Читать книгу "Спасти Цоя"

Спустя некоторое время после этого конфуза рижский епископ подал знак рукой начать движение, видимо, к тому моменту собрал доклады командиров о готовности их отрядов. Что тут началось! – разом застучали барабаны, призывно заголосили трубы, военная музыка оглушала и одновременно будоражила, от нее закипала кровь в жилах. Я ошеломленно смотрел по сторонам, наблюдая, как все разом пришло в движение: и пешие, и конники, и обоз, все торопились выйти поскорей на лед, стремясь оказаться в первых рядах… «Торопятся, словно боятся опоздать на поезд, хотя этот самый поезд – они сами», – с усмешкой подумал я, глядя на возникший хаос. Поднялась невообразимая суета и сутолока – вокруг вершилось настоящее столпотворение: сбившись в кучу, вопили, с яростными криками ругались меж собой, кое-кто даже выхватывал мечи из ножен, угрожая оружием тем, кто не хотел уступать дорогу, лошади ржали и храпели, надрываясь, тщетно пытаясь сдвинуть с места сани с примерзшими за ночь полозьями. Вдруг одна из них, везущая сани со сваленными в груду камнями, громко заржала, испугавшись взметнувшегося перед мордой знамени, и встала на дыбы. Сани, продолжая по инерции двигаться, накренились на один бок. И секунды не прошло, как перекатившиеся камни опрокинули сани и лошадь, и горохом посыпались на лед, едва не проломив его… Я находился рядом, от неожиданности и страха, что зашибут ненароком, отпрянул в сторону… «Господи, зачем им понадобилось тащить сюда эти булыжники?» – удивленно подумал я, но заметив на соседних санях среди наваленных горой досок, бревен и деревянных колес лежавшее там здоровенное бревнище с громадным ковшом на конце, думаю, отлично сгодившегося для обеденной ложки Голиафа, сразу все понял. «Ложка» была метательным рычагом, а булыжники – снарядами для камнеметной машины, как я потом узнал, называемой онагром. Этакий упрощенный вариант баллисты, обычно немцы перевозили камнеметы к месту штурма в разобранном виде.

Прошло еще достаточное количество времени, прежде чем командирам удалось навести порядок в своих подразделениях. И мало-помалу спонтанно возникший бедлам прекратился, отряды наконец-то начали строиться на льду – каждый под своим стягом и в строго оговоренном порядке. В авангарде колонны встали главные силы войска: тяжеловооруженные конные рыцари ордена Меченосцев с орденскими слугами, сержантами и оруженосцами, ведомые своим предводителем магистром Фолквином. Они выглядели контрастно на фоне остального войска прежде всего за счет униформы – белые плащи с нашитыми на них красными крестами и мечами и глухие шлемы с прорезями для глаз смотрелись грозно, если не зловеще. Вслед за меченосцами встали светские рыцари-пилигримы, прибывшие в прошлом году из Тевтонии, на щитах и вымпелах которых какие только не красовались гербы и затейливые узоры, а также не очень большое количество рыцарей-вассалов епископа Альберта, состоявших у него на службе и постоянно проживавших в Ливонии, как и братья-меченосцы. За рыцарями выстроились все остальные – отряд, снаряженный горожанами Риги и ополчения крещеных ливов, леттов и эстов. Колонну, растянувшуюся на пару километров, замыкал несметный обоз, а также конный арьергард легковооруженных воинов.

Наконец вновь запели трубы, объявляя о начале движения, и армия – кто верхом, кто на санях, а кто и в пешем порядке – неторопливо тронулась с места. Почему неторопливо? – ну, я уже говорил про это, было чертовски скользко, лед валил всех подряд без разбору, поэтому шли крайне осторожно, передвигались почти с черепашьей скоростью. Но шум от движущегося войска все равно был подобен сильному грому: лязгало оружие и латы, сталкивались на ходу сани, ржали кони, кричали люди, падали и поднимались лошади… Лишь только войско двинулось вперед, как из-за хмурой серой тучи, нависшей над южным краем горизонта, выглянуло зимнее январское солнце, что все расценили не иначе, как добрый знак, божественное благословение с небес.

Епископ Альберт со свитой стоял на правом берегу Пернау, с невысокого холма он провожал взглядом проходящие отряды, отечески взирая и осеняя крестным знамением христово воинство… На его груди сиял большой серебряный крест с распятием на перекрестии, искрившийся в холодных солнечных лучах. Удовлетворенная улыбка озаряла его лицо – давно уже Ливония не видела столь грозного войска!

За день проходили не больше десяти километров. Спали под открытым небом, не разжигая костров, маскируясь и опасаясь, что свет от огня заметят на островах и раньше времени поднимут тревогу. Все стойко переносили тяготы и лишения ледового похода, никто не роптал. Хорошо еще, что морозы ослабли, а то бы совсем худо пришлось.

Что касается самочувствия Генриха, как я уже упоминал, после прибытия к месту сбора, он быстро пошел на поправку. Стал понемногу ходить, опираясь на палку, и даже в походе порой пытался идти наравне с паствой, но, конечно, бо́льшую часть пути передвигался все-таки на санях, оно и понятно – разве можно было перетруждать больную ногу?.. Кроме всего прочего – повторяю вновь – было очень скользко и можно было запросто упасть, подвернув ногу – зачем зря рисковать?.. Его выздоравливающая нога не могла меня не радовать. Печалило другое. Его внутренний настрой… Его настроение было чрезвычайно подавленным, даже… запредельно депрессивным. Я ни разу за время путешествия не увидел улыбки, глаза – тусклые, без искры жизни, лицо страдальца. Он постоянно о чем-то сосредоточенно размышлял, спал намного меньше, чем во время болезни, появился и аппетит, но подавленность не оставляла… не сходила с его лица печать отрешенности. Я долго не мог понять, в чем дело. Вроде как человек пошел на поправку. Должен радоваться, что выкарабкался, а пребывает в унынии. И наконец, улучив момент, когда Генрих встал на лед, чтобы размять ноги, и заковылял с палкой рядом с санями, напрямую спросил, что его беспокоит.

– Хорошо, что ты меня об этом спросил, Конрад, – ответил он, – а то я никак не мог начать этот непростой разговор… видишь ли, последнее время меня мучают дурные предчувствия.

– Какие предчувствия? О чем это вы, учитель? – не понял я.

– О смерти, Конрад… о собственной смерти, смердящий запах которой я уже чувствую рядом с собой.

Его слова сразили меня наповал. Что он такое говорит? Какая смерть? Ведь он пошел на поправку… Не подав вида, что он меня напугал своими речами, я деланно принюхался, набрав полную грудь морозного воздуха, выдохнул и нарочито бодрым голосом проговорил:

– Учитель, вы явно перегибаете палку, на мой взгляд вокруг нас веет только зимней свежестью!

Он не поддержал моей фальшивой игры и только криво усмехнулся.

– Теперь мне не до шуток, мой добрый мальчик, мы с тобой идем на войну, а там людей обычно убивают… я знаю это не понаслышке, Конрад, сам не раз смотрел в лицо смерти… Давеча, ты меня пытал, какой по счету для меня сей поход. Так вот, совсем неважно, какой он по счету, важно – другое, то, что он для меня будет последним. Я знаю это наверняка. Это правда.

Я не знал, что ему ответить. От ужаса у меня просто волосы встали дыбом. А он продолжал говорить спокойным тоном, как будто речь шла об обычных вещах.

– Ладно, Конрад, успокойся, я не хотел тебя напугать, – он долго смотрел на мое расстроенное лицо, – …и в общем-то разговор у нас совсем о другом… постарайся понять меня правильно… ты сможешь, ты умный… я нисколько в этом не сомневаюсь, потому что хорошо узнал тебя за то время, что мы вместе… но ближе к делу… все мы – смертны, и у каждого из нас свой час… но чтоб ты знал, меня в большей степени беспокоит не срок моей жизни, а время жизни моей рукописи, ибо человек бессмертен в делах своих… «Хроника» – главное дело моей жизни, еще не завершена, и что-то мне подсказывает, что именно тебе суждено ее дописать вместо меня…

Когда он так сказал, у меня аж дух перехватило, ничего себе, думаю, заявочки, а вслух только заметил:

– Полно вам, учитель, с чего вдруг вы завели такую мрачную песню? Я с радостью окажу вам любую помощь, если надо, то напишу и целую главу за вас, только, пожалуйста, очень прошу: забудьте о печальных мыслях! К чему подобные разговоры?

Но Генрих продолжал гнуть свое… Устав идти и усевшись в сани, он начал давать мне подробные инструкции, как в будущем надо выстраивать работу, да, в общем-то, я и так все знал, полгода работая с ним над рукописью рука об руку, но, если коротко, то его рекомендация сводилась к двум главным вещам – постоянно находиться в гуще событий, знать все изнутри, и скрупулезно фиксировать увиденное и услышанное в мельчайших подробностях. Особенно важны детали, которые со временем стираются из памяти… ради истины и правды слова… «Знай, Конрад, кроме тебя, в Риге это никому не под силу… верю в тебя, мой добрый ученик. Верю, что ты справишься».

Конечно, я не мог не пообещать моему учителю исполнить его волю, поклявшись всеми святыми.

На девятый день авангард крестоносного войска подошел к за́мку Монэ, хоть и именовавшимся громко – за́мком, но на деле оказавшимся обычным городищем, правда, хорошо укрепленным. Рва вокруг него не было, что, несомненно, облегчало взятие, зато деревянные стены и башни стояли на валу высотой более десяти метров, представлявшим собой сплошную ледяную гору, куда забраться было ох, как не просто, и крепостные стены также были покрыты толстой ледяной коркой, похоже, их не один день обливали водой на морозе.

В тот ясный солнечный день видимость была отменная, поэтому стража Монэ смогла задолго увидеть приближение неприятеля и своевременно подняла сигнал тревоги. Ворота шустро заперли, воины заняли положенные места на стенах. И когда немцы попытались взять замок наскоком, в них тотчас полетел град камней и копий да такой смертоносный, что крестоносцы были вынуждены отступить. Успех необычайно воодушевил язычников; видя, что тевтоны откатились назад, оставив лежать на снегу бездыханные тела, эсты подняли на крепостных стенах невообразимый шум, с восторгом прославляя родные священные леса и своего главного бога Тарапиту. Радостный гул и ликование слышались далеко в округе, доходя и до острова Эзель.

Первый приступ был отбит… Что ж, немецким отцам-командирам стало понятно, что теперь придется воевать не столько открытой силой, натиском и отвагой, сколько ратным искусством, и для победы потребуется время. Крестоносное войско встало лагерем, окружив Монэ плотным тройным кольцом, что не давало осажденным возможности выйти из замка. Снова повсеместно запылали костры, снова в поле выросли палатки и шатры… Чтобы «северные сарацины», как называли немцы жителей Моонзундского архипелага, по ночам не застали христиан врасплох, если паче чаяния решатся на безрассудные вылазки, вокруг лагеря возвели палисады. Кругом кипела работа, каждый занимался конкретным делом. И прежде всего начали сноровисто собирать осадные машины – онагры, баллисты и катапульты, доставленные сюда в разобранном виде, рядом сбрасывали камни-снаряды, привезенные на санях из самой Риги, на первое время их должно было хватить, а чтобы пополнить боекомплект, отправили балтов с обозом на побережье, где камней полным полно, каких хочешь размеров – сам видел.

В близлежащей роще дружно валили вековые ели и сосны. Крепкие бревна в большом количестве требовались для постройки осадной башни и больших мощных камнеметов, называемых требушетами. Эти стенобитные машины, в отличие от уже упомянутых легких и скорострельных онагров, катапульт и баллист, которые, как правило, использовались для поражения живой силы – были значительно крупнее, поэтому их в походы не брали, а изготовляли на месте. По окончании осады обычно деревянные конструкции требушетов уничтожали, предварительно сняв с них приспособления – канаты, крюки и прочее. Надо отметить, что эти гигантские механизированные пращи отличались от собратьев простотой конструкций, что позволяло их сооружать за довольно короткое время при наличии бревен подходящих размеров и квалифицированной бригады плотников. Не буду вдаваться в тонкости устройства требушета, скажу только, что принцип его действия основан на использовании энергии падающего тяжелого груза, закрепленного на коротком конце метательного рычага, похожего на коромысло. При этом длинный конец рычага разгоняет гигантскую пращу со снарядом до огромной скорости – достаточной, чтобы разбить каменные стены, а не то что деревянные. Страшное оружие!

Я не просто наблюдал за происходящим с большим интересом, но и мобилизовав свою память изо всех сил старался запомнить все в малейших деталях, если и вправду мне придется фиксировать увиденное в документе, как предполагал Генрих. Признаюсь, что до той поры я был не особо искушен в вопросах теории и практики метательной артиллерии средневековья, но очутившись среди крестоносцев под стенами замка Монэ, вдоволь насмотрелся на разрушительное работу адских машин во всей их смертоносной красе и могу теперь без особого труда отличить онагр от катапульты или требушет от баллисты. Даже… (не сочтите за бахвальство!) – даже с закрытыми глазами я научился определять вид по специфическим звукам, издаваемым при стрельбе разными орудиями.

Ударными темпами строилась и деревянная осадная башня – в двадцать пять метров высотой. А пока тевтоны старательно занимались столярным и плотницким ремеслом, отряды ливов и леттов промышляли разбоем в замковой округе – все ближайшие деревни сожгли дотла, а жителей, не успевших схорониться в лесах, перебили. Захватив домашний скот, утварь, а также хлеб и прочую съестную добычу, они довольные возвращались назад.

Убедившись в могучей силе крестоносцев, однажды ночью в лагерь пришли посланцы от старейшин эстов с заверениями о том, что безоговорочно примут мир с тевтонами, и обещали в самом скором времени принять христианскую веру, только чтобы крестоносное войско оставило их в покое. Но епископ Альберт и другие руководители похода, в числе которых находился епископ Семигаллии и магистр Фолквин, не поверили их заверениям – напрочь отвергли их просьбы, обвинили во лжи, заявив, что о мире надо было думать раньше, а теперь мир от них ушел, а взамен миру их ждет неотвратимое возмездие. Безусловно, крестоносцам непременно требовалось провести показательную порку, дабы устрашить язычников и сломить боевой дух всех эстов Эзеля, к тому же и первые жертвы со стороны тевтонов мешали им пойти на сделку.

И тогда уже на следующее утро началась массированная бомбардировка замка из тех осадных машин, которые немцы успели собрать за ночь. Впрочем, большого урона укреплениям они не принесли, поскольку как противопехотные метательные средства предназначались прежде всего для психологического воздействия, для острастки врага, но осажденные, всерьез напуганные столь интенсивным обстрелом, не рисковали высовывать носы из замка для вылазок, предпочитая забрасывать неприятеля стрелами. Правда, хаотичная стрельба из луков не причиняла большого урона тяжеловооруженным тевтонам, с головы до ног облаченным в кольчуги, в отличие от ответной прицельной стрельбы из арбалетов. К вечеру на позиции подкатили достроенные требушеты – с диким свистом летели огромные каменные глыбы в сторону замка и разбивали в щепы деревянные брустверы на крепостных укреплениях; к тому же замок методически обстреливали не только камнями, но и бочками с зажигательной смесью, поэтому в городище начались пожары.

Тем временем магистр Фолквин, возглавивший штаб по осаде замка, выбрал оптимальное место для последующего главного штурма, находившееся меж двух башен с южной стороны – там рельеф местности более всего располагал к беспрепятственному передвижению осадной башни, да и вал казался чуть ниже, чем в других местах. Он распорядился соорудить так называемую «свинью» – передвижное укрытие для саперов и приступить к рытью подкопа под земляным валом, чтобы подвести туда осадную башню… Дело оказалось непосильным, поскольку из-за морозов земля смерзлась намертво, стала крепкой как камень, пришлось балтам по всему периметру окапываемой зоны разложить костры, чтобы растопить льды и сделать землю немного мягче, а потом уж браться за лопаты. Работы велись под обстрелом, не прекращающимся ни на минуту, – стрелы и камни летели без передыха, тяжело пришлось людям, работавшим без всяких доспехов, многие сложили там головы, отовсюду слышались жалобные стоны и мольбы раненых, но помочь им до наступления сумерек не было никакой возможности, поэтому множество раненых замерзли или истекли кровью. Все эти ужасы мы с Генрихом наблюдали воочию, находясь на передовой – укрывались за большим деревянным щитом, установленном на распорках – немцы-арбалетчики вели из-за него прицельную стрельбу; внешняя сторона щита была сплошь утыкана стрелами язычников, точно дикобраз иглами.

Генрих уже передвигался без палки, но все равно сильно хромал… К прошлому разговору о его предчувствии мы больше не возвращались, мне казалось, что произнесенное им мне приснилось или померещилось, я испытывал оптимизм, свойственный всякому юноше, не склонному падать духом, готовому гнать прочь мрачные мысли, всегда надеясь на благоприятный исход. Я изумлялся бесстрашию Генриха, не обращавшему внимания ни на свистящие стрелы, ни на летящие копья, ни на падающие камни, будто их не было вовсе. Спокойно и сосредоточенно он делал свою работу… Думаю, вам не совсем понятно, чем конкретно Генрих занимался на передовой, поясню: выполнял положенное духовному лицу – отпускал грехи умирающим, ободрял раненых и сомневающихся, молился за победу креста над язычниками и за упокой души всех павших воинов, само собой разумеется, отпевал тех, кого предавали земле, хороня в общей могиле, как принято в походах.

В то же самое время, когда балты оттаивали лед и землю, подбрасывая поленья в устроенный возле вала гигантский кострище, крестоносцы, оглашая окрестности громкими воплями, штурмовали стены замка с других точек, чтобы отвлечь внимание неприятеля – больше для шума, чем для пользы, поскольку обледеневшие вал и стены практически не позволяли забраться наверх. Немцы, правда, пытались карабкаться по отвесной стене с помощью железных крюков и канатов, но язычники расторопно обрубали веревки топорами, и все доморощенные скалолазы гурьбой катились вниз, грохоча металлом под издевательское улюлюканье врагов. Вслед за смешками сыпались стрелы, копья и камни, которые несли увечья и смерть. Вот почему в крестоносном войске нарастала озлобленность и жажда быстрейшей расправы с защитниками замка, каждый уповал на долгожданный момент, когда плотники достроят осадную башню и саперы дороют подкоп, тогда песенка язычников будет спета.

2 февраля епископ распорядился остановить штурм, дабы не омрачать христианский праздник Сретения Господня кровопролитием и убийствами, а заодно набраться сил перед решающим наступлением, назначенным на следующее утро. Все предвещало, что оно станет последним, – осадную башню уже достроили, она стояла в метрах трехстах от южных стен замка в готовности двинуться вперед. Язычники бились с отчаянием обреченных, их участь вправду была предрешена – уж больно неравные силы были у сражавшихся сторон: перед крепостными стенами находились двадцать тысяч бойцов, внутри замка – всего несколько сотен.

Ночью закончили рыть подкоп, дойдя до середины вала. «Свинью» осторожно отодвинули назад, как и предполагалось, вал тут же обвалился. Язычники при виде подобного прискорбного расклада от бессильной злобы и обуявшего их ужаса подняли на стенах громкий и отчаянный вой. На обрушившуюся землю начали устанавливать деревянный настил… На головы тевтонов сыпался град камней и копий, многие падали замертво, но работа продолжалась. Тем временем балты, впрягшись в осадную башню, понемногу стали подавать ее вперед, на верхней площадке башни уже вовсю усердствовали арбалетчики, осыпая стрелами язычников, бросавших со стены камни и метавших копья в тех, кто трудился под стенами, укладывая настил. К утру, когда окончательно рассвело, башню удалось подвести к крепостной стене, да так ловко, что она встала почти впритык, зазор между стеной и башней составлял не более двух метров. Тут же, громыхая и лязгая железом, вверх полезла штурмовая группа тяжеловооруженных рыцарей, ну, а мы с Генрихом следом за ними, не мог мой учитель пропустить столь ответственного момента…

Я мог бы задаться вопросом, чего ради Генрих потащил меня на башню, но, принимая во внимание его недавний завет, чтобы быть в гуще событий, мотив его якобы безрассудного поведения становится понятным. Карабкаясь по крутой, едва ли не вертикальной лестнице, выбрав минуту передышки, я спросил, не страшно ли ему без кольчуги, без оружия очертя голову лезть в самое пекло?

– Вот мое оружие, Конрад! – воскликнул Генрих, сверкнув очами и взметнув кверху деревянный крест, который держал в руке. Это едва не стоило ему падения, но он чудом удержался, тут и я, как мог, попридержал его, после чего он горячо продолжил. – И еще – Библия! А насчет страха, могу тебе сказать, что не боятся одни лишь дураки, и мы с тобой на них, к счастью, не похожи. И всем, кто впереди, уверен, во сто крат жутче приходится, чем нам! Однако, если они и страшатся, то виду не показывают, и с Божьей помощью прорубают дорогу к победе!

Что верно, то верно – идущим впереди всяко пострашнее, чем плетущимся в хвосте, но поджилки у меня все равно тряслись от страха, только я об этом, конечно, помалкивал, старался вида не подавать, что дрейфлю, беря пример с Генриха, лез себе наверх и старался помогать Генриху, благо, у меня были свободны обе руки.

Сейчас силюсь припомнить другие подробности подъема и не могу, под впечатлением исторического момента, энтузиазма воинов, физического и духовного напряжения, меня будто поглотила всеобщая эйфория, я ощущал себя частью этого несметного войска. И все! Меня – Конрада, будто бы не было вообще.

…И вот до нас донеслись отрывистые звуки рыцарского рога – это был сигнал к штурму, который по заранее оговоренному плану должен был начаться одновременно с разных точек, чтобы ошеломить язычников и распылить их силы. Рог еще не успел протрубить до конца боевую мелодию, когда где-то вверху вдруг раздался адский грохот, словно над нами разверзлись небеса, башня покачнулась, у меня от неожиданности перехватило дыхание, я весь обмер, судорожно вцепившись в перила и мгновенно вышел из ступора.

– Штурмовой трап опустили, – со знанием дела быстро пояснил Генрих, увлекая рукой меня наверх.

Потом сверху донесся истошный боевой клич, дружно подхваченный добрым десятком луженых глоток, суматошный и громкий топот ног, звон стали, крики, вопли, стоны – все слилось в единый звук шум жаркого боя, тут уж вся башня заходила ходуном.

– Рыцари уже на стене, бьются с проклятыми язычниками, – опять разъяснил Генрих, – поспешим и мы туда, мой мальчик.

Через пару минут, пробежав по шаткому штурмовому трапу, мы оказались на крепостной стене, заваленной трупами, валяющимися в лужах крови, в основном – убитыми защитниками замка, легковооруженными воинами с деревянными щитами без кольчуг, порой и без шлемов. Помню, как изумился тому, насколько быстро крестоносцы одолели язычников и взяли приступом стену, все случилось исключительно быстро, в мгновение ока. А чему было удивляться? Ведь немцы были настоящими профи, это было их ремеслом. Тем временем рыцари штурмовали две башни, расположенные по соседству, во всю глотку славя Иисуса Христа, в ответ с башен раздавались рыданья и стоны эстов… Отовсюду доносились победные крики крестоносцев – предвестники победы, бой неотвратимо двигался к финальной развязке.

Хоть непосредственно возле нас и не было врага, но находиться на открытой стене все равно было опасно – стрелы и копья, будто рой фантастических насекомых наперегонки летали вокруг нас с омерзительным свистом, леденящим душу. На правой от нас башне уже взвился стяг меченосцев, а все ее защитники были либо перебиты рыцарями, либо сброшены вниз, но левая не сдавалась, продолжая отчаянно сопротивляться, – оттуда эсты стреляли из луков, метали копья и камни… И тут я увидел, как один из язычников – воин без шлема с косматыми рыжими волосами, без устали мечущий копья то в рыцарей, пытавшихся прорваться наверх, то в арбалетчиков, засевших на верхней площадке осадной башни и стрелявших по эстам, вдруг начал шарить глазами по сторонам в поисках очередной жертвы и внезапно уставился на меня, увидев как мы с Генрихом отираем крепостную стену… Ясное дело, моя черная сутана ему не понравилась… Увидев, как я перепугался, даже присел от страха, что было абсолютно бесполезно, рыжий осклабился в довольной улыбке, играючи перекинул с руки на руку копье и с силой метнул… Я был уверен – в меня… От ужаса я закрыл глаза, а открыв, увидел пронзенного насквозь Генриха – острие окровавленного копья вышло из его спины наружу… Генрих захрипел и начал оседать, выпустив из рук крест, который с легким стуком ударился о настил, я подхватил оседающее тело учителя… Все произошло молниеносно, можно сказать в доли секунды, что не укладывалось в голове, во что не хотелось верить… С башни раздался дьявольский хохот убийцы, скачущего в пароксизме восторга, с ненавистью взглянув в его сторону, я увидел, как пронизанный сразу тремя болтами, снайперски пущенными арбалетчиками, он кувырнулся через башенные зубья и прямиком загремел в преисподнюю.

На губах Генриха выступила кровавая пена, тело забилось в предсмертных конвульсиях… Я понял, что это – конец… Его голубые глаза умоляюще смотрели на меня, а губы едва шевелились, силясь что-то произнести… склонившись над его лицом, я прильнул ухом к окровавленным губам.

– Я знаю, кто ты есть на самом деле, Конрад, – послышался едва различимый хрипящий шепот, Генрих судорожно глотнул воздуха и с огромным усилием продолжил, – желаю тебе, мой мальчик, вернуться домой… целым и невредимым… да благословит тебя Господь, да ниспошлет он тебе свою благодать…

Больше он ничего не сказал, умолкнув навсегда. Я был потрясен. Генрих пожелал мне вернуться домой в мое время, чего я так жаждал все полтора года, находясь здесь… Как? Как он обо всем догадался?.. Этого мне уже никогда не узнать. Я закрыл ему глаза и долго, очень долго сидел подле него, обхватив руками голову бедного Генриха, качаясь из стороны в сторону, словно баюкая младенца. Заметив, что его левая рука крепко сжата в кулак, я бережно разжал холодеющие пальцы и увидел на его ладони… свою зажигалку.

Не знаю, сколько я просидел возле учителя, только бой давно переместился на кривые и узкие улочки городища, собственно, даже не бой, а форменное избиение жителей Монэ – разве крестоносцы способны были простить возмутительный факт упорного сопротивления?.. Никого не пощадили тевтоны – ни детей, ни женщин, ни стариков – всех убили, оставив в живых только одного эста, дали ему лошадь и велели скакать в замок Вальдэ, стоящий в центре Эзеля, самый большой на острове, чтобы рассказать во всех подробностях о произошедшем в замке Монэ.

Когда я спустился вниз, все небо было черным-черно от занявшихся кругом пожарищ – огнем и мечом крестоносцы прошлись по всему городищу, буквально стерев его с лица земли, оставив одно пепелище. Повсюду валялись трупы, алела кровь, снег от пожаров местами стаял, обнажив каменистую почву, кое-где превратился в кровавую кашу, отовсюду несло гарью и смертью… Хотелось поскорее выбраться из разоренного замка в открытое поле, вздохнуть полной грудью чистого воздуха и забыться хоть на какое-то время…

И тут я увидел бегущую молодую женщину с безумными глазами, растрепанную, перепачканную сажей и кровью, в блузке и в клочья разодранной юбке, в прорехах которой белели полные ноги, она держала за руки двух жалобно скуливших детишек, босых и полураздетых. Увидав мою рясу, она с ужасом замерла, но, поняв, что я безоружен и ничем не угрожаю, подхватила на руки малышей и бросилась бежать дальше, только и сверкнули в луче солнца серебряные браслеты на руках и инкрустированное янтарем ожерелье. Тут из-за угла осадной башни вывернул патруль крещеных балтов, этих средневековых «шуцманов», верных псов тевтонов, с обнаженными мечами и палицами, обагренными кровью. Топоча и гогоча – вот сейчас будет потеха, они быстро настигли своих жертв, глумясь повалили наземь, сорвали с женщины ожерелье и браслеты, да она и сама готова была все отдать, только бы детей оставили в живых… Напрасно молила о пощаде, валяясь в ногах перед карателями и проливая горючие слезы… Детей на глазах матери забили палицами, а ее изрубили мечами.

Я стоял поодаль, с ужасом наблюдая за кровавой расправой, не в силах помочь, не в силах отвести глаза, не в силах двинуться с места. Помимо воли воображение дорисовало их современный бандитский облик, и я представил вместо средневековых палачей полицаев из «шуцманшафта», одетых в штатское, с тяжелыми карабинами в руках, на левом рукаве которых белела повязка со свастикой в лавровом венке с девизом – Treu. Tapfer. Gehorsam. (Надеюсь, не ошибся в немецком написании – «Верный. Храбрый. Послушный».) Так вот, оказывается, откуда веревочка вьется – из глубины веков, им что язычников, что иудеев убивать – все едино!

Обратив в пепел замок Монэ, христианское войско поспешило к замку Вальдэ. Как я уже раньше упоминал, он был самым большим и самым укрепленным городом среди других эзельских городов. Если бы состоялась осада замка, то под его стенами, без сомнения, сложили бы головы многие воины христианского войска, не говоря уже про язычников, их истребили бы всех до единого. К счастью, этого не произошло. Услышав леденящий душу рассказ о страшном избиении соплеменников, который поведал гонец, посланный Альбертом из замка Монэ, а также увидев, сколь огромное и непобедимое войско немцев собралось у стен замка, ужас охватил сердца вальдийцев, и они смиренно сдались на милость победителя. Старейшины, одетые в праздничные одежды, вышли из замка с дарами и мирными речами, истово упрашивая епископа Альберта совершить таинство крещения и обещали вечно платить дань немцам. Тут все христианское войско охватило ликование, и крестоносцы в религиозном экстазе дружно запели хвалу Господу Богу.

Конечно же, рижский епископ дал вальдийцам мир, но, как водится, в подобных случаях, взамен потребовал заложников – сыновей самых знатных людей. И после того, как дети были отданы, епископ Альберт лично омыл в источнике святого крещения местного владыку, седого согбенного старца, а вслед за ним и других знатных вальдийцев, после чего их повели в город, дабы проповедовать Христа и низвергнуть Тарапиту и прочих языческих богов.