Читать книгу "Спасти Цоя"

Совершенно обалдевший он рухнул в кресло при первых же моих словах, и оцепенело сидел, уставившись на мою разгоряченную физиономию. Призна́юсь, такие глаза, какие тогда сделались у Шульца – круглые, огромные, как блюдца, ошарашенные, в пол-лица глазищи – я уже видел однажды, когда предложил ему поговорить по мобильнику с Эмерсоном.

Я понимал – поверить в мой рассказ ему было не просто трудно, а невозможно, это было за гранью нормального разумения и не подлежало осознанию. Что ж, мне оставалось сделать последнее – предъявить неоспоримые вещественные доказательства к сказанным мною словам. Чтобы, так сказать, не оставалось больше никаких кривотолков и недомолвок. Как и положено в подобных случаях, я, эффектно выдержав паузу, достал из рюкзака манускрипт Шульца – гостинец из мира, перевернутого временем, что тут же заставило Шульца вздрогнуть и затрепетать.

Дрожащими руками он принял у меня свиток, развернул его и лихорадочно пробежался по тексту глазами:

– Чувак, что это? – осипшим голосом прошептал он.

– Как видишь – несуществующая тридцать первая глава «Хроники Ливонии», дерзкая историко-литературная мистификация, как я понимаю, написанная тобой специально для того, чтобы ввести в заблуждение исторические умы научного мира, по сей день занятых разгадкой незавершенности «Хроники», – я перевел дыхание, помолчал и потом счел нужным добавить, – в этой главе, как тебе хорошо известно, повествуется о событиях, что произошли в Ливонии в течение полутора лет сразу после покорения крестоносцами эстов на острове Эзель и вплоть до смерти епископа Альберта, случившейся в самом начале 1229 года, – я тяжело вздохнул, и закончил свою тираду нарочито трагическим тоном. – Он так и не дожил до полного крещения всех язычников Ливонии, к которому так стремился всю жизнь и, кстати, так и не получил долгожданного и вполне заслуженного им по делам своим сана архиепископа, о котором тоже мечтал…

Шульц упялился на труды своих рук, как баран на новые ворота, обсуждать этапы большого пути епископа Альберта в настоящий момент он был явно не готов, пребывая в полном смятении чувств и рассудка. Видно было, что он не на шутку озадачен, его глаза бегали по тексту, перескакивая от абзаца к абзацу. Но как не признать собственного труда? Это было невозможно – почерк-то бесспорно его.

– Где ты взял эту хре… – он нервно закашлял, недоговорив, потом все же справившись с кашлем, переспросил, – этот… документ?

– Я же тебе уже говорил, Шульц, – еще раз попытался я освежить его память, – что ты сам отдал его мне, чтобы… чтобы, надо полагать, сохранить его для потомков, – я намеренно не стал упоминать сейчас подробности теракта, невыносимо было вспоминать всю эту жуть снова и снова, тем более мой друг был жив-здоров.

Не выпуская из рук свитка, Шульц продолжал его изучать, крутя из стороны в сторону, переворачивая так и эдак, читая сызнова, и наконец обратил внимание на витиеватую подпись в самом конце рукописи.

– Генрих из Папендорфа, – глухо прочитал он и глубоко задумался, потом очнувшись, произнес, – постой, постой… Почему из Папендорфа, а не из Леттии?.. Откуда взялся этот Папендорф?

– Ты меня об этом спрашиваешь? – в свою очередь подивился я, – лучше спроси у самого себя.

Шульц помолчал, потом подошел к столу и, разрыв там кучу разного хлама, к моему огромному удивлению выудил оттуда на свет божий идентичный свитку продольный кусок из тонкой кожи, с внешней стороны – черный, а с внутренней – светлый, в точности совпадающий с ним по размерам, но в отличие от оригинального свитка из моего рюкзака он был практически чист – только на самом верху имелся небольшой текст, выполненный затейливым каллиграфическим почерком. Шульц положил два свитка рядом, чтобы их сравнить. И долго, очень долго смотрел на них, все сличал и сличал оба текста… А что сличать то? – начало и там, и там было одинаковым слово в слово вплоть до знаков препинания, уже знакомый мне латинский текст гласил:

«XXXI. Тридцатый год епископства Альберта.

На тридцатый год, после того как все эсты острова Эзель были покорены и крещены, церковь ливонская наслаждалась тишиной и миром, спокойно ожидая возвращения из Тевтонии в Ригу епископа Альберта вместе с новыми пилигримами, страну Ливов постигла новая беда.

В лето Господне 1228, в пятницу, 18 августа, злейшие ненавистники христиан куроны в союзе с другими язычниками семигалами овладели монастырем и замком Динаминдом, и монахи там были бесчеловечно умерщвлены различным образом. Посему, прознав про это, магистр ордена Меченосцев и его братья-рыцари вместе со множеством пилигримов, возбужденных рвением к Богу нашему Иисусу Христу, собрались в многочисленное войско, чтобы отомстить за смерть монахов. И вскоре двинулись в незваную землю и предали огню и мечу многие деревни Куронии и Семигалии, подчинив тот дикий народ христианам…»

– Как видишь, – сказал Шульц, – пороху хватило, чтобы сотворить только самый зачин моей повести, все никак не мог собраться с духом, в голове-то у меня все давно уж написано, а вот сесть за стол, взять перо, развести новые чернила и накатать всю главу до конца так и не смог, может, потому, что партитуру «Таркуса» еще не закончил. Незавершенное дело, может, мешало, а, может, и по другой какой причине, не знаю даже сам, почему… но то, что я вижу перед собой… это же, чувак, из категории волшебной сказки – я столько мечтал, чтобы написать несуществующую главу, хоть и заготовил лист для этого и уже был готов писать, но не написал по сути ничего. А тут… уж все давным-давно написано… в общем, готов документик… просто чудеса в решете!

– Не чудеса в решете, а самые что ни есть заурядные парадоксы времени.

Шульц непонимающе взглянул на меня, но я не стал вдаваться в подробности, что-то объяснять на скорую руку, нечего ему морочить голову про очередной футуристический выверт времени, даст бог – подобный случай будет для него первым и последним, для того именно я здесь и находился, чтобы все это наконец прекратить, – словом, я ничего не стал растолковывать, просто сравнил материал обоих свитков, прикоснувшись к ним пальцами – абсолютно идентичный и приятный на ощупь, точно тончайшая мягкая замша.

– Шульц, где же тебе удалось раздобыть столь превосходную кожу?

– Ой, стыдно признаться, – смутился он, – стянул у матери.

И Шульц рассказал, что уже давно положил глаз на отрез изумительной импортной лайковой кожи, который матушка когда-то приобрела по знакомству, чтобы сшить из него себе плащ, но все как-то не получалось, потом и вовсе забыла про него, отрез давно уж пылился без дела в шкафу, а сын скоренько нашел ему применение, оттяпав внушительный кусок на изготовление поддельного свитка.

В итоге я остался доволен результатом беседы – рассказанное мною произвело желаемое впечатление на Шульца, понятное дело: его точно обухом по голове стукнуло моим повествованием, особенно в той его части, где я в подробностях поведал о его героической смерти в теперешнем возрасте, ну, правда, на месяц старше, если быть дотошным. Любопытно, что факт гибели под колесами в неблизком будущем его практически не тронул, оно и понятно, Шульц, как мне было известно, не рассчитывал стать дряхлым старикашкой… Я, что называется, потирал руки от удовольствия, разумеется, мысленно, а что до Шульца, то на сегодняшний вечер он явно выпал в осадок, его было не узнать: сделался пришибленным, молчаливым и задумчивым. Я недоумевал – где тот знакомый мне Шульц, импульсивный неуемный весельчак? Будто и не было его вовсе, мне даже жалко стало парня, а вдруг, думаю, от подобной информации у него крыша съедет или чего доброго загремит в дурдом? Господи, уж сколько раз я про это думал?

Вечером, когда с работы вернулась его maman, женщина лет сорока, она тоже забеспокоилась, не узнав своего сына, встревоженно спросила, «что с тобой, мой милый, не болен ли ты?» Ну, тот, само собой, отмахнулся, сославшись на предстоящий утром экзамен по латыни, мол, есть еще вопросы, не все успел вызубрить и демонстративно схватился за талмуд, чтоб от него отстали.

Меня Шульц представил как студента историка, прибывшего в Ригу из Ленинграда по университетскому обмену, сказал, что в общаге у меня жизнь не сахар, горячей воды нет, студенческий буфет закрыт, уюта никакого, ну, и все такое прочее, да и подружились, мол, мы крепко, можно ли, дорогая и любимая мамочка, погостить пареньку у нас дня три? Разве она могла отказать в приюте юному ленинградцу? Этот риторический вопрос был здесь вполне уместен, поскольку Софья Иосифовна была просто влюблена в мой родной город, побывав там молодой студенткой, на всю жизнь сохранила в памяти счастливые дни в блистательном городе сфинксов, львов и трехсот мостов. А кроме того и я ей пришелся по душе, понравился деликатными манерами и… еще, как ни странно, аккуратной прической – на фоне лохматой шевелюры Шульца она и вправду смотрелась идеальной. Так и сказала, честное слово! С обаятельной матушкой Шульца мы сразу же нашли общий язык, тетка, да не тетка, дама оказалась умной, очень образованной, начитанной. И надо сказать, выглядела она на миллион долларов, даже дух захватывало, глядя на ее ухоженную внешность: прическа «сэссун», насколько я понял, – волосок к волоску, загадочно прикрывал большой лоб, глаза – это что-то! Один – серый, другой – карий. Вот чудо-то! Прямой нос и полные чувственные губы… Журналистка по профессии, она заведовала отделом культуры в одной из рижских газет. Обмолвилась о том, что ждет не дождется начала гастролей в Риге Московского драматического театра имени А. С. Пушкина, и восторгается талантом Николая Прокоповича, служащего в этом театре, и жаждет посмотреть все спектакли с его участием. Его фамилия, сами понимаете, мне мало, о чем говорила – я ведь не театрал, к тому же не москвич, но, чтобы поддержать разговор, спросил о ее редакции. И тут ее понесло на откровения, неожиданно для меня, видимо, просто наболело, вот и решила выговориться.

– «Ригас Балсс», что означает по-русски «Голос Риги», это ежедневная вечерняя газета, словом, вечерка на русском языке, – начала Софья Иосифовна и, скорчив кислую физиономию, добавила почти с отвращением, – настоящее кладбище замшелых сотрудников, но не в смысле возраста, а по трафаретному мышлению, клишированным фразам, штампованным материалам. Прописные истины – вот их «творческий» уровень.

Она посетовала, что тиражи газеты – ничтожны, и что издание влачит жалкое существование, чахнет на глазах, коллеги-газетчики называют газету не иначе, как «городской сплетницей» за примитивный пересказ рижских «сенсаций», репутацию не спасает даже псевдо-скандальный тон отдельных резонансных публикаций, время от времени печатающихся на страницах, где беззлобно высмеиваются местные рвачи, мошенники, пройдохи, а так же неплательщики алиментов; хоть и бойко подаются эти материалы, но написаны весьма заурядно, без всякой фантазии и полета мысли, просто стыд берет за качество. Интересные и познавательные статьи про культурную жизнь города, которую она курирует, погоды не делают – им отведен убогий «подвал» на последней полосе газеты, почти на задворках, там же, кстати, публикуются и некрологи отошедших в мир иной известных деятелей науки, культуры и других «замечательных людей», словом, заслуживающее внимание соседство, само собой, в переносном смысле и в кавычках. И как разжечь интерес у читателей, как поднять тиражи, попытаться выйти на всесоюзный уровень – никто в редакции толком не ведает, да и не задумывается всерьез, мозги будто жиром заплыли, сама же, хоть и ломает голову, не знает, как выбраться из этого болота. И она просто не представляет – способна ли вообще на подобные потуги вечерняя газета, уделом которой по определению является локальная проблематика…

Я слушал с вниманием, и тут мне сходу в голову пришла одна мысль, сам не ожидал такого, честно признаюсь, какая это муха меня вдруг укусила, все вышло спонтанно… Да, ситуация, по правде говоря, получилась довольно пикантной, если не сказать анекдотичной, ну, в самом деле что я, юнец желторотый, без году неделя пробующий силы в рок-журналистике, о чем, разумеется, теперь ни гу-гу, мог ей присоветовать такого особенного и полезного, какой дать рецепт для быстрой раскрутки газеты?.. Пожалуй, и мог, если взглянуть на суть проблемы глазами современного человека, каковым, собственно, я и являлся, – человека XXI века, до тошноты перекормленного разного рода жареными новостями, ненужными фактами и измышлениями, буквально тонущего в океанах бесполезной информации и оказавшегося по случаю в «голодных» семидесятых, я имею ввиду информационно голодных, если не поняли. Как не использовать этого преимущества? – вот я и подкинул ей одну идейку, правда, без всякой конкретики, сказал, как можно заманить в сети более широкую аудиторию, – очевидно нужно обратиться к совершенно новым темам, никем не использованным до этого здесь, условно говоря, табуированным, то есть о которых в советском обществе не принято говорить.

Теперь-то я думаю, все вышло вполне логично: сама vis-à-vis меня на это натолкнула своей природной еврейской сексуальностью. Несмотря на мою тогдашнюю неопытность ни разу не целовавшегося девственника, видимо, подействовали феромоны, исходившие от нее.

– Что ты имеешь в виду? – она не сразу поняла мою мысль и насторожилась. (Тут я должен отметить, что она поначалу стала мне «выкать», но я упросил ее говорить мне «ты». Она посопротивлялась и сдалась, видимо, вопреки своим принципам.)

– Ну, много тем интересных есть подобного рода, – замялся я, не зная, как перейти к сути, сам не ожидал от себя подобной прыти, что заговорю с ней о сексе, и я осторожно продолжил начатую мысль, правда, чуть косноязычно, немного все-таки волновался, – я хочу сказать, что есть немало тем, как говорится, замалчиваемых в официальной прессе, вот, к, примеру, злободневные вопросы полового воспитания молодежи… так сказать, сексуальные вопросы… позволю себе спросить – кто из ваших коллег разрабатывает эту жилу? – правильно, никто… вот я и порекомендовал бы вашей газете найти толкового сексолога и предложить стать колумнистом, пусть он ведет популярную рубрику, только, разумется, надо отнестись к этому творчески и нетривиально, уверен на все сто – редакционную почту немедленно завалит письмами – не только от молодежи, но и от взрослой аудитории.

– Сексолога? – в ужасе ахнула Софья Иосифовна. – Колумниста? – От неожиданности ее аж бросило в жар, и все лицо пошло алыми пятнами, не ожидал от нее такой реакции, вроде как взрослая женщина, а реакция, как у какой-то… ну, вы меня поняли, мне даже неловко стало, подумал – не перегнул ли я палку? И еще я был не уверен – существовали ли в то время эти самые советские сексологи, впрочем, как и те же колумнисты, и вообще – правильно ли она меня поняла, но… конфузиться было поздно, и я бодро продолжал сыпать дельными советами, мне и в самом деле захотелось им помочь.

– А еще, – уже напористо продолжил я, – можно начать печатать платные брачные объявления вместо ваших скорбных некрологов, никому не нужных, кроме разве родственников усопших, хорошо бы открыть газетный клуб под броским названием «КЛУБ ОДИНОКИХ СЕРДЕЦ»… во-первых, сможете на объявах заработать хорошую денежку, а во-вторых, что гораздо важнее – отвоевать у конкурентов новую аудиторию и таким образом объединить всех страждущих найти свою половинку по всему необъятному Советскому Союзу. Вы представляете, какой вас ожидает результат? – Для пущей убедительности я вскинул вверх указательный палец, – тираж вашей газеты станет расти в геометрической прогрессии, если я хоть что-то понимаю в математике…

Разволновалась она настолько, что вскочила на ноги и стала ходить туда-сюда по комнате, а на последних моих словах, где стояла, там и грохнулась, хорошо, что рядом диван оказался – для нее мое предложение оказалось настоящим шоком. Но по глазам ее я понял – моей идеей она прониклась. Да, идея хороша, хоть и возникла спонтанно, мне и самому понравилась – тут я явно обогнал их время.

На следующий день, как я уже упомянул, Шульц должен был сдавать латынь и по этому поводу вряд ли переживал. Сами понимаете, человек, дописавший «Хронику Ливонии» за Генриха Латвийского и по мудрому наущению прадеда по-настоящему выучил мертвый язык ливов (таких знатоков по всему миру не более полутора десятка), по поводу заурядного экзамена и не думал печалиться… За ночь он оклемался, обвыкся с полученной от меня информацией, и, похоже, чувствовал себя вполне недурно. Утро для него началось, как обычно, – с музицирования, еще толком не продрав глаза, не умывшись и не одевшись, он в одних трусах уселся писать партитуру, на деле оказавшуюся длинной «портянкой», как ее обычно называют в своей среде профессиональные музыканты, – длинной бумажной лентой, склеенной из листов ватмана. Шульц находился в самом финале своей кропотливой работы – ему оставалось переложить на ноты всего две последние части «Таркуса» – «Поле битвы» и завершающую инструментальную – «Акватаркус». Без конца перематывая назад магнитную пленку и ставя ее на нужное место с помощью цифровой шкалы, имевшейся на корпусе магнитофона, Шульц всякий раз пытался «поймать» самое начало «Поля битвы» – там, где после сокрушительного, но непродолжительного соло Палмера на ударных очень эффектно включается электроорган Эмерсона и так мощно и величественно вступает в игру, что аж мороз по коже дерет… Так вот, что-то у Шульца не получалось, не мог поймать нужные ноты и все крутил и крутил пленку, а параллельно пытался снять проигрываемый кусок, пробуя воспроизвести его на своем доморощенном органчике. Как сейчас помню – это была компактная «Юность-70», облицованная в пластиковый корпус бледно-оранжевой окраски, невысокая такая, стоящая на низких, чуть более полуметра, металлических ножках. Как отметил Шульц – инструмент вполне себе приличный, позволяет с помощью ручек менять тембровую окраску в большом диапазоне и добиваться характерных жанровых звучаний, начиная с эстрадной и народной музыки до звучания органа, что ему было и нужно.

– Чувак, с добрым утром! – обратился ко мне Шульц, наконец заметив, что я встал и, продолжая делать очередные пометки в партитуре, договорил, – там мать на кухне пожрать нам оставила, иди сходи подкрепись, заодно чай нам заваришь.

Но мне совсем не улыбалось хозяйничать вместо Шульца, и я решительно отвертелся, сославшись на то, что еще не проголодался.

– Ну, как знаешь, чувак, мое дело предложить, – буркнул под нос Шульц и снова, остановив пленку, крутанул ее назад.

Делать мне особенно было нечего, и я решил почитать. Книг вокруг меня была просто прорва: они валялись везде, позабытые под диваном, на столе, под столом, на подоконнике, короче, были повсюду, не говоря уже о тех сотнях, которые чинно стояли в книжных шкафах, но глаза мои почему-то уставились только на одну, лежавшую на столе прямо передо мной, рядышком со свитками. Довольно увесистый потрепанный томик, с изорванным корешком и полустертой надписью на обложке… Я потянулся за ним, вот так история – та самая «Хроника Ливонии», о которой мне Шульц прожужжал все уши, и, судя по всему, она была настольной книгой моего друга.

С интересом начал ее листать. Издание было старым, еще довоенным – 1938 года, потрепанным, с пожелтевшей от времени бумагой и блеклым, кое-где даже стертым шрифтом и множеством пометок карандашом на страницах, как латинских, так и русских, но вполне себе читаемым при дневном свете или ночью с хорошей яркой лампой. И, кстати, книга была издана в Ленинграде… Перевод с латыни Аннинского, Сергея Александровича, известного советского историка-архивиста и латиниста. Ого! – больше шестисот страниц без картинок, если не считать одну-единственную иллюстрацию с картой Ливонии начала XIII века, напечатанного в конце книги, как приложения… Заглянул в оглавление и увидел, что в книге два идентичных текста – один подлинный на латыни, другой – перевод на русский язык… Здорово! – меня это обрадовало, значит, можно будет проверить познания «мертвого» языка, решил, что буду читать оригинал, а, если станет что-то непонятно, всегда можно воспользоваться переводом, плюс к этому в книге имелись довольно обширные введение и комментарии переводчика – более двухсот страниц, сама-то «Хроника» занимала не очень много места – тоже около двухсот страниц – соответственно каждая – латинская и русская. Подумаешь две сотни – плевое дело! И я сразу прикинул, что смогу запросто ее осилить буквально за один присест, я вообще очень быстро читаю, просто пожираю книги и тут же принялся за чтение, но, собственно, взялся поначалу не за саму историю немецкой колонизации страны Ливов, занятно изложенную средневековым автором, а за краткое предисловие к книге некоего товарища Быстрянского, мимо которого никак нельзя было пройти. Умилил меня этот опус, выдержанный в самых что ни есть лучших традициях советской партийной литературы насчет руководящей роли партии большевиков и всякого такого, уже в первых строках автор ссылался на заветы и указания вождя нашей партии тов. Сталина о необходимости изучения истории народов СССР и тех народов, что в свое время – в данном случае Прибалтика – входили в состав Российский империи, а также не забыл про важные заветы других товарищей. Рангом пониже – Жданова и Кирова, последний, кстати говоря, ко времени издания книги уже четыре года как погиб от пули наемного убийцы… У меня, естественно, тут же возник вопрос, а куда, собственно говоря, подевался тов. Ленин с его заветами и указаниями? – вот они реалии 1938-го года… Странно, очень странно было это читать.

Позднее мы все-таки позавтракали, и Шульц вскоре укатил в университет, зачем-то прихватив с собой фотоаппарат, повесил его через плечо, точно заправский фотокорреспондент, к слову сказать, хороший у него был аппарат по меркам того времени, Шульц сказал, что лучше не бывает, надо полагать, полупрофессиональный, само собой советский, по-моему, «Зенит» или что-то в этом роде в кожаном коричневом футляре. Уходя, спросил меня, что я намерен делать, вместо ответа я помахал томиком «Хроники», он только хмыкнул в ответ, махнул на прощание рукой, хлопнул дверью и был таков.

Ну, а я с головой погрузился в чтение, «Хроника» меня, действительно, захватила, да что там захватила, я просто пожирал страницу за страницей, главу за главой и оглянуться не успел, как прочитал больше половины, дойдя до описания событий 1220 года или по средневековой летописи «двадцать второго года епископства Альберта…» Забегая чуть вперед, скажу, что дочитывал «Хронику» уже ночью, не в силах оторваться от нее, в общем, проглотил ее менее чем за сутки, и признаться, за временем не следил, часы то у меня, как помните, наверное, давно остановились, вот и время для меня замерло, пока читал, как вдруг неожиданно снова хлопнула входная дверь – это вернулся Шульц.

Как ушел, так и пришел – с фотоаппаратом наперевес. И в прекрасном расположении духа – латынь свою сдал на «отлично». Кто бы сомневался. Но доволен он был не столько успешной сдачей экзамена, сколько совершенно другим удачно провернутым дельцем, о котором поведал чуть позже, так что не буду по этому поводу торопиться, скажу только, что он оперативно накрыл стол – сам голодный был, как волк, а в доме у Шульца, похоже, всегда имелась еда, матушка не забывала заботиться о единственном сыне, хоть и пропадала целыми днями на работе, и позвал меня обедать или ужинать? – уж сам не пойму.

Поев на скорую руку, Шульц сразу заперся в ванной, а перед тем, как скрыться за дверью почему-то загадочно мне подмигнул. И тут я догадался, в чем дело, он же был заядлым фотолюбителем, значит, пошел проявлять пленку, интересно, что это он там нащелкал?.. А в ванной у него, между прочим, была оборудована самая настоящая фотолаборатория – там находилось все что надо, включая, разумеется, и красный фонарь, как известно, необходимый для проявки и печати.

Я же опять вернулся к «Хронике», но продолжил читать уже не авторский текст Генриха, чуть подустав от перебора в летописи всяких разных средневековых топонимов и не соответствующих современным, отчего не всегда было понятно, где конкретно происходят описываемые события, а взялся за обширное введение Аннинского, надеясь найти ответы на возникшие по ходу чтения вопросы, и стал скорее даже не читать, а просматривать текст по диагонали, перепрыгивая с абзаца на абзац в поисках чего-либо заслуживающего моего внимания. Прыгая через строчки, глаз вдруг наткнулся на знакомое название… Папендорф! – поповский двор, говоря по-русски, тот самый Папендорф, про который спрашивал Шульц, я начал читать дальше и оказалось… Впрочем, уместно обратиться к той части введения Аннинского, где на основе ливонских актовых данных рассказывается об одной занятной персоне – клирике из Папендорфа, по имени Генрих, который одно время – предположительно в конце двадцатых годов XIII века, то есть когда и создавался автором текст «Хроники» – был приходским священником в эсто-ливской области Зонтагана к северу от реки Салис, где мирно занимался рыболовством вместе с туземцами, ловя там миног… Так вот, впервые отождествил личность Генриха Латвийского, дата смерти которого так и не установлена, с этим самым плебаном из Папендорфа, умершим после 1259 года, один из позднейших исследователей «Хроники Ливонии» немецкий историк Беркгольц. Оказывается, имелись сохранившиеся средневековые документы, в которых отображен интересный факт, как в 1259 году плебан Генрих из Папендорфа – уже очень дряхлый и немощный старик, под присягой дает показания, поэтому его спешат допросить, а то вдруг еще помрет, показания свои он дает очень важные – по поводу спорных владений, всегда бывших спорными между Орденом и рижским епископом, как известно, соперничавших на протяжении всей истории Ливонии. И Беркгольц заключил, что такая важная фигура, как Генрих из Папендорфа, не могла не отобразиться в «Хронике Ливонии», но там описан только один Генрих – так называемый Henricus de Lettis, то есть Генрих из Леттии, сам автор летописи, поэтому, умозаключает Беркгольц – папендорфский плебан 1259 года и Генрих Латвийский – тождественны.

Эта довольно правдоподобная гипотеза позволяет протянуть нить биографии Генриха значительно дальше, чем делали это немецкие исследователи ранее еще до Беркгольца и, если ей верить, то в 1259 году Генриху должно было быть не менее 72 лет (считается предположительно, что он родился около 1187 года), но верится с трудом, что он более тридцати лет больше ничего не писал – для истинного писателя, как я понимаю, пусть и средневекового, что с того? – это просто немыслимо, во всяком случае до нас, кроме его главного труда, больше ничего не дошло. В связи с этим напрашивается новый вопрос: а почему, собственно, Генрих не продолжал писать, оставаясь в живых? Наверное, не было стимула для этого или не было соответствующего поручения, ведь «Хроника Ливонии» писалась по воле епископа Альберта, а тот умер в январе 1229 года, унеся в могилу свою волю, новый же – четвертый после него – епископ Николай, человек, тихий кроткий и совершенно неозабоченный идеей создания собственного жизнеописания, мог и не чувствовать нужды в личном историографе, предоставив человеку с дарованиями летописца и писателя спокойненько ловить миног.

Поэтому первое, что я сказал Шульцу, когда он появился с пачкой свежеотпечатанных снимков, было:

– Я нашел разгадку по поводу непонятного Папендорфа.

– Да? – удивился Шульц. – И где конкретно, если не секрет?

– Во введении Аннинского, в разделе, касающихся сведений об авторе «Хроники», – и я ему показал место в книге с закладкой, – только я не понял, где он находится, этот Папендорф в современной Латвии…

– Под Валмиерой, во времена Генриха эта местность называлась Идумея, – буркнул Шульц, забирая у меня книгу.

– Мне эти названия ни о чем не говорят.

– Чувак, это на берегу реки Гауи в ста километрах от Риги и пятидесяти до границы с Эстонией, – и углубившись в текст, он произнес в задумчивости, – надо же, как интересно… как это я прозевал такую важную информацию!? – ну, и лопух!.. ладно, проехали, ну, теперь мой черед удивлять, – сказал он и сунул мне в руки колоду влажных фотографий, которые будто каленым железом меня обожгли, что совсем неудивительно, поскольку на них я увидел молодую женщину… в чем мать родила, без всяких комплексов – я бы сказал даже с истинным наслаждением – позировавшая на камеру в самых неприличных позах. У меня тут же перехватило дыхание, и кровь прихлынула к лицу, обдав всего меня первобытным жаром.

Фотки были еще до конца не просушенные, с загнутыми уголками, липнущие друг к другу… я с трудом перевел дыхание… женщина, бесспорно, красивая, лет тридцати, не больше, наверное, и, судя по всему, то была пассия Шульца, та самая развратная воспитательница детского сада, о которой он мне когда-то поведал, зазноба, спасшая его от любовных переживаний по однокласснице, помните, наверное, сумасбродный роман, едва не закончившийся суицидом?

Потом Шульц поделился одной проблемкой – он хотел сохранить на память неприличные фотки, но не знал, куда их спрятать, боялся, чтобы мать не нашла. Честно говоря, не ожидал я от него столь жалкого и постыдного страха, но, конечно, помог другу, это было совсем несложно – вспомнил, как мне по секрету об этом однажды рассказал сам Шульц и посоветовал ему засунуть фотки… в одну из акустических колонок, для чего понадобится лишь отвертка.

– Вот дурень! – только и воскликнул Шульц, хлопнув себя по лбу, – и как это я сам до этого не додумался?!

В третий день моего пребывания в Риге-72 мы решили отправиться в Сигулду, уютный курортный городок, расположенный примерно в пятидесяти километрах от латвийской столицы. Последний день мне хотелось посвятить осмотру средневекового Турайдского замка, точнее сказать увидеть все то, что от него осталось и к тому времени восстановлено, как мне было известно, главная башня и небольшая часть крепостной стены с полукруглой башней западного корпуса. Если быть точным, замок находится не совсем в Сигулде, а в Турайде, административно приписанному к Сигулде живописном месте на противоположном берегу реки Гауя. Понятное дело, пока мы с Шульцем ехали на электричке до Сигулды, мы беседовали об истории этих мест. Тему он знал досконально, да и я, прочитав «Хронику» уже во многом разбирался, поэтому сейчас могу вкратце ввести вас в курс дела.

С незапамятных времен эта область была населена племенами гауйских ливов, пришедших сюда с Урала и живших небольшими общинами в укрепленных городищах и маленьких селениях, хотя зачастую и вовсе неукрепленных. В начале XIII века территорию завоевали немецкие крестоносцы. Турайда во времена Генриха звалась Торейдой и была местом стратегическим, поскольку здесь пролегал торговый путь, соединявший Русь со средневековой Ригой, его контролировали каменные замки, воздвигнутые крестоносцами по обе стороны реки вместо сожженных деревянных, принадлежавших покоренным ливам. Правобережье реки Гауи отошло к рижскому епископу, а левый берег достался Ордену меченосцев. Как водится, не обошлось и без предательства. Один из ливских князей – Каупо – владыка Турайды, несмотря на упорное сопротивление большей части своих подданных, включая и собственных родственников, твердо встал на сторону крестоносцев, продвигая идеи христианства, и одним из первых, если не первым из ливов окрестился. Впоследствии соплеменники с позором изгнали его из Турайды, лишили личной собственности, однако Каупо смог отомстить, вернувшись в родной край с чужеземцами. Помогая немцам в порабощении своего народа, он принял самое активное участие в подавлении нескольких восстаний бывших сородичей, выступив в роли типичного коллаборанта, выражаясь современным языком. И еще: он стал первым ливом, совершившим морское путешествие в Тевтонию, проехал через всю Германию, посетил Рим, где в 1203 году был принят самим папой римским, подарившим ему в качестве награды за преданность 100 золотых монет.