к спасительному «Шкафу». На входе в гостиницу «Рига» внезапно остановился рядом с урной, откуда вчера выудил утреннюю газету. У парадных дверей, как и положено, стоял детина-швейцар, тот самый, что дежурил в первый день нашего появления. Он украдкой смолил сигарету, сделав пару глубоких затяжек щелчком пальца снайперски отправил бычок в середину урны – как только в меня не попал? – и отправился в вестибюль, оставив меня под вывешенными над головой нацистскими флагами. Как ни странно, отвлекшись на швейцара, я немного пришел в себя. Медленно огляделся вокруг – на здании оперы, как и вчера, на ветру полоскался портрет молодого фюрера – ничего общего с теперешней мумией, даже усы – не те! Я долго глядел в ненавистное лицо, так долго, что мне почудилось, что он издевательски подмигнул – или мне показалось? – мол, никуда – никуда ты, приятель, из моего Третьего рейха не денешься – или вправду показалось? Что ж, глумись, скотина, посмотрим, чья возьмет, сплюнул в сердцах и быстро зашагал к трамвайной остановке.

Через полчаса я уже открывал знакомую калитку на улице Эйженияс, давно погруженной в сновидения, не дрыхнул только наш сарай, где горел свет. Шульц встретил меня мрачнее черной тучи, в руках он вертел ракетку от бадминтона, перебрасывая ее из руки в руку.

– Явился – не запылился, – сурово процедил он, – ты где это, чувак, столько времени болтался?

– Там, где я был, меня уже давно нет, – огрызнулся я, после его мрачного приема у меня пропало всякое желание посвящать его в волшебство этого вечера, и в тон ему язвительно спросил, – ты с кем это собрался в бадминтон играть?

Неожиданно на полном серьезе он объяснил:

– Представь себе, у Катковского нашлась вторая ракетка и пара воланов. Мы бы с ним давно уже сыграли, да он торопился на работу. Завтра с утреца и сыграем. Проигравший, как водится, будет проставляться выпивкой.

Признаться, я тут же чуть не грохнулся наземь – нет, не от перспективы неминучей пьянки, которую я, разумеется, проигнорирую, онемел совсем по другой причине – только подумайте! – это ж надо было переть через такой нешуточный зигзаг времени дурацкую ракетку, чтобы сразиться в бадминтон в альтернативном времени ради выпивки. У меня просто не было слов. Идиотизм!

Я устал зверски и уже готов был завалиться спать. (Катковского нам ждать было бессмысленно, он предупредил, что «Лоэнгрин» – опера чудовищно длинная: в трех действиях с двумя двадцатиминутными антрактами, заканчивается в полночь, а ему еще потом на сцене ишачить.)

Но Шульц на покой не собирался, он долго шебуршился в необъятном рюкзаке, пока с удивлением не вытащил из него пакет, завернутый в вощеную бумагу – на ночь глядя, понимаете ли, решил заняться ревизией имущества, никак не может угомониться. Он развернул пакет и с изумлением вскрикнул:

– Это что еще за хрень такая, чувак? Пластилин, что ли!?

Я как глянул на его «пластилин», так у меня все внутри похолодело. С опаской взял в руки, повертел, внимательно осмотрел…

Это был брикет, спрессованный из однородной тестообразной массы светло-коричневого цвета, довольно-таки правильной формы. Весом примерно около килограмма. По виду своему и на ощупь вещество действительно напоминало пластилин, вернее сказать – пластилин с песком… но сомнений в его реальном назначении у меня не было никаких.

– Шульц, это не пластилин. Это… пластит.

– Пластит? – непонимающе протянул Шульц. – А что это такое?

– Другими словами – пластичное взрывчатое вещество. По мощности почти как динамит будет. Если рванет – от нас одни рожки без ножек останутся.

Шульц боязливо отодвинулся в сторону.

– Не дрейфь, чувак, – успокоил я его. – Сам по себе пластит не взорвется, его можно мять, бить, даже можно стрелять в него – все эти действия все равно не вызовут детонации, – для наглядности я начал интенсивно мять брикет, но Шульц попросил не делать этого, и я не стал трепать ему нервы, спокойно продолжив растолковывать, – чтобы пластит рванул, кроме взрывчатого вещества необходим взрыватель. А его, как видишь, тут нет…

– Погоди секунду, – вдруг прервал меня Шульц и нерешительно сунул руку в рюкзак, пошарил там и вытащил второй сверток, размером побольше первого, он опасливо передал мне трясущимися, как у алкаша, руками. Едва я развернул бумагу, как на колени вывалились все недостающие причиндалы к «адской машине»: широкий скотч, деревянный штырь, с помощью которого делается отверстие в пластите для закладки капсюля-детонатора, пара-тройка детонаторов в виде медных трубочек, запаянных с одного конца – для безопасности они стояли, наполовину утопленные в гнезда компактного деревянного пенала и, сам механизм, потребный для приведения детонатора в действие, в данном случае – самые обыкновенные карманные часы с тремя стрелками, снабженные тонкими цветными проводками. Часики, кстати говоря, были на ходу – красная тоненькая стрелка, мелко вздрагивая, отбивала секунду за секундой… Волнуясь я, тем не менее, скрупулезно все объяснил и показал – что, куда и как присоединяется, словно являлся бывалым подрывником. На самом деле, объяснения помогли мне успокоиться и сосредоточиться, но, главное, внушить Шульцу мысль о серьезной опасности, заключавшейся в предметах, дабы по незнанию он не натворил глупостей. Особое внимание я обратил на осторожное обращение с детонаторами, так как от удара, трения и нагревания они могут сами по себе взорваться, и тогда можно запросто остаться без трех пальцев или глаза, а то и жизни лишиться, если сдетонирует пластит.

На самом деле никакого подрывного опыта у меня отродясь не бывало. Просто полгода назад «проштудировал» одну книжицу из интернета – и чего только на этой виртуальной помойке не сыщешь?! Книга эта, появившаяся в США в самом начале семидесятых и давно обросшая легендами, была популярна в среде радикально настроенной молодежи, сам я подрывными устремлениями не грешил и тем более подрывать устои государства не собирался, но пройти мимо скандального «бестселлера» не мог, да и запретный плод, как известно, сладок. Впрочем, «Поваренная книга анархиста» – именно так она называется – не только не была запрещенной, а официально издана в России лет десять тому назад, то есть в середине девяностых в самый разгул бандитизма и, кстати, достаточно приличным тиражом в тридцать тысяч экземпляров! Вот уж чего понять не могу, как можно было легально издать откровенную «Азбуку террориста» (я так ее про себя переименовал), более того – «Азбуку террориста и наркомана» – а как иначе? – если в книге наряду с главами о взрывчатых веществах и навыках рукопашного боя имелся обширный раздел о том, как из подручных средств в домашних условиях сделать наркотические вещества и… даже яды! Короче говоря, опасная и мерзкая во всех отношениях книжонка, обучающая безжалостно убивать, – ни в коем случае не читайте ее!

В общем, теперь вам ясно, откуда я набрался столь чудовищных знаний?

Шульц, бледный как смерть, в ужасе таращил на меня глазищи.

– Откуда ты все знаешь, чувак? – наконец с хрипотцой спросил, сверля меня безумным взглядом.

Понятное дело, что Шульцу про пособие для потенциальных террористов я рассказывать не собирался, нечего ему голову забивать всяким дерьмом, с него и так хватит «полезной» информации, от которой не сегодня-завтра «котелок» взорвется, поэтому я только отмахнулся:

– Это не так важно… сейчас главнее разобраться, как все это добро оказалось в твоем рюкзаке?

– Ума не приложу, чувак, – хоть он и состроил уморительно-глуповатую рожицу, я даже не улыбнулся.

Шульц погрузился в раздумья, и вскоре его лицо озарила догадка:

– Постой-постой, да это, наверное, мне тот отщепенец подсунул.

– Какой отщепенец? – не понял я.

– Да, этот – лесной брат… как его там… товарищ Янсонс… подложил, значит, мне, когда я в кабинку входил вслед за тобой, помнишь?

Что-то такое и вправду припомнилось…

– Точно-точно, – теперь уже нисколько не сомневаясь выпалил Шульц, – он, он, черт проклятый, хрен моржовый!

– А зачем? С какой целью?

– А я почем знаю, чувак! – надулся Шульц. И наивно добавил, ну, совсем как простодушный Буратино. – Может спросить у него самого?

– Как же ты, балда, спросишь, если он остался там, а мы с тобой здесь.

– Верно-верно, – смекнул Шульц, – этот, что заправляет здешним сортиром вроде как не при делах, чего его спрашивать?.. Спросим того, кто подсунул, когда вернемся.

– Куда это, Шульц, мы вернемся? – в ужасе проговорил я. – Опять, что ли в 1990-й год собрался, дурья твоя башка?

– Да-а-а, – почти в отчаянии протянул Шульц, – ты прав, туда нельзя, – и через секунду «протявкал» в свойственной ему беспечной манере, – а может, взрывчатка и здесь на что-нибудь сгодится?

– Что – рыбу глушить?

– Зачем? Бери выше, к примеру, МУМИЮ подорвать!

– Ты это брось, дурак! – не на шутку разозлился я. – Всех нас сгубить хочешь? Представь себе, я еще девственность потерять не успел, жить хочу, домой вернуться хочу, понял меня?

– Понял, – миролюбиво согласился Шульц, и бережно, даже с опаской, уложил свертки в рюкзак. Потом отнес его в противоположный угол сарая, и прикрыл несколькими поленьями, – ладно, чувак, давай спать, утро вечера мудренее.

Едва голова коснулась подушки, я заснул мертвым сном, проспал, как убитый до утра. Вот почему я тогда не избавился от смертоносного груза, покоившегося в рюкзаке моего друга. Мог бы по-тихому закопать, что ли, если бы хоть раз за ночь проснулся – поздние бесполезные сожаления…

День третий

– Доброе утро, историки! – раздался в сарае бодрый голос Катковского (он вернулся домой первым трамваем), и тут же совсем рядом заливисто прокукарекал петух, – вот вам и местный будильник! – Вставайте-вставайте, сейчас яичницу сварганю, позавтракаем, – он хихикнул в сторону Шульца. – Партия в бадминтон отменяется.

– Это почему еще, чувак? – сонным голосом проскрипел из-под одеяла Шульц.

– Планы изменились, мы сегодня играем концерт. Ровно в полдень у нас репетиция, если хотите – можете поприсутствовать, я уже договорился.

За завтраком все и прояснилось.

Интересно, каким образом у группы Walküre внезапно нарисовался весьма необычный ангажемент… Рассказываю со слов Катковского. Удружила им, как ни странно, родная бабка клавишника Конрада, лидера и основного аранжировщика группы. «Старушка», кстати говоря, и раньше активно помогала внучку в раскрутке группы – добрым словом и конкретным делом. Она считала заслуживающим внимания тот нешуточный эксперимент, который затеял ее любимчик по сплаву рока с классической музыкой. Говорила, что они – «единственные и неповторимые в своем роде». Потому и отдала вполне комфортабельный подвал своего особняка в полное их распоряжение – там теперь и располагалась репетиционная точка группы. Я слушал и ушам не верил – уж совсем нетипичная, даже запредельная история для мира рок-музыки – да кто она вообще такая, эта рок-н-ролльная бабка?.. Оказалось, Катковский был хорошо знаком с ней и поведал, что она – тот самый худрук рижской Оперы, что толковала с экрана про «Летучего Голландца» в завершающем сюжете «Еженедельного немецкого обозрения». Вот это да! – я даже не предполагал, что мир настолько тесен… Поначалу очень подивился такому противоестественному раскладу, как все причудливо переплелось, но, поразмыслив, сообразил, что тут ничего удивительного и нет. Рига – сравнительно небольшой город, и вся артистическая тусовка варится здесь в одном котле, тем более, когда, образно выражаясь, ингредиенты «варева» приходятся друг другу еще и родственниками.

На бабусиной вилле сегодня вечером и намечался светский раут с многочисленными гостями, прессой, в том числе и телевизионщиками, где в вечерней программе и предполагалось выступление Walküre. Для группы все решилось неожиданно, прямо-таки спонтанно – совсем в духе взбалмошного характера «рок-н-ролльной бабки» – сразу же по окончании спектакля «Лоэнгрин». Пришедшие за кулисы поздравить с аншлаговым спектаклем тут же получали от госпожи Мартинсоне приглашение на вечеринку: «Будет интересно, обязательно приходите», – загадочно обещала она направо и налево, не раскрывая, однако, интриги.

Она тут же сообщила о концерте и участникам группы, благо, ребята находились буквально под рукой, служа в ее театре – кто перед сценой в симфоническом оркестре, кто за сценой – монтировщиком (это я про Катковского, конечно). Госпожа Мартинсоне горячо убеждала стушевавшихся было членов группы, что нельзя упустить уникальный шанс громко заявить о себе, и что в успехе она ничуть не сомневается. После принятия ее прямо-таки революционного решения ребята пребывали в некотором смятении, даже дрейфили: смогут ли оправдать возложенное доверие и не облажаться? – ведь соберется достаточно искушенная публика, много чего повидавшая… Но назад хода не было, поэтому для последней сверки часов ровно в полдень назначили генеральную репетицию, после которой планировалась подготовка площадки к выступлению – монтаж оборудования, для чего следовало прозаически своими силами перетаскать из подвала на сцену их немалое хозяйство – колонки, мониторы, усилители, музыкальные инструменты и прочие причиндалы.

После завтрака и долгой тирады Катковский отправился спать, чтобы набраться сил перед ответственным выступлением. Напоследок, уже стоя в дверях, обернулся и обратился ко мне:

– Кстати, Конрад очень интересовался альбомом Grateful Dead, он у нас большой поклонник Джерри Гарсиа. Просил продать.

– Заметано.

– Ну, тогда не забудь прихватить пластинку.

– Не беспокойся, все мое всегда при мне.

После его ухода Шульц моментально засуетился, чтобы куда-то отправиться. На мой вопрос «куда и зачем» ответил туманно: «в город по делам»… По каким таким делам, черт его знает… Мол, надо и все – схватил свой рюкзак и был таков. Мне ничего не оставалось другого, как снова завалиться спать, и с превеликим наслаждением: после вчерашних похождений еще до конца не очухался, и сладкий сон был чудодейственным средством, чтобы окончательно прийти в себя.

Проснулся я от того, что Катковский с добродушной усмешкой щекотал меня по лицу долговязой травинкой с кусачими колосками на конце. Увидев, что я открыл глаза, он дурашливо протрубил побудку.

– Ты вроде как на ударных играл раньше, – съязвил я спросонья.

– Как видишь – могу и на трубе, – и добавил, – но, если серьезно, я пробовал и на трубе, брал уроки у нашего трубача Андриса, но мне не понравилось. Знаешь, в чем главная опасность игры на том инструменте?

Я непонимающе мотнул головой.

– Когда с азартом играешь на трубе и входишь в раж, – назидательно проговорил Катковский и для большей доверительности понизил голос, – можно ненароком от натуги так пердануть, что… сдует всех зрителей из первых рядов.

От его грубой шутки я громко прыснул:

– Да, облом так облом; и тогда все девушки мира уж точно тебя разлюбят. Что может быть страшней для начинающего музыканта?!

Вслед за мной хохотнул и сам Катковский. Потом, как и положено приличному меломану, счел необходимым поделиться последними музыкальными впечатлениями. Оказывается, пока я дрых, он без конца слушал Grand Funk, так толком и не поспал – каждые двадцать минут вскакивал с постели, чтобы перевернуть пласт на вертушке. Особенно его зацепил альбом We’re An American Band, признался, что совершенно очарован ярким барабанным вступлением к заглавной «открывашке» – в этой песне Дон Брюер и вправду отличился: мало того, что неподражаемо молотил по барабанам, так еще и песню собственного сочинения запевал так, что по телу бежали мурашки восторга.

– Невообразимо мощная группа – этот Grand Funk! – восторгался Катковский американцами с Восточного побережья, – цельная и патриотичная, и не фальшивая – таких в Третьем рейхе нет!.. Не жалко, что альбом продал? – нет?! странно… я б никогда с ним не расстался…

Потом глянул на часы и спохватился:

– Мать честна́я, у меня ж – репетиция!

Без промедления мы вскочили на ноги и направились к калитке.

Отсутствие Шульца его ничуть не смутило, оказывается, он предупредил об отлучке и предусмотрительно взял адрес виллы, куда собрался прибыть после завершения своих таинственных дел. По дороге Катковский рассказал о товарищах по группе. Все они – латыши и старше его на два-три года. Все из богатых семей, без пяти минут с консерваторским образованием, одним словом – мажоры. Но к нему относятся вполне прилично – с уважением и по-дружески, понимая, что второго такого, как Катковский доподлинно рок-н-ролльного барабанщика, врубающегося в тонкости их музыкального стиля, им вряд ли найти.

– Walküre для меня – прежде всего перспективная работа, уникальная возможность получить профессиональный опыт и изменить статус… – разъяснил свою позицию Катковский, – убежден, настоящий профи обязан уметь играть в любом стиле – хоть классику, хоть джаз, хоть черта лысого в ступе… Лично я, как ты уже, наверное, понял, люблю совсем другую музыку.

Мы срезали часть пути, миновав небольшой пруд, сплошь заросший камышом, потом по узкой тропинке прошли через дикое поле с травой по пояс мимо какого-то захудаленного заводика в полтора этажа, с чадящей трубой, несмотря на праздники! – и скоро вышли на проселочную грунтовую дорогу, похожую на улицу Эйженияс, но с совсем другими домами, домами состоятельных людей – двухэтажными каменными зданиями за крепкими заборами, с теплыми гаражами и солидными хозяйственными постройками.

Вскоре мы подошли к последнему дому на улице, больше походящему на загородную виллу. Из-за забора доносилось негромкое журчание воды…

– Один-единственный дом с фонтаном во всей округе, и еще кое с чем, – загадочно сказал Катковский, – словом… добро пожаловать на виллу «Ля Мур».

Прежде чем нажать на звонок у калитки, Катковский указал рукой на двухэтажный дом из красного кирпича на противоположной стороне – явно нежилой фонд. Он судорожно вздохнул и изменившимся голосом произнес:

– Вот где вкалывал мой отец до самой смерти, обеспечивая куском хлеба семью – помнишь мой полуночный рассказ?… Завод «Радиотехника». Выпускал известные ламповые радиоприемники «Рига», сейчас его, по-моему, перепрофилировали, да и приемники давно на транзисторах работают.

Калитку открыл пожилой привратник и молча привел нас в просторную комнату первого этажа. В ожидании хозяйки я успел осмотреться: нет, назвать комнатой ее язык не поворачивался – большой зал с изразцовым камином и огромными окнами: одни выходили на южную сторону – с видом на фруктовый сад, другие – на северную, с гаражом и дровяным сараем. Середину зала занимал черный концертный рояль, а вокруг на полу стояли вазы с розами – прямо-таки глаза разбегались от их изобилия, ассоциировавшихся с былым успешным спектаклем. Стены украшали картины, добрая половина которых была посвящена балету – танцующие балерины «плыли» по воздуху, шнуровали пуанты, упражнялись у станка с зеркалом, отдыхали на скамейке… Висел здесь и портрет самой примадонны в молодости, одетой в театральный костюм, – мадам Баттерфляй?.. может, рабыня Аида?.. Впрочем, не берусь точно сказать, кого конкретно представляла она, не такой уж я знаток оперного искусства. А то, что это – портрет хозяйки дома, я догадался сразу. Катковский же молчал, ничего не объясняя мне, только с любопытством следил за моей реакцией.

А когда она вошла, я не сразу узнал ее, и неудивительно – неприбранная, без грима, с распущенными седыми волосами в пеньюаре, видно, только встала с постели. Пеньюар, спору нет, был роскошный, из нежного струящегося шелка изумрудного цвета, и остроконечные туфельки, похожие на восточную обувь, тоже замечательные, но в целом – чучело-чучелом…

Мы поздоровались. Катковский, ничуть не робея, представил меня, как друга из Нарвы, заметив, что мой родной язык – русский, но уточнил, что владею и немецким.

– Зачем немецкий? – произнесла госпожа Мартинсоне приятным грудным голосом и засмеялась, – я еще не успела забыть русского.

Я тут же сказал, что вчера видел ее в кинохронике, но она отреагировала как-то вяло, как бы намеренно пропустив мимо ушей мой восхищенный возглас, по-видимому, я далеко не первый сообщил новость, и она устала принимать поздравления.

Катковского она называла напыщенно – Рудольфом и обращалась к нему только на «вы», что мне резало слух. Говорили они на латышском, иногда переходя на русский, чтобы и мне было понятно. Ситуация вырисовывалась следующая. Репетиция отложена на более позднее время. Дело в том, что посреди ночи Конрада осенило, и он решил, что им следует выступать в театральных костюмах. Позвонил бабке, разбудив ее, – та идею одобрила и сразу же дала распоряжение театральному костюмеру помочь ребятам в выборе костюмов. Чем те в настоящее время и занимаются, находясь в Опере. Приедут, следовательно, позже.

– А поскольку, дорогой Рудольф, вы единственный у нас без городского телефона, то соответственно и узнали обо всех новостях последним – лично от меня, – поставила точку госпожа Мартинсоне.

Видно было сразу, что ей не с руки было нами заниматься, поэтому она предложила нам погулять по саду и дождаться кофе, который нам скоро подадут. Мы вышли в сад через летнюю веранду, встроенную в дом, где над ней располагался открытый солярий, и сразу же остановились у фонтана. Он был великолепен (для частного дома даже чересчур): не слишком большой – диаметр бассейна составлял, наверное, метра три-четыре, но достаточно глубокий, чтобы в жаркий день можно было окунуться с головой. Сильная струя воды била довольно высоко из сердцевины верхней чаши, с шумом разбиваясь о края, и стекала бесчисленными струями в нижнюю. Оттуда через открытые разинутые пасти львов вода четырьмя потоками с шумом изливалась в бассейн, округлые края которого обрамлял вычурный каменный узор.