Читать книгу "Спасти Цоя"

Теперь уж Катковский не скупился на пояснения: оказывается, здание было построено в середине двадцатых годов, сооружали его по заказу примы-балерины латвийской Национальной оперы, одновременно являвшейся и главным балетмейстером балетной труппы. Она была русской, уроженкой Санкт-Петербурга, бывшей солисткой Мариинского театра (еще того – дореволюционного), попала на столь почетную должность по приглашению министерства культуры Латвии и по протекции известного русского хореографа Михаила Фокина, бывшего в Риге на гастролях. По сути, стала основоположницей Рижской балетной школы, осуществив почти два десятка театральных постановок и основав частную студию балета. Шумные премьеры в Опере обычно заканчивались зваными вечерами на вилле «Ля Мур». На приемы съезжались многочисленные именитые гости, чьи шикарные автомобили – в ту пору еще редкие – парковались на углу двух «вишнево-садовых» улиц – Киршу и Дарзу. Дети из ближайших домов прибегали глазеть на «Паккарды», «Форды», «Опели» и другие диковины… Публика собиралась богемная – женщины в элегантных платьях, мужчины – во фраках, для них играл камерный оркестр, обычно располагавшийся на ступенях летней веранды. Фуршетные столики ставили на лужайке под яблонями поближе к прохладе красавца-фонтана. Впрочем, «взаимная любовь» между главным балетмейстером Оперы и Министерством культуры буржуазной Латвии продолжалась недолго – семь театральных сезонов, может, и того меньше. К середине тридцатых годов в рамках пресловутой борьбы с засевшими в латвийской культуре инородцами она в конце концов потеряла работу, руководить балетной школой ей также не разрешили, поскольку она не являлась гражданкой Латвии. В конечном итоге в преддверии Второй мировой войны вместе с семьей она покинула Ригу. Сначала уехала в Германию, а потом и за океан – в Америку, где также занималась балетом. По слухам, два года назад, уже будучи в весьма почтенном возрасте, она скончалась. Виллу «Ля Мур» перед отъездом продала (совсем недорого) восходящей оперной звезде. Как вы догадались, ею была госпожа Мартинсоне…

Мы с Катковским прохаживались по дорожке, выложенной массивными каменными плитами, тянувшейся через весь сад от ступеней веранды и до калитки, проходя всякий раз мимо чудесной статуи из мрамора в виде смешливого амурчика, играющего на крошечной лире, своеобразного символа виллы «Ля Мур», как вскользь заметил Катковский.

А вот и обещанный кофе в руках горничной! Она поставила поднос на плетеный столик у яблони, и, сделав быстрый книксен, удалилась. Мы уселись в такие же ротанговые кресла и неспешно насладились кофе и превосходным домашним печеньем, греясь на солнышке, – погода стояла прекрасная. Поскольку музыканты так и не появлялись, Катков-ский предложил посмотреть их репетиционную «базу»; мы зашли в дом с северной стороны, где располагался черный вход для прислуги, и рядом с кухней – вход в подвал.

– Осторожно, не оступись, прямо за порогом – лестница, – предупредил Катковский, включив свет и отворив стальную дверь, такую же, наверное, массивную, как в бункере рейхсканцелярии, не раз виденной в кино: бетонные ступени круто убегали вниз, а потом от стены поворачивали резко вправо. Катковский, на правах своего в доме, продолжал меня просвещать:

– Тут недавно у нас один гость побывал – настоящим каскадером оказался – спикировал вниз, чуть шею себе не свернул, мы с трудом его привели в чувство – отпоили глинтвейном. Он, бедняга, чуть не помер со страху.

Помещение подвала оказалось сухим и теплым, с белыми стенами, из углов не тянуло могильным холодом, словно в заколдованном замке, как могло бы показаться, спускаясь по экзотической лестнице. Сразу же в глаза бросились громоздкий двухмануальный электроорган и навороченная ударная установка с многочисленными тарелками и барабанами.

– Ух ты! – в восторге воскликнул я. – Ну у тебя и «кухня» – просто загляденье!

– По правде говоря «кухня» не моя, у меня просто таких денег нет, это все собственность Конрада, как и всего остального, включая наш главный инструмент орган «Хэммонд», кстати, это единственный экземпляр в Риге – предмет зависти коллег. У нас весь «аппарат» фирменный – семья Конрада на его приобретение деньги явно не жалеет, верит, что мы раскрутимся.

Там, кстати, кроме пары-тройки гитар стояли горкой и другие клавишные – я приметил немецкий «Хонер-клавинет» и даже американский синтезатор «Муг». Да, что ни говори, Walküre была «упакована» что надо! – профессионалы моего времени могли позавидовать.

– Здесь звукоизоляция превосходная – стены все метровые, – продолжал нахваливать «точку» Катковский, – можно репетировать с утра до ночи до полной усрачки – все равно никто не услышит.

Катковский уселся за барабаны, это была ударная установка Sonor, родом из Германии. Он выхватил откуда-то палочки, начав неспешно и ритмично постукивать по своей «кухне». Каждый новый брейк оказывался быстрее и изобретательнее предыдущего, они сменяли друг дружку с нарастающей скоростью, все больше и больше инструментов включалось в игру, наконец, натруженно заухала бас-бочка, и все соло завершилось непродолжительным, но эффектным крещендо на тарелках. Не больше двух минут продолжалось барабанное соло, но впечатление было ошеломляющим.

У меня в ушах еще слышались звуки меди, а Катковский уже стоял передо мной. И без барабанных палочек.

– Э-э-х, – сокрушенно выдохнул он, – не дают мне разгуляться товарищи по группе, всю дорогу твердят – тише, тише, мягче играй… считают меня чересчур громким и агрессивным барабанщиком.

Никто и никогда не учил Катковского барабанному искусству. Он был самоучкой – снимал на слух соло своих любимых музыкантов, записанных на магнитофон… Ему не было еще и пяти, когда в нем проснулся талант барабанщика: однажды ни с того ни с сего начал стучать по жестяным банкам из-под круп – за неимением деревянных палочек в ход пошли карандаши. Банки он, само собой, испортил, оставив на них вмятины, сломанные карандаши тоже пришлось выбросить. Занятие ему так понравилось, что, несмотря на взыскание от матери, он стал стучать по всей кухонной утвари – в ход шли кастрюли, сковородки, тарелки, блюдца, чашки и даже дуршлаг. Разнообразие звуков его зачаровывало… В первом классе, смирившись со странным увлечением сына, мама подарила ему малый барабан, и что тут началось! Он играл с утра до ночи, выводя из себя соседей по дому. Полной ударной установки – собственной – у него никогда не было, всегда пользовался чужими, играл где придется и с кем придется. Как правило, все «инструменты» были никуда не годными ржавыми развалюхами, но он все равно играл, оттачивая мастерство, мечтая стать профессиональным барабанщиком с уникальным стилем исполнения. Устроившись на работу в Оперу, познакомился с Конрадом, который как раз набирал состав для будущей рок-группы и искал барабанщика (у себя в консерватории подходящей кандидатуры не нашел) – вот тут фортуна и улыбнулась Катковскому.

– Интересно узнать, кто из именитых музыкантов у тебя в качестве ориентира?

– Однозначно – Дон Брюер. Вот кто для меня – барабанный эталон. Брюер – это настоящий человек-молотобойня, восхищаюсь им. Его пятиминутное соло на дебютном альбоме Grand Funk – это… словами трудно выразить… это – такой невероятный взрыв энергии! – знаю его наизусть и могу сыграть без запинки.

Спору нет, Брюер – очень техничный барабанщик с ярким индивидуальным стилем, но что бы Катковский сказал, услышав умопомрачительное барабанное соло Джона Бонэма, барабанщика Led Zeppelin в песне Moby Dick с их первого альбома. Впрочем, о чем это я? – в этом мире нет места для группы Led Zeppelin, как и для любой другой с туманных берегов Альбиона – весь британский рок вместе со всей современной культурой Великобритании сгинул в черной дыре альтернативного времени.

Пока суть да дело, я осмотрелся: в дальнем углу – громоздкое крутящееся кожаное кресло с подлокотниками и высокой спинкой, две потертые оттоманки – подобие зоны отдыха. Возле кресла на журнальном столике – настоящая музейная редкость – портативный патефон с открытой крышкой, который мог удобно укладываться в чемоданчик с ручкой.

– Вот полюбуйся, – пояснил Катковский, – еще довоенная, импортная модель из Франции, по теперешним временам настоящий антиквариат. Находится здесь для создания соответствующего рабочего настроения и вдохновения. Конрад приволок с какой-то помойки. А вон там, – Катковский показал рукой на обшарпанный кожаный чемоданчик, стоявший под столиком, – граммофонные пластинки.

Неожиданно на подволоке загорелась сигнальная лампа красного цвета. Катковский заторопился наверх:

– Ну, все, мне пора. Ребята приехали, пойду помогу им разгрузиться, а ты, если хочешь, сыграй на ударных соло. Если сможешь!

Он выразительно подмигнул мне и убежал. Вот шутник!

Понятное дело, о барабанах я никогда и не помышлял, зато старые граммофонные пласты… к таким я еще не прикасался! Щелкнув ржавыми замками, я опасливо приоткрыл чемоданчик, но… несмотря на мою осторожность, из него на пол грудой посыпались увесистые вороненые блины; отвалилась крышка вместе с прогнившими петлями… Хорошо еще, что ни одна пластинка при этом не разбилась – не хватало угробить антиквариат, да вдобавок чужой!.. Поднял одну из них – оказалась грампластинка с музыкой Рихарда Штрауса – фрагмент из симфонической поэмы «Так говорил Заратустра», вернее сказать – самое ее начало. Произведение, известное мне с детства благодаря родителям. Они, как и многие тогда, были страстными поклонниками интеллектуальной телеигры «Что? Где? Когда?», где начальной темой звучала музыка Рихарда Штрауса. Можно без преувеличения сказать, что родители буквально жили от выпуска до выпуска программы, ну, и я вместе с ними… Не ошибусь, если скажу, что тогда изумился внезапной «встрече» – к чему бы это? – подумалось мне, явно неспроста.

Пластинка была односторонняя, 1930-го года выпуска. Немецкая. Остальные представляли собой тематическое продолжение серии, по-видимому, симфоническая поэма продавалась комплектом пластинок, хранившемся в ветхом чемоданчике.

Я осмотрел иглу на головке звукоснимателя – она была сапфировой, а не стальной, значит, многократного использования. Потом насадил тяжелый черный блин на штырь диска, бережно, чтобы ненароком что-нибудь не сломать, завел патефон ручкой, торчавшей хвостом на его корпусе. Включил. Надо же – работает!.. Диск со скрипом закружился. Осторожно водрузил иголку на край кружащейся пластинки… Рупор, встроенный в корпус патефона, отозвался характерным пересыпанием «песка», многократно усиленным…

Звук, доносившийся из рупора, был чудовищным – для современного уха, избалованного акустическими возможностями HI-FI аппаратуры, оказался совершенно неудобоваримым – хриплым, визгливым, с сильными звуковыми искажениями… но музыка… МУЗЫКА была просто БОЖЕСТВЕННАЯ! – Торжественная и величественная, с фанфарами, литаврами, триумфальными барабанами и постепенно затухающим органом в финале – она была короткой, чуть более двух минут… И тут меня осенило – а что, если?.. Но мысль моя прервалась быстрыми шагами на лестнице – в подвал пулей влетел Катковский.

– Конрад привез комплект костюмов, а вместе с ними и полный микроавтобус девчонок, у меня аж глаза разбежались – на любой вкус: блондинки, шатенки, брюнетки, – с горящими глазами выпалил он.

– Девчонки? И где они?

– Да, кто где: одни в солярий пошли загорать, другие в фонтане плещутся, точно русалки.

Вслед за Катковским появились и остальные участники группы Walküre – все бородатые и волосатые, в обуви на платформе, обряженные с головы до ног в джинсу и обвешанные прорвой «фенечек», словом – всамделишные хиппи, выглядевшие намного старше своих лет; на их фоне Катковский смотрелся очень зелено, не говоря уже обо мне.

Я сразу же полез в рюкзак за обещанной пластинкой; Конрад вручил мне рейхсмарки, а я ему – пласт. Мы обменялись несколькими фразами на немецком, он не знал русского, я – латышского. Конрад был рыжим, высоким, субтильным и внешне напомнил мне клавишника Рика ван дер Линдена, лидера группы Ekseption. Конрад оставлял приятное впечатление: вполне себе культурный человек и американскую рок-музыку отлично знает, и было, было о чем с ним поговорить… Впрочем, ему было не до бесед – надо было репетировать и выстраивать программу.

Я же устроился в уголке рядом с патефоном и затих, весь превратившись в слух. Интересно было наблюдать за музыкантами, поскольку подобные впечатления для меня были впервые; я никогда раньше не присутствовал на репетициях. Ребята прогоняли подряд весь материал – играли одну вещь за другой, порой даже не заканчивая, если Конрад считал, что с ней все в порядке. Споткнулись они на интерпретации Сен-Санса – что-то с «Пляской смерти» у них не получалось – раз десять, наверное, начинали играть, и все без толку – как надо не выходило. Конрад только и рявкал: «Стоп! Стоп!» И опять все сначала. Сделали перерыв.

В очередной раз я дивился происходившему на моих глазах синхроничному раскладу, от которого впору было свихнуться (я уж про это не раз упоминал) – ведь набор композиций почти в точности повторял репертуар голландской группы Ekseption, а они же про голландских коллег и слыхом не слыхивали, здесь такой группы не существует – как такое возможно? – просто в голове не укладывается. И еще я вспомнил, что завершающей темой в программе «Что? Где? Когда?» была как раз «Пляска смерти» Сен-Санса в исполнении… кого бы вы думали?.. Правильно, голландской группы Ekseption. Но это в нормальном времени, поэтому я музыкантам не стал голову морочить, а предложил идею, которую я не успел додумать, сыроватую, но заслуживающую того, чтобы озвучить именно сейчас. Как я решился примерить на себя «костюмчик» режиссера-постановщика будущего феерического шоу у фонтана? Не знаю. Но в том, что оно будет сногсшибательным, – я не сомневался.

– А с чего это ты решил, что увертюра Штрауса украсит наше выступление? – спросил Конрад, внимательно выслушав мою горячую тираду.

– Уверен на все сто. Она не просто понравится; исполненная в начале концерта настроит всех на правильный лад – вы ж все-таки адаптированную классику играете, правильно?

Конрад кивнул.

– К тому же, – ободренный, я продолжил развивать свою идею, – вы не первые будете, кто взял на вооружение в качестве увертюры, открывающей программу, музыку Штрауса.

– Да? – удивился Конрад. – И кто еще это сделал?

– Элвис Пресли и Grand Funk!.. кроме того, Стэнли Кубрик включил ее в звуковую дорожку своего нашумевшего фантастического блокбастера. Видели фильм «2001: Космическая Одиссея»?

Все ошалело и непонимающе смотрели на меня.

– Откуда ты это знаешь? – изумился Конрад.

– «Голос Америки» слушаю регулярно, – скромно ответил я.

И хотя в их глазах я был слегка не в себе, но, видимо, рассудив, что и в сумасшедших идеях бывает смысл, они тут же завели патефон, прослушали пластинку и согласились: вещь действительно подходит для того, чтобы ею открывать рок-концерты. Оставались лишь незначительные технические детали, связанные с подзвучкой патефона, но розовощекий упитанный «звукарь» Айварс заверил, что с этим заморочек как раз не будет, сказав «вы лучше сами потренируйтесь, чтобы все прошло синхронно».

Репетиция закончилась появлением горничной с огромным плетеным сундуком и большим термосом горячего кофе, чем вызвало нескрываемый энтузиазм. Я с удивлением рассматривал содержимое сундука, где помимо еды, более чем достаточной для проголодавшейся команды, в ячейках располагались необходимые для пикника приборы – с этим европейским комфортом и шиком я столкнулся впервые.

Последующие часы пролетели быстро и ушли на перетаскивание огромного музыкального хозяйства группы – таскали на своем горбу, но никто не жаловался, я тоже помогал, и с непривычки с меня сошло семь потов. Потом приехали телевизионщики в громадном фургоне с передвижной студией. Техники стали сновать туда-сюда, одни разматывали и протягивали вдоль проходов длиннющие кабели, напоминавшие… кишки динозавров, другие с усилием перевозили тяжелые камеры на колесиках. Глядя на допотопное оборудование, я тихонько усмехался про себя. Как-то в Петербурге в Екатерининском сквере (в простонародье – Катькином садике) мне довелось в толпе зевак наблюдать за процессом телевизионной съемки и видеть камеры нашего времени – легкие и удобные в управлении.

Телеоператоры тем временем, в ожидании команды режиссера разойтись по рабочим местам, с огромными наушниками в руках важно фланировали по территории, разглядывая достопримечательности, балагуря между собой и заигрывая с девушками…

Мало-помалу стали прибывать гости, сад постепенно наполнялся публикой. Их принимала сама госпожа Мартинсоне, расфуфыренная в пух и прах, вот именно такой я ее и запомнил по кинохронике. Ее украшала длинная и широкая накидка из тонкой струящейся ткани, переливающейся блестками, и скрывавшая ее пышные формы, парик платинового оттенка был увенчан небольшой диадемой с бриллиантами. Она выглядела царственно, но при этом достаточно скромно, чтобы не конкурировать с эффектными нарядами дам, – ничего общего с утренней затрапезной мымрой.

Часы в доме еле слышно пробили восемь раз, солнце давно уже зашло, и наступившие сумерки живо сменила долгожданная тьма, так необходимая для лучшего восприятия шоу. По краям аллеи разгорались расставленные в шаге друг от друга масляные лампадки, незаметно зажженные прислугой, отчего прогулочная дорожка с огоньками приобрела необыкновенный вид, ассоциируясь… видимо, для каждого со своим… Мне, к примеру, она представилась взлетно-посадочной полосой, подготовленной в лесной глуши партизанами, но в миниатюре, для приема игрушечных летательных аппаратов.

Время шло, и гости уже стали маяться – в основном это была солидная публика в возрасте, но попадалась и пресловутая золотая молодежь – как тут без нее? Что касается длинноногих красавиц, тех самых, которых привез Конрад, – я насчитал около десяти, – своим присутствием они безусловно украсили вечеринку. Непринужденно переговариваясь и смеясь, девицы давно сидели на своих местах, попивая коктейли. Все столики были заняты, кроме одного, стоявшего прямо по центру напротив сцены-веранды и помеченного жирной цифрой «1», явно оставленного для супер-важной персоны. Возле него был один-единственный стул, точнее, удобное кресло, а в изящной вазочке на кружевной скатерти вызывающе одиноко рдела кровавая роза.

Госпожа Мартинсоне явно нервничала в ожидании этого весьма и весьма высокого гостя. К ней уже трижды подходил Конрад: «Бабушка, не пора ли начинать?» «Нет-нет, еще рано», – отвечала та, лихорадочно теребя в руках театральную сумочку, и даже не реагируя на бесцеремонное обращение.

Прежде чем появился долгожданный высокий гость, на вилле засновали охранники – с пяток суровых мужчин, одетых в скучные штатские костюмы. Они шныряли повсюду, принюхивались, прислушивались и пристально разглядывали публику, точно просвечивали рентгеном. После их бесцеремонного появления даже у самых недогадливых и несведущих не осталось сомнений по поводу того, кому зарезервирован особый столик.

Громко взвизгнули покрышки резко затормозившего у виллы представительского автомобиля. Привратник распахнул калитку, выходившую на улицу Дарзу. Все мгновенно замолчали, в воздухе повисла настороженная тишина, и в магическом свете чадящих лампадок материализовалась… МУМИЯ.

Госпожа Мартинсоне, сорвавшись с места, поспешила ему навстречу – на ее лице была написана торжествующая печать победы – сбылась, сбылась ее надежда и мечта. Ошеломленные гости на несколько секунд застыли, а потом как по команде вскочили со своих мест: кто-то выбрасывал руку в известном приветствии, кто-то стоя аплодировал, а кто-то тупо стоял, открыв от изумления рот.

Гитлер был одет в строгий костюм, из-за сгустившейся темноты казавшийся иссиня-черным, светлым пятном выделялась белая сорочка, разделенная посередке траурным галстуком… (расцветку костюма и галстука я разглядел позже). Помню своеобразную походку – забыть ее невозможно – шаркающую, старческую; он шел, едва волоча ноги – было такое чувство, что он вот-вот потеряет туфли, явно надетые не по размеру или упадет… Смотреть на него было жутко и… уморительно, но никто не посмел рассмеяться – оно и понятно! – кому охота пойти по этапу и оказаться в концлагере Туманного Альбиона.

И тут я поймал себя на мысли: а ведь он сейчас находится в возрасте престарелого Гинденбурга, президента Веймарской Германии, вынужденного передать в далеком 1933 году власть Гитлеру, и через год скончавшегося, было ему то ли 85, то ли 86 лет, точно не помню… И Гитлеру теперь 85!.. А преемника как не было, так и нет… И что будет с его детищем, Тысячелетним рейхом, если он помрет? Застывшая маска на лице, отягощенном тяжелыми думами… восемьдесят пять лет… восемьдесят пять… правление, невероятно долгое, затянувшееся на четыре десятка с лишком лет, по всей видимости, подходит к финалу… и всю диктаторскую власть на тот свет с собой не заберешь!..

Расторопная горничная поставила на столик фюрера бокал с морковным соком, что стало сигналом к третьему звонку. И госпожа Мартинсоне дала отмашку к началу действа – в прямом смысле слова – взмахнула белым платочком, тут же вспыхнула гирлянда ярких ламп над козырьком веранды – точь в точь, как на рампе, осветив пока еще пустую сцену. И тут я, облаченный в костюм юнги с «Летучего Голландца», ничуть не тушуясь, вышел на авансцену и… включил патефон (само собой, заблаговременно заведенный). Рупор отозвался треском и шипением, многократно усиленным парой микрофонов. И зазвучала величавая музыка Рихарда Штрауса, разрастаясь, врываясь и заполняя собой пространство естественного зала-сада, музыка, от которой у доброго числа присутствующих – я видел собственными глазами – прямо-таки зашевелились волосы на голове. Я торжествовал!

– Дамы и господа, – объявила госпожа Мартинсоне без микрофона хорошо поставленным голосом, намеренно делая многозначительные паузы между фразами:

– Я РАДА ПРЕДСТАВИТЬ ВАМ… ЧЕТВЕРКУ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ… ЧЬЯ МУЗЫКА ЭТИМ ВЕЧЕРОМ… НЕПРЕМЕННО ВЗОРВЕТ ВАШ МОЗГ… ВСТРЕЧАЙТЕ… ГРУППА… WALKÜRE!!!

Музыканты появлялись на сцене исключительно эффектно, чему способствовала музыка Штрауса, усиливая впечатление их патетичного выхода: все четверо, облаченные в театральные костюмы, возникали перед зрителями по очереди, откидывая в сторону тяжелый бархат черного занавеса, которым задрапировали распахнутые двери веранды, скрыв «закулисье». Точно вырастая из чрева преисподней, они с достоинством кланялись публике, и каждый, застыв на мгновение, занимал свое место. Первым появился бравый вояка в кивере с ранцем за спиной и саблей на боку (труба), следом за ним вышел индийский махараджа в долгополом расписном халате (гитара), потом – приземистый рогатый викинг в звериной шкуре с косматой бородой (в нем я не сразу признал барабанщика) и, наконец, самым последним из них, вышел рыжий монах-отшельник в черной рясе (клавишные), вне всяких сомнений игравший роль «первой скрипки» в представленном публике рок-оркестре. На мой субъективный взгляд, затеянный ими спонтанный маскарад был абсолютно бессмысленным, больше подходил для несерьезных адептов глэм-рока (костюмированное шоу – это как раз их стихия), нежели для капитальных рок-музыкантов, играющих адаптированную классику, но, с другой стороны, почему бы не попробовать? Для первого выступления вполне нормально, чтобы зацепить публику.

Да, совсем забыл упомянуть, что я никуда не ушел. Скажу больше, по моему замыслу я должен был сидеть в кресле, притащенном из подвала, закинув ногу на ногу и углубившись в чтение. Книгу, томик Фридриха Ницше под названием «Так говорил Заратустра», по мотивам которого Рихард Штраус и создал свое произведение, мы разыскали на полках роскошной библиотеки рок-н-ролльной бабки. Чуете, куда я клоню? Все вместе и составляло статичное представление, немузыкальную составляющую концерта, я бы даже сказал, «перфоманс».

Я хоть и оставался внешне спокойным, но, признаться, сидел как на иголках – все думал – как дальше-то покатит?.. Зря беспокоился – все пошло как по маслу. Лишь только из раструба патефона донеслись затухающие звуки духового органа, говорившие о финале увертюры Штрауса, как вступил в действие – электрический… Конрад не подкачал – он давно уже восседал за своими клавишными инструментами, расположенными горкой – на верхней крышке «Хэммонда» громоздился клавинет, а выше его – синтезатор. В нужный момент Конрад прикоснулся к клавишам… Помню, как только раздались первые громоподобные звуки электрооргана – не знаю, как других, но меня тут же пробрала нервная дрожь… Это была «Токката» Баха или, правильнее сказать, «Токката и фуга ре минор», пожалуй, самое популярное сочинение композитора, написанное для органа, авторство которой, между прочим, оспаривается некоторыми музыковедами – уж больно нетипичное для Баха произведение. Насчет этого ничего не могу сказать, но знаю точно, что баховская или вовсе не баховская «Токката» – но эта вещь, очень контрастная по темпу и фактуре музыкальных эпизодов – идеальный материал для рок-интерпретации. Манера игры у Конрада была интересная, очень динамичная и страстная – он одновременно играл на разных клавиатурах «Хэммонда» – левой рукой на нижней, правой – на верхней, потом обеими руками – на верхней, невообразимо тряся при этом в такт музыке рыжей шевелюрой, за ним было интересно наблюдать, а клавишные, кстати, были развернуты по моему совету, сами они вряд ли бы до этого додумались, – на три четверти к залу, чтобы выстроенная гора инструментов не загораживала обзор.

Я в это время как ни в чем не бывало сосредоточенно исполнял свою часть действа – методично листал страницы томика Ницше, и в какой-то момент, оторвавшись от этого занятия, бросил взгляд на Гитлера, и наши глаза встретились – он изучающе глядел на меня… Не выдержав его пристального взгляда, я отвел глаза и вновь уставился в книгу. «А ведь Мумию запросто можно было тут грохнуть, – промелькнула в голове сумасшедшая мысль, – ведь никаких тебе рамок установлено не было, ни собак-ищеек, шарящих взрывчатку, ничего, даже досмотра личных вещей не организовали, ограничились лишь визуальным осмотром, проведенным, наверное, больше для проформы, нежели для настоящего обеспечения безопасности фюрера… а ведь запросто можно было присобачить скотчем под столом взрывчатку, выставить нужное время и ликвидировать нацистского преступника № 1… постой-постой… а как же другие люди?.. гости, прислуга, музыканты, тот же Катковский – он-то в чем виноват?.. все они тоже могут погибнуть… к тому же… к тому же совсем неизвестно было точное время прибытия фюрера… как тогда выставлять время?… часовой механизм на бомбе, как известно, не используется для адресного взрыва… если, конечно, ты не террорист-смертник… как с точностью до минуты просчитать время появления жертвы?.. Да и кто, кроме госпожи Мартинсоне знал, что Мумия вообще здесь появится?..»

Тем временем «Токката» была сыграна и сыграна на одном дыхании – очень мощно она прозвучала в рок-обработке. Публика, вне всяких сомнений, была ошарашена: все сидели завороженные, не зная, как реагировать на только что услышанное и увиденное. Классика, но какая-то «ПРЕПАРИРОВАННАЯ», классика, сыгранная совершенно иначе, все жаждали продолжения и были готовы внимать… Затем очередь дошла до Моцарта с Бетховеном. Исполнили и Вивальди – «Весну» из «Времен года», и несколько собственных композиций – весьма и весьма достойных, достаточно мелодичных, написанных Конрадом в традициях барокко-рока: не зря же человек пять лет обучался на композиторском факультете консерватории!

Наконец плавно добрались до «гвоздя» программы «Полет Валькирий» Вагнера, по замыслу исполнителей он должен был окончательно выпотрошить публику и завершить сорокаминутное выступление (от «мертворожденного» Сен-Санса они предусмотрительно отказались в самый последний момент и правильно сделали). Уже с первых тактов «Полета» я был накрепко захвачен поразительно-гипнотическим воздействием вещи, музыканты шаг за шагом воздвигали следующие один за другим пласты сопровождения… они играли и играли… Но что-то явственно происходило в воздухе, окружавшем нас – какое-то молниеносное движение – сначала метнулась одна быстрая тень, потом другая и сразу – третья… Вскоре стало ясно – над нами сновала стая летучих мышей. Растревоженные звуками, светом и суетой ночные «демоны» покинули облюбованный ими чердак виллы, привнеся внезапным появлением, учащенным хлопаньем «сатанинских крыльев» и шелестящим писком ощущение беспокойства и надвигающейся бури. Мне самому тогда почудилось, что над нами кружится стая стервятников или даже эскадрилья боевых вертолетов, ведомая свихнувшимся командиром и готовая по его приказу изрыгнуть море смертоносного огня – да, да, именно такое было ощущение…

Музыка загремела из динамиков еще громче, перекрывая звуки «ночных вампиров» так, что заложило уши, похоже, «звукарь» Айварс на своем пульте давно уж вывернул все ручки вправо… И тут настал мой коронный выход – я отложил в сторону книгу и взялся за патефон, начал над ним «колдовать», совершая малопонятные для всех присутствующих, включая музыкантов, манипуляции с пластинкой и иголкой, проще говоря на диджейском жаргоне – «скретчить», то есть царапать иголкой пластинку в целях получения характерного скрежещущего звука, от которого у меня запела душа и побежали мурашки (одновременно)… В общем, не без гордости могу констатировать, что я, по всей видимости, впервые здесь на публике продемонстрировал базовую технику диджеинга, став пионером этого дела. Впрочем, мало, кто понял, что я там творил с патефоном, а скорее всего – никто ничего не понял… но звук получился отменный, позволивший забыть о нашествии летучих мышей. Да, финал вышел просто феерическим – для более полного ощущения праздника не хватало разве что настоящего фейерверка.

Все встали и долго аплодировали, в том числе и Гитлер. А потом, ко всеобщему изумлению, фюрер, шаркая немощными ногами, стал медленно подниматься на импровизированную сцену.

Краем глаза я увидел, как зрители, получив едва заметный прощальный знак от хозяйки, покидают «зрительный зал», гуськом двигаясь к выходу. «Будто крысы из мультфильма, входящие в море под дудочку Нильса, молчаливо и дисциплинированно», – промелькнула смешная мысль.

Гитлер тем временем приблизился к разгоряченным и онемевшим музыкантам, чтобы лично выразить восхищение и пожать руку каждому, включая и меня, хотя я и не был никаким музыкантом. Рукопожатие на удивление оказалось крепким – ожидаемой немощи в его старческих пальцах я не ощутил, ее там, по всей видимости, сроду не бывало. Я был поражен… Вблизи я разглядел его более тщательно: он выглядел, надо признать, скверно, изможденным, будто узник лагеря смерти. Соглашусь, применительно к Гитлеру мое сравнение звучит несколько дико, но как раз оно-то и отражает суть – передо мной стоял не фюрер нации, а будто измученный каторжными работами «зэк»-доходяга, ну, если хотите – еще вариант – высохшая за прошедшие века мумия, что, пожалуй, ближе всего к истине… Подумал: так вот, оказывается, к чему приводит многолетняя вегетарианская диета, не обернулась для фюрера добром, высосала из него все жизненные соки.