Читать книгу "Спасти Цоя"

Шульц не успел осознать до конца всю абсурдность ситуации – его мать убита в детском возрасте, значит, его самого тоже нет?! Он же, родившийся в другом времени, стоит рядом с убийцей матери – судьба предоставила ему уникальный шанс рассчитаться с ним за все содеянное.

Шульц дрожащей рукой снял с гвоздя молоток, местами тронутый ржавчиной, положил на ладонь другой руки, ощутив его тяжесть, пару раз подбросил, примериваясь для удара… Старик в это время, чему-то усмехаясь, вращал пьяными глазами… Сейчас или никогда… Шульц, размахнувшись, что было силы, жахнул молотком по голове старика так, что с него шапка слетела, по пути вырвав изо рта трубку. Хоть шапка и смягчила удар, но тот, разом обмякнув телом, повалился на дощатый пол, и Шульц, нагнувшись над ним, продолжал наносить удары – бил, бил и бил, пока мерзкая голова старика не превратилась в кровавую гущу, а шмотки мозга не забрызгали пол… Шульц очнулся, почувствовав боль в уставшей руке и тошноту… отбросил молоток в сторону… тяжело дыша, огляделся вокруг и поразился, сам не ожидал, что на подобное способен… потом сообразил, что следы надо замести… на полке нашел коробок со спичками… вылил шнапс на топчан с шерстяным одеялом… на пол… на самого старика… чиркнул … бросил горящую спичку… все моментально вспыхнуло…

Я ошарашенно молчал, потом, запинаясь, хриплым голосом спросил:

– Тебя… кто-нибудь… видел?

– Нет. Вроде, никто… было утро… аттракционы еще не работали, хотя, впрочем, не знаю…

Надолго повисла тишина, каждый из нас погрузился в свои мысли, хотя мы оба думали об одном и том же: земля под нашими ногами горит, нам здесь не место, тем более после такого… Совершено убийство, рано или поздно местная уголовная полиция или, другими словами, крипо, нападет на след Шульца, а заодно и мой – тут двух мнений быть не может, поэтому надо как можно быстрее рвать когти, сматываться отсюда. При этом мне абсолютно расхотелось двигать в сторону советских семидесятых в гости к Шульцу, я мечтал теперь только об одном – вернуться в нашу старую квартиру, включить ноутбук, приготовить обед для дядюшки и даже – как ни странно – засесть за талмуд по латыни, у меня ж как-никак переэкзаменовка на носу, короче, я страсть как захотел домой. Хватит с меня опасных приключений, сыт ими по горло. Ужас как устал от всего этого. Сил больше никаких нет. Все. Хватит. Амба!

– Шульц, – наконец произнес я, – надо поскорее сваливать отсюда.

– Надо, – согласился он и тяжко вздохнул, – только, знаешь, отсюда нам далеко не уйти, или опять попадем куда-нибудь… к черту на рога.

Я посмотрел на него непонимающе.

– Неужели до тебя до сих пор не дошло, что нас отправили сюда не для того, чтобы грохнуть убийцу моей матушки? – каратель, которого я забил молотком, а потом спалил – пешка, всего лишь винтик в этой адской машине торжества национал-социализма, таких, как он, беспрекословно выполнявших людоедские приказы, здесь тьма-тьмущая… Нет, Янсонс снабдил меня взрывчаткой для другого, чтобы я убил главного архитектора этого извращенного мира и главного нацистского преступника Гитлера, и если этого не сделать – будь уверен! – Янсонс нас отсюда не выпустит.

– Откуда ты знаешь?

– Печенкой чувствую, чувак, если тебя удовлетворит такой ответ. В последнее время я что-то больше стал доверять шестому чувству. И понял это совершенно отчетливо только сейчас, когда тебе все рассказал, и хорошо, что понял… думаешь Янсонс мне взрывчатку случайно подложил? – ага, держи карман шире! – а почему, скажем, не тебе? – я молчал, не зная, что ответить, ответил за меня сам Шульц:

– Потому что я – еврей, и это не твоя, а моя мать зверски убита в рижском гетто… Он же, старикашка поганый, все про нас знает, вся наша подноготная ему досконально известна, только каким образом, ума не приложу, – продолжил он развивать конспирологическую линию своей теории.

Я согласно кивнул: безусловно, Шульц был прав – и Янсонс выглядел теперь для меня не только наглым туалетным работником, а таинственным кукловодом, ловким манипулятором, правда, действовавшим непонятно для какой цели. Впрочем, почему – непонятной?.. если, допустим, предположить, что убиенный нацистами герой латвийского сопротивления, тот самый Мартиньш Янсонс, является ему родственником, тогда понятны его мотивы – рассчитаться с гитлеровцами за содеянное. Но чужими руками, то есть нашими. Нечего сказать – ловко придумано, ловко… Ну и хмырь поганый!

– Ты знаешь, чувак, – с жаром продолжил Шульц, – вчера на вилле у меня была уникальная возможность поквитаться с Мумией, мог запросто пырнуть его столовым ножом в живот или булыжником звездануть по черепу, а я струсил – понимаешь, банально струсил, и мне, конечно, нет прощения… Пойми, чувак, если я его не прикончу, жить дальше не смогу, понимаешь?

Я все понимал… Понимал его чувства… Мотивы, которые им управляли… Понимал и то, что после принятия решения об отмщении за наши жизни не дашь и ломаного гроша. Впрочем, те фиктивные меры безопасности вокруг фюрера, которые я давеча наблюдал, находясь на вилле «Ля Мур», вселяли некоторую надежду – верилось, что подложить взрывчатку под одно из кресел в президентской ложе будет плевым делом. Но как мы туда проникнем? Где ключ раздобыть? И тут осенило: а Катковский, спрашивается, на что?

– Про операцию «Валькирия» что-нибудь слышал? – со знанием дела спросил я Шульца.

– Заговор 20 июля? Неудавшееся покушение высокопоставленных офицеров Вермахта на Гитлера? – оживился Шульц, в нем вновь проснулся азарт дотошного историка, – да будет тебе известно, что это – одна из моих любимейших тем в истории гитлеровской Германии.

Хоть бомба в «Волчьем логове» тогда взорвалась в присутствии Гитлера, но отправить фюрера на тот свет заговорщикам не удалось – помешало роковое стечение обстоятельств, не позволившее свершиться правосудию. Я не был уверен, что в альтернативном времени покушение имело место, скорее всего, не было вовсе, поскольку война для Германии стала победоносной и завершилась уже в 1944 году. Да это и не столь важно для нас – состоялось или нет то покушение, главное, что Гитлер до сих пор живой, так что есть шанс стать первыми в этом благородном деле. Шульц моментально воспрянул духом, ему явно пришелся по душе мой шапкозакидательский настрой.

– Это же потрясающе, чувак! То, что не удалось совершить немецким патриотам тридцать лет тому назад, сделаем мы, – с пафосом провозгласил Шульц, доставая из глубины поленницы спрятанную там взрывчатку. – Предлагаю предстоящую операцию назвать «Валькирия-2».

– Версия Два. Точка. Ноль, – поправил я Шульца на современный лад.

– Что-что? – не врубился Шульц.

– Неважно, – сказал я, – лучше повторим пройденный материал.

– Заметано, чувак, – согласился Шульц, разворачивая пакеты, – итак… все по порядку… деревянный штырь… кило пластита… запалы в футляре… хранятся отдельно… часо…

Он осекся на полуслове, потому что скрипнула дверь, и на пороге сарая внезапно возник Катковский, в руках он держал поднос с дымящимся кофейником, кружками и ломтями домашнего хлеба. В сарае аппетитно запахло… домом.

Шульц, не ожидавший его появления и застигнутый врасплох со своим преступным занятием, поначалу замер, а потом, мгновенно собрав все в кучу, стал впопыхах запихивать адский набор в рюкзак, с первого раза, конечно, не получилось, коробка с детонаторами выпала из рук, хорошо еще, что упала на кровать, – вот бестолочь! – а то бы рвануло, у меня даже сердце остановилось, – к счастью, обошлось, а то бы я сейчас не вел с вами разговора… И дураку было ясно, что Шульц прячет что-то запрещенное, и Катковский, само собой, сразу раскусил, что к чему – это я по его глазам понял, но вида он не подал, деликатный человек, решил, видать, что это не его ума дело.

– Перебрал я вчера с шампанским, историки, – пожаловался он, – голова трещит так, что готова расколоться пополам.

Вид у него и правда был неважнецкий: лицо серое, безжизненное, голова туго стянута вафельным полотенцем – таким вот допотопным способом он пытался бороться с головной болью.

– Тебе опохмелиться не помешало бы, чувак, – сочувственно покачал головой Шульц, завершив манипуляции с рюкзаком и аккуратно положив его к себе под ноги.

Катковский налил в кружки кофе, протянул каждому из нас:

– Пейте, пока горячий… А я… я с удовольствием опрокинул бы чекушку, да нельзя, – посетовал, он, – мне в театр скоро отправляться, у нас с этим строго, вышвырнут за двери в два счета, если что заметят… да и вечером премьера… ответственная… снова фюрер ожидается… ну, вы сами слышали, о чем вчера талдычила старуха.

– Кстати, а где фюрер сидит на спектакле? – как бы невзначай поинтересовался Шульц.

– Там, где положено по его статусу и протоколу – только в президентской ложе.

Мы с Шульцем вмиг переглянулись, не решаясь спросить о главном, и только молча поглядывали на Катковского.

– Чего уставились?.. Небось ключ от президентской ложи понадобился? – игриво спросил тот.

От вопроса в лоб мы с Шульцем просто остолбенели, на что Катковский громко и с наслаждением хохотнул, но тут же сморщившись схватился за голову от внезапно подступившего приступа боли. Справившись с ней, проговорил:

– Не тушуйтесь, историки… я все про вас знаю… ключ, кстати, который вам так позарез нужен – висит перед вашим носом, – и он ткнул пальцем на старый ржавый гвоздь, вбитый в стену справа от двери – там действительно висел ключ, самый обычный, ничем не примечательный, и не скажешь даже, что он от президентской ложи.

Тут Катковский поведал нам, что где-то с месяц назад в ложах Оперы театральное начальство задумало поменять замки и поменяло-таки, но, когда заменяли старый комплект на новый, вышла путаница и в возникшей суматохе этот неприметный ключик и попал ему случайно в руки, он не растерялся и по-быстрому снял с него слепок, потом сделал дубликат, сам не зная зачем, на всякий случай, думал, чем черт не шутит, может, пригодится когда-нибудь… Дождался, вот и сгодился для благого дела.

Потом он признался, что с нашей идентификацией вышло и того проще: в первую ночь, когда мы с Шульцем уже вырубились и дрыхли без задних ног, Катковский перетряхнул наши вещички. Я на него за это не в обиде, а как иначе? В тоталитарном государстве только так и надо поступать, чтобы ненароком впросак не попасть, надо ж было разобраться, что мы за фрукты такие, а вдруг провокаторы или шпионы?.. Сначала он в моем рюкзаке раскопал загранпаспорт, который при внимательном ознакомлении рассказал ему много интересного, можно сказать, даже чересчур много нового и интересного, от чего запросто можно было тронуться умом. Потом еще, покопавшись в моем рюкзаке, наткнулся на абсолютно неведомую для него музыку, записанную еще в моно-варианте – «сорокапятки», маленькие пластинки на сорок пять оборотов с ничего для него не говорящими названиями The Beatles и The Rolling Stones, изданные, согласно выходным данным, в Англии в шестидесятые годы – в той самой Англии, откуда, как известно, всех жителей острова во главе с королевской семьей переселили в европейскую часть России… Ну, а когда Катковский полез в рюкзак Шульца, наткнулся там на два смертоносных свертка, и, как это ни парадоксально звучит, почти на сутки раньше обладателя… Тут-то он про нас все понял правильно, что мы такие же подпольщики, как и он сам, только значительно круче, хоть и моложе; короче, зауважал нас, о чем не преминул сообщить в конце своей исповеди.

– Да не глазейте вы так на меня, историки, не робейте – в гестапо закладывать не побегу. Если б надо было – давно уже настучал… А вы что, и вправду подпольщики… подпольщики из будущего?

Мы с Шульцем одновременно судорожно сглотнули и молча кивнули головами – а что нам оставалось делать? Отпираться было глупо.

– Охренеть можно! – только и воскликнул Катковский, закатив глаза и в сердцах сорвав с головы полотенце.

Посвящать Катковского в тонкости наших временных переходов, а тем более брать его с собой не входило в наши планы – достаточно с него и того, что мы открылись ему и рассказали, откуда взялись, впрочем, особо не вдаваясь в подробности, обмолвились только о том, что в том мире, в котором мы живем, гитлеровская Германия потерпела сокрушительное поражение, а сам Гитлер, когда советские войска стояли в полукилометре от рейхсканцелярии, покончил жизнь самоубийством – произошло это 30 апреля 1945 года. Катковский слушал нас, буквально открыв рот, похоже, что и про больную голову забыл… Мы тут же сочли необходимым серьезно предупредить его, что со временем шутки плохи, но зря переживали, не было у него желания болтаться на сквозняке между временами. Нет, на экскурсию в будущее он явно не собирался, его желания были гораздо приземленнее, все, о чем он мечтал – это изменить для себя среду обитания и оказаться в Америке. Планировал добраться автостопом до Лиссабона, наняться там палубным матросом на какое-нибудь судно и махнуть на нем через океан – таков был план Катковского по обретению личного счастья, совсем в духе его кумира Джона Кея.

Вот так и стал Катковский нашим нечаянным сообщником. Так что мы оперативно обсудили дальнейший план действий: взрываем Мумию и разбегаемся кто куда – мы с Шульцем в «Шкаф», а Катков-ский прямехонько в сторону Лиссабона, у него все нужные визы выправлены, а оттуда через Атлантику в вожделенную Америку. Мать, к слову сказать, давно уже благословила сына в путь-дорогу.

Перед тем, как отправиться в Оперу, ребята решили сыграть в бадминтон, так сказать, напоследок, раз уж запланировали, а больше возможности и не будет… Катковский сказал, что в это раннее время в Опере никого нет, кроме дежурного на служебном входе да пары уборщиц, так что можно особо не спешить. К нашему удивлению, «поболеть» за сына вышла мать Катковского, выглянувшая в окно. Она оказалась маленькой сухонькой пожилой женщиной, если не сказать, старушкой, мы ее увидели впервые за четыре дня. Вид у нее был болезненный, она все время куталась в пуховый платок, хоть утро и было теплым, и вскоре ушла в дом.

Катковский, надо заметить, крепко «надрал уши» Шульцу, разгромив его с сухим счетом – играл, как угорелый, не упустив ни одного очка. По завершении партии проигравший торжественно вручил свою ракетку сопернику – не тащить же ее обратно. Видимо, растроганный реакцией Катковского на подношение, он заодно решил осчастливить подарком и меня. Передавая мне презент, который заранее приготовил (это был манускрипт-мистификация вместе с кожаным мешком, в котором он хранился), Шульц пожелал мне удачной переэкзаменовки по латыни – он, разумеется, был в курсе моих студенческих проблем и надеялся, что его подарок станет для меня чем-то вроде талисмана. Излишне говорить, насколько я был тронут его внезапным проявлением дружбы, а то все чувак да чувак. Позднее, вспоминая этот момент, я думал, каким же он был дальновидным! Но тогда факту передачи рукописи я не придал сакрального значения, – просто было приятно внимание… Вовсе не задумался о том – а ПОЧЕМУ, собственно говоря, Шульц решил расстаться со своим детищем именно тогда, буквально накануне претворения в жизнь задуманного нами плана?

В Опере стояла сплошная тишь да гладь да божья благодать, выражаясь фигурально – оно и понятно, утром театр еще толком не «проснулся», но мы сразу нарушили безмятежное спокойствие и сонную дрему, едва миновали пост охраны, по пятам следуя за Катковским. Он нас долго водил по бесконечным коридорам, узким винтовым лестницам и театральным закоулкам, пока мы не вышли в один из карманов сцены, откуда попали и в сумрачный зрительный зал.

Пышная бронзовая люстра, висевшая под расписным потолком, была, понятное дело, погашена, лишь кое-где горели тусклые настенные плафоны, но и этого скудного освещения хватило, чтобы оценить великолепное убранство зала – он так и сиял золотой роскошью, в театральном интерьере доминировали белый цвет и позолота, можно было только представить, как сверкает золото при полном освещении.

Президентскую ложу мой глаз выхватил сразу: вдоль карниза висел нацистский флаг, остался, наверное, с предыдущего спектакля. Как ни странно, ложа находилась чуть ли не на сцене, вернее сказать, над сценой – на один ярус выше партера, с левой стороны. Я-то ожидал, что она по центру будет располагаться, как, к примеру, императорская в Александринке, а она вон где оказалась… Ложа мне показалась сравнительно небольшой, по бокам ее стояли белые колонны, щедро усыпанные позолотой до самой их середины, а с потолка ниспадали тяжелые бархатные занавеси лилового цвета. С противоположной – правой стороны – симметрично располагалась другая ложа, как сказал Катковский, правительственная, вечно пустовавшая на спектаклях, так сказать, в резерве, и там никаких флагов не было. Теперь стало понятно, куда нам двигать дальше – на этаж выше.

Никого не встретив по пути, мы подошли к президентской ложе. Оглянулись. Все тихо. Хвоста, вроде, нет. И хоть не родился еще террорист Иван Помидоров, но я знал – его будущий знаменитый автор уже шумно отметил с друзьями свое шестнадцатилетние, правда, в другом мире, ну, а нам пора было действовать. Встав с Катковским на шухере с обоих концов коридора, мы предоставили Шульцу возможность спокойно отворить дверь ложи, проникнуть внутрь и, выбрав одно из девяти кресел, заложить при помощи скотча под днище между ножками адскую машину. Взрывчатка должна была сработать в девятнадцать часов тридцать минут – в конце первого акта. «Лоэнгрин» тоже начался, как вспомнил Катковский, ровно в семь вечера, и Гитлер на него не опоздал. И все-таки решили сделать поправку на непредвиденную случайность – вдруг спектакль начнется позже, поэтому и выставили 19:30. Перед установкой времени сверили часы – у Шульца они чуть спешили, а у Катковского – отставали, выставили по моим кварцевым.

С Шульцем договорились дождаться взрыва и сразу бежать вприпрыжку в «Шкаф». По мне так я был готов мчаться прочь без оглядки сразу, как только заложили бомбу, но Шульц был настроен категорично: «Пока не увижу своими глазами, как Мумия взлетит на воздух, отсюда ни ногой». Что ж, ничего не попишешь, придется ждать.

Мы отправились в подсобку Катковского, расположенную на чердаке под самой крышей, замызганное оконце которой смотрело на гостиницу «Рига», там, где располагался «Шкаф». Как бы нам в насмешку… На бульваре Аспазияс тренькали проходящие трамваи. Время тянулось неимоверно медленно, пожалуй, так медленно, как никогда. Я сидел как на иголках, меня бил нервяк. И, главное, делать было совершенно нечего. Сидеть на одном месте в душной и пыльной подсобке и гонять без конца чаи – я выдул уже три стакана – дело явно не по мне, так что пришлось двигаться к туалету, после чего пошел слоняться по театру, проходка, которую предусмотрительно всучил мне Катковский, давала такое право. Знаю, знаю, что мое бессмысленное шатание не вяжется с ответственным «делом», добровольно взваленным на наши плечи… Действия легкомысленные и безответственные… Но сделайте скидку на возраст и беспечный авантюризм шалопутного юнца!..

Катковский отправился трудиться на сцене, а Шульц остался в подсобке один, он на удивление держался сосредоточенно, немногословно, пребывая в глубоких раздумьях, но определенно не нервничал, в отличие от меня, и я ему даже позавидовал – какой он все-таки молодец, настоящий боец! – от того утреннего Шульца, бившегося на моих глазах в истерике, не осталось и следа.

Шли муторные часы ожидания… И пусть до спектакля оставалось еще много времени, закулисье стало постепенно оживать, мне то и дело попадались навстречу актеры, наверное, из числа статистов или хористов – иные уже в костюме и гриме – с выбеленными лицами и темными кругами вокруг глаз, ни дать ни взять покойники с «Летучего Голландца». Попадались мужчины, облаченные в строгие черные фраки, надо полагать – оркестранты, один из них с рыжими волосами, забранными в пышный хвост, перегородил мне дорогу – я поначалу дико удивился, а потом признал в нем старого знакомого – это был офраченный Конрад, он же с товарищами по группе играл в оркестре. В просторном фойе, где уже открылся киоск, продававший программки, музыкальную литературу и сувениры, я задержался, от нечего делать, рассматривая разную дребедень на прилавке, и вскоре глаз наткнулся на знакомое произведение Адольфа Гитлера – надо же, и тут, в очаге культуры, торгуют им! Сам не знаю, зачем я взял томик в руки, полистал его, посмотрел вклеенные черно-белые фото, большинство были неизвестны мне, поскольку хронологически относились к послевоенному периоду. Рука сама потянулась к карману за деньгами, и да! – я купил эти бесноватые мемуары, но, разумеется, не за тем, чтобы взять с собой в качестве сувенира в реальное время – еще чего не хватало! – просто подумалось, быть может, книга в руках послужит чем-то вроде пропуска.

Невероятно, но театр уже распахнул двери для зрителей. Наконец-то! Хотя до начала спектакля было еще далеко… Я вернулся в подсобку, но она оказалась запертой – Шульц пропал. Может, пошел искать меня?.. Я встревожился, пошел обратно – ни Катковского, ни Шульца по дороге не встретил… Катковский, должно быть, сидит на закулисной верхотуре сцены, готовый менять декорации, а вот – где Шульц? – вопрос… Опять повторялась старая история: в наших действиях отсутствовала слаженность и координация, сплошной сумбур и неразбериха, какая-то глупая бесконечная беготня. «Эх, сейчас бы мобильник или хоть захудалый пейджер! Размечтался… На дворе-то – семьдесят четвертый год!»

В холлах и коридорах тем временем заметно прибавилось зрителей, уже вовсю работали буфеты, многие расхаживали с бокалами в руках, смакуя шампанское, открылся музей – я заглянул туда, но и там Шульца не было… Прозвенел первый звонок, зрители заторопились в зал… а Шульц мне так и не встретился… я начал паниковать… сбегал обратно в подсобку – никого… прозвучал второй звонок… вернулся назад и одновременно с моим появлением в коридоре у президентской ложи прозвучал третий… у входа в ложу стояли два суровых охранника в штатском со крещенными руками ниже пояса… значит, Мумия уже на месте.

И тут появился Шульц. Он был спокоен, как никогда. На его устах играла загадочная улыбка. Сказать, что я ему был рад – это ничего не сказать, у меня сразу на душе полегчало. Увидев у меня в руках «Майн Кампф», похвалил:

– Ты это хорошо придумал, чувак!

Книгу он тут же забрал, чуть позже она ему пригодилась, даже можно сказать – выручила. Меня он отправил в подсобку за бушлатами, которые мы там оставили, сказал, тащи сюда – скоро все закончится. Дал мне ключ, а сам остался дежурить в коридоре. Я снова бросился за кулисы – как раз в тот момент, когда в зале оркестр грянул «Хорста Весселя» – без нацистского гимна, само собой, дело не могло обойтись.

Весь в поту, я добежал до подсобки и сунул ключ в скважину – дверь не отпиралась, я понял, что он не подходит. От ложи, что ли, подсунул мне ключ, опять все перепутал придурок, на чем свет стоит клеймил я Шульца самыми последними словами. Как назло, и ключ застрял – я так и сяк пытался его вытащить, дохлый номер! Не знаю даже, сколько времени я с ним провозился. К счастью, я заметил проходившего мимо здоровенного мужика, настоящего амбала, знаете, морда ящиком, а руки-крюки, обряженного в морской костюм, но с лицом не выбеленным и без кругов под глазами, значит, точно не с «Летучего Голландца», стало быть – догадался я – из команды норвежца Даланда… и что он там делал на этой верхотуре, спектакль-то, как я уже обмолвился, был в самом разгаре. Увидев, как я мучаюсь, он пробасил по-латышски «Пагайд, пагайд…» и, отстранив меня от двери, ловким движением вытащил проклятый ключ из скважины, я его схватил и тут же, не поблагодарив благодетеля, бросился назад. На часах уже было четырнадцать минут восьмого. Успею или нет?..

Шульц по-прежнему стоял в коридоре, вернее сказать, неторопливо прогуливался. Спокойный, и я бы даже сказал, умиротворенный и расслабленный. Он совсем не удивился, что я появился без бушлатов, словно был готов к этому. Я начал чертыхаться, но он только отмахнулся:

– Чувачок, да не ругайся ты, подумаешь – перепутал ключ, с кем не бывает?

И вытащил с милой улыбкой второй ключ, а первый брать не стал, сказав, чтобы я его оставил в подсобке, когда ее открою. Я снова бросился к чердаку, от бессмысленной чехарды я давно был весь в мыле, да и в глазах уже порядком рябило…

По дороге глянул на часы – опять четырнадцать минут восьмого! Тут до меня дошло – часы встали… Проклятая батарейка – подвела в самый ответственный момент! Вот когда я позавидовал счастливым обладателям допотопных механических часов, натиравших колесиком при заводе неприятные мозоли на большом и указательном пальцах – Шульц показывал жуткие наросты, жалуясь на слишком тугую пружинку часов. Но делать нечего – побежал дальше. И как это обычно бывает в подобных случаях – заплутал. Черт побери! Бросился в один коридор – там тупик, бросился в другой – там тоже. Вернулся назад. Попытался двинуться в другую сторону. Невероятно, но на этот раз нашел-таки нужную дверь и отпер, и тогда смог вздохнуть полной грудью…

А время шло… Да не просто шло, а теперь стремительно мчалось вперед едва ли не с космической скоростью. Я чувствовал нутром, что уже не поспеваю, что опоздал уже… И тут, как гром среди ясного неба, для меня прозвучало по трансляции сообщение об антракте – за кулисами повсюду висели громкоговорители, хоть и по-латышски объявили, но, знаете ли, слово «антракт» на любом языке созвучно, и как услышал эту объяву, так у меня все обвалилось внутри, как же так? – первый акт уже закончился, а взрыва как не было, так и нет!?..

Держа в охапке бушлаты я вновь появился в коридоре, запруженном выходящими из зала зрителями. У дверей ложи увидел Шульца, он общался с охраной… Что он там делает, безумец чертов?.. Хотелось даже крикнуть ему, но, разумеется, сдержался… Судя по всему, он прорывался к Мумии… Но зачем?.. Если бомба не взорвалась вовремя, она могла рвануть в любое мгновение… Вот дурья башка!.. Шульц продолжал ломиться, охрана, естественно, его не пускала… Тут дверь приоткрылась, и в проеме показалось недовольное лицо Гитлера, обеспокоенного шумом. Он сразу узнал Шульца, а увидев книгу, протянутую ему для получения автографа, его глаза потеплели… Он произнес какую-то фразу, по-отцовски глядя на Шульца. И хоть я не умел читать по губам, как некоторые глухонемые, но понял: «ПРОПУСТИТЕ КО МНЕ ВИННЕТУ!» Охранники тут же расступились, Шульц вошел в ложу, дверь за ним затворилась, не прошло и пяти секунд, как вдруг раздался оглушительный взрыв такой чудовищной силы, что запертую дверь с треском вышибло и отбросило вместе со стоявшими у нее охранниками – их буквально размазало взрывной волной о противоположную стену, со звоном высадило и все стекла в окнах… Я инстинктивно съежился в комок, точно смертельно напуганный еж, крепко сомкнул веки, а когда открыл глаза, увидел стену пыли, одну сплошную пыль, заполнившую пространство. Мгновенно мне запорошило глаза, а в уши как будто вставили затычки. Я слышал отдаленные вопли перепуганных людей, но никого не видел, они доносились как будто из преисподней, очень приглушенно… я что, контужен, что ли?.. В носу, в ушах и на губах явственно ощущался песок… откуда ему взяться в Опере?.. Но это и в самом деле был песок – он противно скрипел на зубах и резал глаза, точно скальпелем… Когда пыль чуть-чуть осела, я увидел и людей, как полоумные они метались туда-сюда в поисках выхода… Дым смрадный едкий черный, скребущий глотку, быстро расползался по всему коридору… дышать было нечем и всюду пахло смертью… я знал, что если сейчас уйду и ЭТОГО не увижу, то никогда не найду покоя… никогда… Эти пятнадцать метров я преодолевал, наверное, как полтора километра… шел, шатаясь, по стеночке, судорожно пытаясь вздохнуть… но воздуха не хватало…

То, что я увидел на месте ложи, вызвало приступ рвоты… мертвые окровавленные тела… не пойми чьи… все обезображенные… без рук… без ног… без глаз… лежали вперемешку с искореженной мебелью… с выдранными конечностями и оторванными головами… одной большой кровавой свалкой… В память вонзились последние кадры, как яркие языки пламени лизали порванные в клочья лиловые занавеси, и как тлела одежда на мертвых…

…и на Шульце.

Я снова опоздал.