Читать книгу "Спасти Цоя"

Зато мне повстречались два великолепных пеших рыцаря… Я как увидел их, прицепился к солидному горожанину с вопросами, и в выборе эксперта не ошибся, тот с готовностью растолковал мне, что один из них – светский рыцарь-пилигрим, недавно прибывший из Тевтонии для участия в войне с язычниками, чтобы таким образом замолить грешки, содеянные им на родной земле, второй – меченосец, как и положено, облаченный в белый плащ, на деле оказавшийся серым с грубо вытканным на левой стороне красным крестом – символом католической церкви, а под ним красным мечом – знаком защиты христианской веры. Оба рыцаря, разумеется, были при оружии, но без доспехов, в кожаных камзолах с овальными отметинами на них от снятых кольчуг, оба с непокрытыми головами. Их железные шлемы держали в руках молодые, если не сказать юные – почти мои ровесники – оруженосцы, сосредоточено и молча следовавшие за своими господами. Рыцари вели оживленную беседу о новостях славного немецкого города Любека, откуда оба были родом. Меченосец, который, сто лет – никак не меньше – не бывал на родине, с жаром расспрашивал, а второй ему подробно ответствовал. Они поминутно останавливались, то один, то другой восклицал: «Спаси, Господь, и помилуй наши души!» или «Да не накажет Господь меня за гордыню!» или еще «Клянусь святым Георгием!» Потом, как я понял, у них возникло желание заглянуть в харчевню, чтобы пропустить стаканчик-другой вина. Я навострил уши, вознамерившись отправиться туда же, ведь пустой живот давно напоминал о себе. Харчевня находилась тут же на рыночной площади у внушительных размеров контрольных весов и позорного столба с клеткой для городских дебоширов и пьяниц… Срамной столб для публичных наказаний нарушителей принятого уклада жизни города пустовал, а вот в железной клетке на потеху горожанам закиданный отбросами и объедками валялся бедолага-пропойца, еще не протрезвевший после ночного пьяного дебоша…

Рыцари подошли к двери харчевни – двухэтажному деревянному дому с вырезанным из жести кабаном, торчащим на крыше на высоком шесте, над сей незатейливой вывеской вился сизый дымок от горящего очага, и тут внезапно передумали – то ли наличности пожалели, то ли жалкий вид пропойцы заставил вспомнить одну из божьих заповедей насчет пагубности пьянства, то ли еще что-то, только они развернулись и бодро зашагали в сторону орденского замка.

Дразнящий запах жареного мяса, доносившийся из настежь открытых дверей харчевни – заведение, видимо, находилось в режиме утреннего проветривания – заставил меня сконцентрировать мысль на том, как бы поскорее перехватить чего-нибудь съестного – мне давно пора было заморить червячка, хотя по правде я мог бы съесть и слона. Если не поем тотчас – с голоду рухну. Но чем расплачиваться? Да хоть чудно́й для неотесанных средневековых людей зажигалкой, решил я, и решительно направился в кабак, не опасаясь прослыть чародеем или колдуном.

Вошел в сырое полутемное помещение, насквозь пропитавшееся запахами беспрерывно приготовляемых харчей. Ступив на хрусткую солому, обильно устилавшую деревянный пол, увидел очаг с жарким огнем – там на вертеле аппетитно шкворчала приличная тушка порося, видать, фирменное блюдо этого заведения. Свет едва проникал сквозь затянутые пузырем узкие оконца, свечи не были запалены, видимо, хозяин берег их для вечера. В харчевне не было никого, кроме пары служек, суетившихся у огня – один медленно поворачивал вертел за кривую рукоять, а другой поливал поросенка водой из кувшина, чтобы сделать мясо сочней.

Рядом со входом к услугам гостей стояли деревянные лавки и широкий дубовый стол, как я понял, предназначенные для простолюдинов, а в глубине помещения устроены отдельные кабинки на четырех человек с дощатыми перегородками, там стояли небольшие столы и вместо лавок неуклюжие деревянные кресла с подлокотниками – не иначе, как для важных персон. Неизвестно откуда ко мне тут же выпорхнул доброжелательный тучный хозяин в грязном кафтане, весь лоснящийся от жира – настоящая пивная бочка. При этом он оказался на удивление проворен. Отвесив мне поклон, он любезно поинтересовался, чего желает моя милость?.. Хочу ли я откушать мяса?.. рыбы?.. или свежих овощей с зеленью?.. В большом ассортименте – пиво и вино, а на любителя – превосходная медовуха из Торейды… Мой вид, кстати говоря, его ничуть не изумил, понятное дело, на своем веку и в своем заведении он чего только не повидал.

От алкогольных напитков, разумеется, я сразу отказался – мне только не хватало сразу захмелеть на голодный желудок, я попросил… морса, на что хозяин, кивнул, сказав, что имеется отменный клюквенный морс – все у него было отменное и превосходное, просто райское место, а вот насчет выбора еды – тут вышел настоящий цирк. Не знаю даже, какой черт меня дернул за язык, но я ни с того ни с сего решил слегка поумничать и вежливо так справился, имеется ли у них в меню заморское блюдо под названием «пицца».

– Пицца? – опешил хозяин. – А что это такое?

– Ну, это… скажем так, древнейшая сицилийская еда, – как можно более доходчиво пояснил я, – чего попало надо накрошить на лист теста и бросить на раскаленную сковороду – это и есть пицца, блюдо – просто пальчики оближешь.

Сказал так, а про себя подумал – как же тут приготовить пиццу, если европейцы в глаза еще не видали ни одного помидора? А без томатной приправы – какая ж это пицца! Хорошо еще, что сыр есть… Я, конечно, огорчился по этому поводу, но виду не подал.

Хозяин тем временем, переминаясь с ноги на ногу и смущенно улыбаясь, повторил вслух незатейливый рецепт с некоторым сомнением в голосе:

– Чего попало говоришь?.. Накрошить на лист теста… И на сковороду?

– Да, на раскаленную сковородку с растопленным коровьим маслом или свиным жиром, можно употребить и обычное сало, но лучше всего, конечно, будет, если пустить в дело оливковое масло – и не жалеть его, тогда вкус получится более утонченный. Жители солнечного королевства Сицилия именно так и поступают, – уверенно закончил я.

– Оливковое масло? – удивился хозяин. – Да где ж его взять?

Толстяк потупил взор, потом снова поднял глаза, окинув меня быстрым оценивающим взглядом, и с уважением произнес:

– Благородный юноша, ты я вижу, хоть и молод еще, но много чего повидал на своем веку, прямо не по годам, где же ты путешествовал, какие страны заморские повидал?

– Где был, там меня уж давно нет, – высокопарно изрек я и продолжил в том же духе, – да, немногим из тех, кто теперь объявился в Риге, привелось столько увидеть, как мне, – тут я, пожалуй, не преувеличивал, если вспомнить все мои мытарства по лабиринтам времени и, сделав многозначительную паузу, ничуть не тушуясь, начал с жаром фантазировать, начисто забыв о зверском голоде. Вышел столь эффектный экспромт, даже сам удивился собственной прыти. – Сейчас вот явился сюда из земель эстов, а до того был в обширных русских краях, а еще раньше – там, где северные эсты и близкий к ним народ – они называются карелами – обитают в болотных топях и глухих лесах. Видел я и другой народ – окраинный – совсем уж это чудные люди, если сравнивать с нами, они там живут по-другому, обитают на самом краю света и очень счастливы, я рядом с ними целый год прожил… – я ненадолго задумался, глянул зачем-то на черный прокопченный потолок, словно наверху находился источник неисчерпаемого вдохновения, глубоко вздохнув, решил, что про лопарей да нанайцев или любой другой северный народ, известный мне, врать будет скучно, тогда о чем, вернее сказать, – о ком вести речь дальше?.. И тут я вспомнил одну давнишнюю редакционную дискуссию, участником которой был и я, тогда, помнится, разгорелся нешуточный спор насчет загадочной Гипербореи… Да, черт его дери, конечно же, Гиперборея – вот то, что мне нужно! И я с упоением стал развивать эту тему, не заботясь о том, что передо мной не аудитория образованных журналистов, а всего-навсего средневековый безграмотный трактирщик со своими обалдевшими помощниками, забывшими про поросенка и внимающими мне, открыв рты (откровенно говоря, я вел свою речь больше для себя, думаю, таким образом хоть ненадолго вернуться в свое время, в свой родной город и в свою среду). Со знанием дела закончил: – …их кличут гиперборейцами. Так сей народ прозвали еще древние греки.

Думаю, здесь можно сделать паузу, пока толстяк переваривал мою сногсшибательную информацию про гиперборейцев, самое время рассказать, чего ради тогда в редакции зашел разговор про Гиперборею. Странно, но началось все с рока, да, говорили мы тогда про рок-музыку, как и всегда, и если конкретно – про электронный стиль трип-хоп и родоначальников стиля британскую группу Portishead, в фирменной футболке которой в то время щеголял Долгов, что, впрочем, неудивительно, поскольку она была его любимой группой. Помню эту роскошную футболку – хоть и строгая, но очень красивая – темно-синяя, с логотипом группы на груди, тисненным белой краской, ни на ком другом такой не видел, впрочем, не буду отвлекаться… Так вот, мы тогда в частности говорили и о том, отчего в русской рок-музыке практически не нашел отражение этот модный электронный стиль, хоть одиночные попытки и были… До глубинных причин мы тогда все ж таки не докопались, но отлично помню, что в качестве характерного, то есть по сути неудачного примера, Александр Владимирович неожиданно припомнил тринадцатый альбом группы «Аквариум» – «Гиперборея», в процессе записи которого неожиданно выяснилось, что смешать симфоническую оркестровку написанных песен с ритмами трип-хопа, как планировалось на начальном этапе, не представилось возможным, хотя творческий замысел, повторяю, был… ГИПЕРБОРЕЯ – уже не альбом легендарной русской рок-группы, а загадочная легендарная северная страна как раз и стала поворотной точкой нашего разговора, поскольку я внезапно переключил беседу с чисто музыкальной тематики на эзотерическую, спросив о том, а где, собственно говоря, в действительности могла находиться сгинувшая Гиперборея, которую уже столько веков ищут по всему миру разного рода исследователи и толкователи и никак не могут найти, никак не разгадают эту загадку?

И вот тогда-то Долгов сообщил нам на полном серьезе, что доподлинно знает, где она располагалась. Однозначно – за Полярным кругом, и сказал, что следы древней цивилизации надо искать не где-нибудь, а только на Кольском полуострове. И даже – к немалому изумлению всех присутствовавших – назвал еще более точное место, звучное название которой не позабудешь, раз услышав – Гремиха, одним словом, то место, где ему в молодые годы довелось служить на советских подводных атомоходах… А потом пояснил, что как-то раз между выходами в море пошел на охоту в тундру, из-за густого тумана заблудился, думал уж все – конец пришел, но повезло – неожиданно вышел к стойбищу лопарей – местного кочевого народа – и там в чуме, он у лопарей вежей зовется, за кружкой горячительного напитка и услышал от тамошних аборигенов старинное народное предание, которое повествовало о сгинувшей в морских пучинах далекой северной земле и о том, как немногим из проживавших там людей, посчастливилось спастись, и они стали праотцами местного народа. В качестве неоспоримого доказательства той встречи Александр Владимирович показал нам занятный амулет из камня – по виду как бы петроглиф, только крошечный – с изображением солнца в виде точки внутри двух кругов, выменянный им у лопарей за лодочное «шило», для непосвященных, спирт. И, скажите мне на милость, кто как не гиперборейцы – эти истинные солнцепоклонники – могли иметь подобные амулеты?..

…Ошарашенный хозяин харчевни тем временем понемногу приходил в себя.

– Как ты сказал? – спросил он, округляя глаза. – Гиперборейцы?

– Ну, да, – ответил я, – гиперборейцы, а что тут особенного?

– Никогда не слыхал про такой народ.

– Ты, по-видимому, сочинения древнеримских ученых мужей никогда не держал в руках… Читал, может, Плиния Старшего, его «Естественные истории»? Слыхал про такого? – Чего это на меня нашло, будто я дело имею с ученым где-нибудь на кафедре универа? До сих пор понять не могу, распалился, разогрелся в своих рассуждениях, не соображал, что ли, где я нахожусь, стал выпендриваться не по делу и без удержу… Призна́юсь, занесло!

– Нет… Я ведь грамоте не обучен, – сокрушенно пробормотал хозяин и пристыженно заморгал одним глазом, совершенно стушевавшись под моим напором, по-моему, у него начинался нервный тик.

– Как это печально, – с заумным видом произнес я, – как это печально – в наше время не читать Плиния Старшего… а если б прочел, то знал бы, где находится страна, что зовется Гипербореей – там создан настоящий рай на земле для свободных людей, нет ни бедных, ни богатых, всего в изобилии и всем хватает. А по месту – что б ты знал – это далеко на севере, там, где солнце, встав единожды, полгода по небу ходит, никуда не скрываясь.

После столь внушительного спича единственное, что оставалось хозяину – без лишних слов почтительно взять меня под руки и посадить за стол, предназначенный для особо важных персон, накормить до отвала, не потребовав платы. Весьма впечатленный моим рассказом толстяк ни на шаг от меня не отходил, предупредительно подливая в глиняную кружку морса и подгоняя служек, чтоб не задерживались с основным блюдом, то есть поросенком, а заодно продолжал забрасывать меня вопросами, но первое, что спросил, как меня зовут.

– Называй меня Конрадом, – особо не мудрствуя, тотчас ответил я. Это имя, как, наверное, помните, совсем недавно – подумаешь какие-то семь с половиной столетий тому назад! – у меня было на слуху, потому им и представился. А хозяина величали Альфредом. Альфред из Бремена.

– Сколько ж ты был в пути, Конрад?

– От Риги до Ревеля, как ты знаешь, добираться по крайней мере девять дней, – ответствовал я, – а от Ревеля до главного города Гипербореи – он так, кстати, и зовется – не меньше трех месяцев пути, а то и больше, если погода позволяет, и то имей в виду – можно идти только летом, весной и осенью из-за распутицы туда не добраться, а зимой можно сгинуть из-за сильных морозов и непрестанно дующих ветров, разве что можно проехать только на собаках.

– На собаках? – выпучил глаза Альфред.

– Да, на собаках – в собачьих упряжках, там собак запрягают как лошадей по десятку на сани, только сани поменьше будут – на одного или двух ездоков, ну, или грузы с харчем перевезти надо, больше собакам не утащить. – Врать было легко, да и складно все получалось, поскольку в детстве зачитывался книгами Джека Лондона про золотоискателей с берегов Клондайка. Но дело не обошлось одной лишь прозой именитого американского романиста, в ход пошли и заполярные байки, услышанные в редакции от Долгова. Тщательно прожевывая постный кусок поросятины, я продолжил. – Кстати, меж собой гиперборейцы называют свою землю «краем летающих собак».

– Это почему же? – Альфред снова с изумлением вскинул вверх мохнатые брови и выпучил глаза.

– Потому что в Гиперборее в зимнее время дуют такие ветра, что летают собаки в упряжках, а порой и люди, – я помнил еще и не такие байки Долгова, но, пожалуй, для первого раза хватит и этого. Однако Альфред все никак не мог угомониться, уж больно я распалил его воображение, ему оказалось недостаточно, и он опять спросил меня, услужливо смахивая со стола крошки несвежим полотенцем:

– Дорога длинная и такая опасная – дикие звери и лютые разбойники, наверное, на пути не раз встречались, как же ты, Конрад, не убоялся идти в одиночку?

Я немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом убежденно сказал:

– Верую я, что меня сам Господь Бог бережет, поскольку я чистый сирота и творю богоугодное дело, прославляя Всевышнего на своем пути… по-другому и быть не могло… Слава Иисусу Христу, Господу нашему! – и я трижды осенил себя крестным знамением, как и положено для католиков слева направо.

– Во веки веков! – отозвался хозяин харчевни и тоже перекрестился.

Пикантность ситуации, думаю, очевидна и вам понятна – по всему выходило, что я никто иной, как безбожник, примазывающийся к тем, с кем выгодно. Ну, какой я к черту католик, я ведь даже не православный, поскольку рожден в атеистической стране и родители мои тоже были убежденными атеистами. Что касается меня, то я с детства – видимо, здесь виной случившаяся со мной трагическая история сироты, – занимаю промежуточное положение между верующими и неверующими, проще говоря, я – обыкновенный агностик, но об этом тогда ни гу-гу, а то, сами понимаете, не сдобровать бы мне в средневековой и католической Риге.

По завершении трапезы, к немалому своему удивлению, я получил предложение о найме на работу. Если вы подумали, что Альфред хотел дать мне престижное место шеф-повара или простого официанта, по-местному – подавальщика, уже не говоря о второстепенной роли мойщика посуды или уборщика заведения, то вы глубоко ошиблись. Копайте глубже – главбуха! Это я так обозначил должность для собственной значимости. Понятно, что Альфред подобного слова не знал, судя по его сбивчивым пояснениям ему нужен был бухгалтер. Возможно вы в курсе, что в те времена грамоте и счету обучались только священнослужители, даже знатные люди вместо подписи на документах вынуждены были ставить крест, если не обладали собственной печатью, что ж говорить о простолюдинах, сплошь безграмотных. Альфред был из числа последних, хоть и хваткий мужик, а умел считать лишь на пальцах рук. Не представляю даже, как в его заведении сходился дебет с кредитом? Добавлю, что по всей Европе употребляли исключительно римские цифры – арабских еще не знали, что сильно затрудняло процесс всевозможных вычислений. Нуля тоже не было, а каждая римская цифра имела только одно значение. Поэтому расчеты были сопряжены с немалыми трудностями, особенно над большими числами. Что до элементарных действий – сложения там или вычитания – тут более-менее понятно, а вот как они умудрялись делить и умножать – ума не приложу… Словом, Альфред решил доверить мне, как человеку образованному, ведение всей своей доморощенной бухгалтерии. Кроме того, Альфред, как истинный предприниматель, заинтересованный в том, чтобы о его заведении в народе шла добрая молва, и харчевня ломилась от посетителей, быстренько предложил мне по совместительству выступить в роли… не поверите! – шпильмана, предполагая устраивать ангажемент по субботним и воскресным дням. Слово «шпильман», созвучное с фамилией Шульца, для меня оказалось непонятным, поначалу я перепутал его с другим, схожим по смыслу, английским «менестрель», так называли средневековых певцов-поэтов и ужаснулся… До чего же я докатился?!

– Шпильмана?.. – быстро переспросил я, широко округлив глаза, – мне еще в раннем детстве слон на ухо наступил, – сказал я и подумал, что слишком образно выразился, вряд ли Альфред меня поймет, но переживал зря.

– Что ты, Конрад! – в свою очередь рассмеялся Альфред. – Петь совсем не надо, достаточно твоих великолепных рассказов о путешествиях в дальние страны. Помяни мое слово – о тебе заговорит вся Рига. И давай-ка устроим представление в ближайшую субботу!

Что ж, роль чтеца-декламатора или затейливого рассказчика, называйте как хотите, мне подходила как нельзя лучше – я всегда был мастак помолоть языком… И предложение насчет шпильмана, по совести говоря, мне, как истинно творческому человеку, куда больше пришлось по душе, нежели счетоводческое, но выбирать не приходилось, благо, что подфартило вообще, тем более, что Альфред за мою будущую работу обязался кормить и поить до отвала, а также предоставить крышу над головой, что разом решало все мои жизненные проблемы. Что тут еще скажешь? – от добра добра не ищут, я не стал долго раздумывать, и мы ударили по рукам.

– А что за день недели сегодня? – осведомился я.

– С утра была пятница.

– Значит, ПЯТ-НИ-ЦА… – медленно повторил я, тем временем прикидывая в уме, что следует предпринять в первую очередь, вскочив с кресла я громко выпалил, чем напугал бедного хозяина. – Время не ждет! Надо поскорее приниматься за работу! – разумно рассудив, что сначала устрою «развлекалово» для горожан, а уж за скучную бухгалтерию с гроссбухами всегда успею взяться.

– За какую такую работу? – не понял хозяин харчевни.

Я как мог пояснил, что перво-наперво надо провести шумную рекламную кампанию предстоящей акции, чтобы поставить на уши всю городскую общественность, если уж браться за дело, то со всей серьезностью. Но Альфред никак не мог взять в толк, к чему городить огород, и зачем нужна какая-то туманная ко́мпания, состоящая из непонятно каких лиц, когда мы вдвоем и так обо всем столковались… Как вы догадываетесь, объясняться мне приходилось на смеси немецкого с вкраплениями русских слов, отчего и происходили подобные непонимания. Осознавая, что бессмысленно пытаться объяснять разницу в значении омонимов, плюнул и призвал Альфреда просто довериться мне. Потом потребовал предоставить мне кой-какой столярный инструмент, несколько длинных палок или жердей: по ходу дела родилась одна шальная идейка – все это он мне тут же незамедлительно выдал, впридачу достал из сундука приличный кусок белого льняного полотна, ножницы, стальную иглу да нитки… Все тут же пошло в работу. Надо заметить, что с малых лет я неплохо обучен столярному делу – заслуга школьного трудовика, у которого я ходил в фаворитах, не раз он ставил меня в пример за отличные вещицы, к примеру, за образцово сработанный табурет, на котором и толстяку присесть не страшно – у одноклассников-то и под ними разваливались. Для меня что-то смастерить из дерева – не плевое дело, а удовольствие, был бы под рукой подходящий материал… Из жердей я споро сварганил укороченные ходули со ступенями для ног, чтобы удобно привязывать их к голени – стоя на них я оказывался высотой около двух метров – в самый раз, чтобы разительно выделяться в толпе горожан. Для более устойчивого положения, чтобы не терять равновесия, изготовил крепкий посох. Белое полотно пошло на раскройку длинных клешеных штанов, по-быстрому сметал их на живую нитку. Не хватало лишь грима, пришлось у «фрау» – законной супруги Альфреда – позаимствовать самопальной «помады» из свеклы на сале, которой я ярко нарумянил щеки.

Солнце за крепостной стеной уже клонилось к закату, но было еще светло, когда я появился на рыночной площади в всамделишном облачении циркового клоуна, громко зазывая прохожих на завтрашнее мероприятие. Пожалуй, не хватало шутовского колпака, но, по-моему, вместо него отлично сгодилась бейсболка, одетая задом наперед. Да, чего только не сотворишь на сытый желудок?! У зевак разного сорта мое появление вызвало ажиотаж. Правда, «рекламной акции» здорово мешали приблудные собаки, звонко облаивая меня, кидаясь со всех сторон и пытаясь ухватить за штанины, но я их быстро образумил, вмазав ходулей по наглой морде одной из шавок, и та с визгом отлетела в сторону, тотчас отстали и другие, исчезнув куда-то всем скопом. Своим диковинным выходом я убил двух зайцев – отрекламировал предполагаемый перфоманс в харчевне, а также закорешился с городскими сорванцами, уж они-то точно пребывали в полном восторге от моего ходульного шествия, а когда я им пообещал подарить пару ходуль на всю их гоп-компанию, то уж и подавно завоевал их расположение. Взрослые рижане с любопытством рассматривали мою странную фигуру, дивясь долговязым ногам, не ведая об устройстве механизма, скрытого от глаз под клешами. Постепенно догадываясь, иные смогли оценить по достоинству одну важную функцию – любая грязь ходулям нипочем, перефразируя крылатое выражение применительно к танку – ходули грязи не боятся. Ведь все, кто в Риге был позажиточней и берег кожаную обувь, пользовались допотопными деревянными опорками на толстой подошве с веревочными ремешками, одеваемыми прямо на обувку, – я обратил на них внимание сразу, как появился в городе. Чудные башмаки, правда, мало чем помогали и даже имели обыкновение соскакивать с ног в самый неподходящий момент, когда их владельцы перемахивали через многочисленные лужи. А уж о ходулях рижане и слыхом не слыхивали… до моего променада.

Завернул я в тот вечер и на Русскую улицу, только златокудрой девушки не увидел: окно на втором этаже было плотно затворено, как и другие. Над закрытой входной дверью был приколочен деревянный щит с красным медведем, стоящим в полный рост и державшим в лапах бочонок меда – эмблема торгового дома русского купца. Причем и на прочих домах располагались знаки, указывающие на занятие владельца, номеров на домах, сами понимаете, не было – их время пока что не пришло, как и время фамилий… Но зачатки фамилий-прозвищ уже водились, не удивлюсь, если кудлатого купца величали «красным медведем» или «медведем с Русской улицы».

Вот еще, как я убедился в первый же день, Рига начала XIII века оказалась совсем небольшим городком с крепостной стеной, протянувшейся не больше чем на два или два с половиной километра, а население, думаю, составляло не больше тысячи человек, словом, это был даже не город в современном понимании, а поселок.

Скажу без ложной скромности, что моя подготовительная работа не пропала втуне – вечером следующего дня в харчевне яблоку не было где упасть, народ толпился у входа, предприимчивый хозяин с помощниками успели соорудить временные столы и лавки из досок и чурбаков, расставив их на улице у растворенной двери. Вино, пиво и медовуха лились рекой, служки с ног сбились, таская подносы с едой и напитками. Альфред был на седьмом небе, что не прогадал со мной, что же касаемо меня, то я не ударил в грязь лицом, хоть слегка и волновался. Понятно, что никакой эстрады в харчевне не было, однако место для выступления я выбрал правильное – сбоку от меня ярко горел очаг, огонь освещал меня причудливыми всполохами, отражаясь на стенах и потолке длинными тенями, создавая экзотическую атмосферу. Правда поначалу слишком жарило бок, пришлось немного отступить от очага, в остальном все сложилось прекрасно.

Все зрители, включая важных персон, внимали мне буквально с открытыми ртами, так же, как и Альфред накануне. Начал я дебют со доверительных слов: «Я ХОЧУ ВАМ РАССКАЗАТЬ…» Этим немудреным вступлением я разбивал все последующие части монолога… Не скрою, к представлению я подготовился основательно, тщательно продумав, как и о чем конкретно поведу речь. Разумеется, главную часть повествования отдал рассказу о далекой и загадочной Гиперборее. Дойдя до подробного описания красот северной природы, включая неповторимое полярное сияние, я обнаружил, что публика поголовно остолбенела, включая и Альфреда, которому о северном сиянии я не упоминал. Как потом выяснилось, народ расценил это природное явление не иначе как печать божьей благодати далекого края. Не знаю, как вышло – я заранее не планировал, но неожиданно для себя завершил вечер на поэтической ноте, шестое чувство подсказало мне, что следует сделать… И ничтоже сумняшеся без лишних предисловий прочитал сочинение Генриха Гейне – стих, что учил по школьной программе в десятом классе «Петришуле» – его знаменитое романтическое стихотворение «Лорелея»:

 
Ich weiss nicht, was soll es bedeuten,
Dass ich so traurig bin,
Ein Märchen aus uralten Zeiten,
Das kommt mir nicht aus dem Sinn…[1]1
  Не знаю, о чем я тоскую.
  Покоя душе моей нет.
  Забыть ни на миг не могу я
  Преданье далеких лет.
  (Перевод С. Маршака)


[Закрыть]
 

Истинный гимн рейнской деве, что на вершине скалы расчесывает свои кудри, поет чарующие песни и завораживающим пением заманивает моряков на прибрежные скалы Рейна, губит их подобно сиренам из древнегреческой мифологии. Каюсь, взял грешок на душу, пришлось выдать поэтический шедевр Гейне за народную поэзию. А что еще я мог сделать? Как представить еще не родившегося немецкого поэта? Почему прочитал именно это стихотворение сказать не могу, возможно златокудрая девушка, увиденная поутру, не давала мне покоя, внешне ассоциируясь с образом Лорелеи, несущей бедствие несчастным морякам… Во всяком случае, с выражением продекламировав стихотворение я, вне всяких сомнений, добил аудиторию и стал подлинным героем не только нынешнего вечера, но и последующих недель… Я с удовлетворением наблюдал за зрителями, находившимися в экзальтированном шоке; несколько минут все сидели, не шелохнувшись, затаив дыхание, будто бы ожидая от меня еще каких-то слов, еще какого-то действа, но я ничего более не добавил к сказанному, а только с достоинством низко поклонился почтенной публике, и вот тогда-то аудитория взорвалась неистовыми хлопками, кое-кто из простолюдинов вскочил со своих мест, кто-то топал ногами, иные стучали ладонями и кружками об стол, в общем, народ безумствовал. Поразительно, тогда подумалось мне, эти неотесанные мужланы тоже умеют чувствовать, как нормальные люди, и я, похоже, сумел разбудить их эмоции, пронять до печенок. Вот так волею случая я и сделался артистом разговорного жанра.

Рекламу последующих выступлений я отдал на откуп городским пострелятам и правильно сделал, лучше них с порученным делом вряд ли кто мог справиться, само собой сорванцы остались не в накладе, получив от меня еще дополнительную пару ходулей, целыми днями дети носились по узким улочкам, возвещая тоненькими голосами о предстоящем шоу и, кстати, очень гордились важной миссией, возложенной на их плечи, тем более, что в благодарность от Альфреда им порой перепадали кое-какие гостинцы с «барского» стола – орехи в меду или даже черствая горбушка хлеба – полуголодные мальчишки радовались всякому подношению…

И все бы ничего, если б не одно «но»… Я, конечно, не про свое вожделенное возвращение говорю – понятно, время и возможность для него еще не пришли, до поры до времени решил отложить раздумья по сему поводу, с кондачка не подступиться к столь важному делу, его надо было выстрадать – всем нутром чуял – выстрадать и оплатить душевными муками… Толкую сейчас совсем о иной проблеме, наткнулся на нее сразу, ступив на скользкую стезю шоу-бизнеса. Это я горько иронизирую. Проблема довольно известная и распространенная в среде молодых рок-музыкантов, да и всех артистов, только-только начинающих выступать на публике и еще не научившихся управлять эмоциями и вовремя сжигать в топке творческого апогея шквал энергии, возвращающейся к музыканту из зрительного зала… Не знаю, верно ли выразился… Гулявший в крови адреналин не давал засыпать до самого утра, я ворочался с боку на бок, проклиная все на свете, включая жесткую постель. Не поверите, но постелью сложно было назвать обыкновенную деревянную скамью, стоявшую возле очага харчевни, прикрытую бушлатом, подушкой служила бейсболка. Рыдать хочется, как вспомню эту пародию на ложе для ночного отдыха. Скупердяй Альфред – ходячий пример средневекового немецкого стяжательства – не захотел раскошелиться даже на крошечную кушетку – или как она там у них называлась у европейцев в средние века – sofa, что ли?.. Не говоря уже про мягкую кровать, а заодно – вот прохиндей! – еще доверил мне охрану заведения в ночное время, чтобы я не слишком сладко спал по ночам, о чем, кстати, мы с ним совсем не договаривались. Обещал еще, что кой-когда мне перепадет звонкая монета, а в итоге получил один голый шиш с жесткой лавкой, ну, разве что еще заработал впридачу проклятую адреналиновую накачку. Так вот я про адреналин, про него родимого, меньше бы мне надо растекаться мыслью по древу в своем покаянии, а быстрее переходить к делу. Тогда я не придумал ничего умнее, чем расслабляться при помощи алкоголя, выпивка-то была дармовая – по известной туристической схеме «все включено» – она у меня под боком в подвале в бочках стояла – пей не хочу, залейся по самую макушку, только надо вниз со свечой по лестнице спуститься, да мне и свеча не нужна была – имелась верная зажигалка… Вобщем, надо со стыдом признать, что пристрастился я к алкоголю, сначала по выходным после выступлений, когда не мог отключиться, а потом и по будням, сидя за проклятым гроссбухом с удовольствием потягивал из кружки хмельное пивко. Тут я, конечно, ничего нового не открыл, происходило как у прочих выпивох, благо, что начал с пива, не с чего-то покрепче, но по утрам уже гудела голова и хотелось опохмелиться – верный признак того, что попался в проклятую сеть. Честно говоря, трясина пьянства затягивала, чувствовал, что теряю себя. Безвозвратно… Как и возможность вернуться домой. Что делать? Не знал…