Читать книгу "Спасти Цоя"

Если вы вдруг подумали, что я предстал пред очами его преосвященства епископа Модены в прежнем прикиде, то ошибаетесь, я давно сменил имидж, надев черную сутану, выглядя едва ли не заправским средневековым монахом… С виду, конечно, но отнюдь не по духу, да-да, пришлось лицедействовать, прикинуться тем, кем я не был на самом деле. А как иначе? Ведь я так мечтал вернуться домой, и только эта цель управляла моими действиями.

Теперь несколько слов по поводу моей вымышленной истории, моей легенды, косвенно перекликающейся с вышеописанной историей о виронских мальчиках. Вернусь немного назад и расскажу все по порядку. Само собой, что после знакомства с Генрихом мне был задан вопрос – откуда я взялся, кто я, собственно говоря, такой? Врасплох меня не застали, я загодя пораскинул мозгами, продумав всю «телегу» в деталях – и, смею вас заверить, сочинил довольно правдоподобную историю. Благо, в те темные времена люди были чересчур доверчивыми – услышанное принимали за чистую монету, не требуя никаких доказательств, предъявления верительных грамот и тому подобного, прямо как дети малые, ей богу. И я без зазрения совести прикинулся онемеченным вендом.

Здесь, пожалуй, надо сделать паузу, чтобы пояснить кто такие ливонские венды. Не в первый раз выносите вы мои исторические отступления, что поделать, уж такой я дотошный историк, уж потерпите еще. Их, ливонских вендов, считают курземскими ливами, это народ, когда-то обитавший в Северной Курземе – на северо-западе современной Латвии, в низовьях реки Вента, от нее и пошло их прозванье. В XI веке воинственные курши прогнали их из родного края, непродолжительное время венды обитали на берегах Ридзене, там, где сегодня находится исторический центр Риги, но и здесь курши не дали им покоя – жгли дома, насиловали, убивали. В то жестокое для вендов время они были доподлинно бедны и жалки… Для выживания и сохранения племенного рода им пришлось податься дальше на северо-восток к берегам Гауи, где на горе Риекстукалс они построили себе городище. В 1207 году венды попали под власть Ордена в результате раздела ливских земель между меченосцами и рижским епископом – практически без сопротивления были покорены и обращены в католическую веру, а на месте их деревянного городища крестоносцы возвели каменный замок, названный Венденом.

Стоит ли здесь говорить о том, что большинство сведений я почерпнул из прочитанной «Хроники» Генриха, а также из бесед с Шульцем на исторические темы. Помнится, когда больше часа мы тряслись в рейсовом автобусе на пути из Сигулды в Ригу, он мне прочитал обширную лекцию – и, как я теперь понимаю, очень своевременную – об истории первых католических монастырей в Прибалтике. Монастырское средневековое житие было любимым коньком моего друга, он поведал много чего интересного, и в новых для себя обстоятельствах я не преминул воспользоваться обретенными познаниями.

Здесь, пожалуй, сделаю еще одно короткое отступление… Биографию Генриха Ливонского я услышал из его собственных уст, он сам счел необходимым рассказать о себе единственному своему ученику с тем, чтобы я сохранил для грядущих поколений информацию об авторе нетленной «Хроники Ливонии», литературного памятника XIII века. Думаю, на подсознательном уровне он чувствовал, что я оказался рядом с ним неспроста и главное – вовремя. Мы с ним, кстати, сразу же нашли общий язык, и разница в годах – два десятка лет, что нас разделяли, а по сути восемь столетий, не стали помехой для нашего общения и взаимопонимания и… повторюсь, мы сошлись сходу. Прошу извинить, но образно выражаясь, сблизились точно собаки: «Нюх-нюх! Свой». Все просто и ясно – мы нуждались друг в друге как детали некоего божественного механизма. Генрих был чрезвычайно умным и образованным человеком – и не думайте, что только для своего времени, нет. Генрих не кичился знаниями, и его любимой присказкой было крылатое изречение «я знаю, что ничего не знаю» (scio me nihil scire, надеюсь, я не ошибся в латинском написании), потому-то в беседах предпочитал больше молчать и слушать других. Итак, родился он, по его словам, в 1187 году в небогатой многодетной семье типичного немецкого министериала или, иначе говоря, мелкопоместного рыцаря, владевшего небольшим земельным наделом близ Бремена. Генрих с младых лет тянулся к знаниям, был чрезвычайно набожен и мечтал отдать себя без остатка Богу. Потому у родителей не было причин готовить младшего сына к другому поприщу, кроме как священнослужителя, и лет в десять по совету приходского священника отдали его на обучение в школу при одном из соборов Бремена, настоятелем которого в конце XII века состоял – кто бы вы думали? – правильно, будущий рижский епископ Альберт. Он сразу обратил внимание на пытливого мальчика, выделявшегося познаниям среди прочих школяров, с успехом постигавшего азы наук – тривиума и квадриума, средневековых составляющих полного школьного образования. В 1203 году (через два года после основания Риги) в один из очередных вояжей из Ливонии в Тевтонию Альберт, наряду с рыцарями-пилигримами, забрал с собой и шестнадцатилетнего юношу, сделав своим учеником. В Риге способный паренек продолжил обучение при дворе епископа, а весной 1208 года по достижении Генрихом 21-го года (именно в том возрасте по церковным законам разрешалось посвящение) был рукоположен в священники и получил приход на реке Имере в далеком и опасном краю леттов на границе с враждебной Эстонией, куда отправился проповедовать вместе со стариком Алебрандом. Став приходским священником Генрих продолжал активно участвовать в жизни немецкой колонии, временами сопутствовал ливонским епископам в их предприятиях на правах толмача и знатока местных обычаев, при этом часто наведываясь в Ригу и даже отправляясь в военные походы с крестоносцами.

Делясь с Генрихом нитями вымышленной судьбы, я перво-наперво окрестил себя круглым сиротой, как и в разговоре с трактирщиком Альфредом, что, конечно же, было чистой правдой. Выдумкой стали прочие поведанные факты «автобиографии», включая и то, что я в младенчестве осиротел, родителей не помнил, имен их не знал, само собой напрочь забыл родной язык. По моим словам выходило, что родители были убиты эстами в ходе разбойничьего набега на Вен-ден в 1210 году, в окрестностях которого жили, меня, трехгодовалого ребенка, с другими плененными вендами угнали в чужеземные края. Вскоре у эстов меня отбили христиане датчане, прибывшие в Эстонию покорять языческий край, и отдали на воспитание монахам-цистерцианцам, пришедшим в те места из ливонского монастыря Динамюнде. Те проповедовали в местечке Падизе, что в пятидесяти километрах от Ревеля, и за помощь в крещении и подчинении местного населения датской властью им были пожалованы земли, примыкавшие к деревне, на которых они рассчитывали возвести цистерцианский монастырь. Так, благодаря «белым монахам» я и выучил латынь и немецкий язык… Что ж, все выглядело вполне убедительно и правдоподобно. У Генриха вопросов не возникло – я же говорил, что люди тогда были исключительно доверчивы. И, сами понимаете, я ни словом не обмолвился ему о Гиперборее, если честно, напрочь забыв о ней. А если бы и вспомнил, то умолчал бы. К чему дразнить гусей?..

Что еще любопытно: та памятная фраза об избиении куршами вендов, что венды во времена гонений «были бедны и жалки», вычитанная мной у Генриха и хорошо запомнившаяся, была потом повторена мной в беседе с рижским хронистом, когда я рассказывал ему о своей «судьбе» и «судьбе моего народа». Да так въелась в его память, так запала в душу, что была с радостью подхвачена и зафиксирована в его труде, отчего я, признаюсь, едва не рехнулся, поскольку, если вдуматься, фраза эта, как и кое-что еще, о чем расскажу позже, по сути взялась из ничего, появилась прямо из воздуха. Вот и верь после этого средневековым рукописям!

Мы с Генрихом снова очутились на стылой улице. Холод, как у черта за пазухой, и в довершение нещадно мело, еще сильнее, чем в полдень – зима и не думала сдавать позиций. Натянув на голову капюшон и пряча лицо от колючего ветра, дравшего кожу похлеще наждака, тщетно пытаясь спрятать под одежду руки, так и не отогревшиеся за время аудиенции, я шустро затрусил за Генрихом через рыночную площадь в сторону монастыря Святой Марии. Невеселая перспектива оказаться в насквозь промороженном скриптории не очень-то утешала, но делать нечего – Генрих торопил поскорее расшифровать прямую речь легата…

Не верилось, что завтра наступит календарная весна. Но до настоящей, когда Даугава окончательно сбросит с себя ледяные оковы, и начнется навигация, было еще далеко, по словам Генриха – во второй половине апреля. Если говорить начистоту, тот ледяной ад, та бесприютность и тотальный бытовой дискомфорт, окружавший меня со всех сторон, уже просто достал до самых печенок. Хоть и увещевал меня Генрих, что полезно держать тело в холоде, а желудок в голоде, убейте, я не понимал, зачем выносить подобные лишения, таким мазохистским образом умерщвлять плоть, чтобы возносился дух? Ну ладно, есть обстоятельства, когда люди вынуждены терпеть неудобства, временно, скажем, на войне, как подобным образом говаривал своим солдатам Суворов, «ноги держи в тепле, живот в голоде, а голову в холоде». Благодаря авторитету любимого полководца сия психотерапия может и срабатывала. Однако в повседневной жизни каково? Для меня, как цивилизованного человека, все эти бесчисленные лишения – нескончаемая пытка, когда, простите, нет возможности посидеть по-людски на теплом унитазе по причине, что его тут просто-напросто нет, и он появится не скоро!

«Милый Конрад, – убеждал Генрих, – когда в душе у тебя царит мир и покой, то даже кутаясь в рогожу, на тебя проливается свет Божий…» Понимаю, его тело поддерживала сила духа, взращенная годами молитв, а меня, бедолагу, что? Вобщем, к бесконечной самоистязательной аскезе я не был готов, никудышный из меня вышел монах …Хуже холода в подобных пещерных условиях мог быть только голод. Бедный, бедный мой желудок… В монастыре во время поста позволялось трапезничать только раз в сутки, да и то скудно, в остальное время – два, и тогда не особо жирно, вот когда я добрым словом помянул Альфреда, который хоть и был скрягой, но все-таки кормил меня досыта, может быть, потому, что сам был не дурак пожрать. Впрочем, и он, как и всякий другой добропорядочный христианин в Риге, сейчас тоже вынужден был положить зубы на полку – ведь пост находился в самом разгаре. Да. Безусловно, все познается в сравнении, уж раз сто, наверное, про это говорил. Вот и голую лавку у очага в харчевне, которую я, помнится, проклинал, теперь тоже вспоминал добрым словом, потому что отныне коротал ночи в холодном монастырском дормитории, огромным каменном зале, где монахи спали вповалку в чудовищных условиях без постельного белья – не раздеваясь прямо на полу, покрытом соломой. Тюфяки и подушки, набитые пряным сеном, полагались только больным. Хорошо еще, что разрешалось подкладывать доски на каменный пол, но как это обычно происходит в подобных случаях – на всю братию их не хватало, поэтому везло только тем, кто побойчее да половчее. Да, спать на голом камне, хоть и припорошенном соломкой, это из области кошмаров. Хотя… как ни странно, сон способен свалить и в таких жутких условиях.

Вскоре после возвращения легата стало известно, что в один из ближайших дней состоится торжественный собор в новой церкви Святой Марии. Старая деревянная, как рассказал Генрих, сгорела во время большого пожара в 1215 году, тогда и епископская резиденция чуть не спалилась заодно, еле-еле спасли. Новая церковь, до конца не достроенная, но уже освещенная, была готова распахнуть двери – впервые в истории – для всех добрых христиан. Проведением столь важного религиозного собрания епископ Вильгельм намеревался приободрить верующих перед грядущей второй половиной Великого поста и приближающейся Страстной неделей. Были приглашены все местные епископы, священники, клирики, братья-рыцари с вассалами ливонской церкви и горожане Риги. Разумеется, в числе приглашенных был Генрих, ну, и я, ваш покорный слуга, на правах его секретаря.

Торжественный собор состоялся в четвертое воскресенье поста, обычно называемое у католиков Laetare, то есть в переводе с латыни «Радуйся», окрещенное так по первым словам псалма «Радуйся, Иерусалим», исполняемого в начале мессы. Народу пришло – тьма! – наверное, несколько сотен, никак не меньше, у меня аж зарябило в глазах от множества людей, собравшихся под сводами церкви… Кстати, про своды, они безусловно поражали воображение – и не только средневекового человека, но и мое. Высоченные, подпираемые с двух сторон величественными каменными колоннами, они плавно устремлялись ввысь, вознося к небесным высотам и дух созерцающего – от новых впечатлений у меня даже закружилась голова, а, может… просто от голода.

В тот праздничный день в церкви преобладал темно-лиловый цвет, как в убранстве зала, так и в окраске литургических одежд священнослужителей, да и в нарядах гостей тоже, как я знал, у католиков фиолетовые тона означают покаяние. С хоров доносился мощный звук органа, сопровождавшего песнопения – солировать на нем в дни поста было запрещено, а после мессы Великого Четверга, который был не за горами, он и вовсе должен был умолкнуть вплоть до Пасхи.

Над головами гостей от их дыхания поднимались облачка пара, равно как и тех святых отцов, которые у алтаря проводили богослужение – в соборе было так же холодно, как и на улице, ведь он не отапливался – обычное дело для того времени. Только рядом с алтарем на треногах стояли две жаровни, раскаленные докрасна, возможно, там и чувствовалось тепло, но в остальном помещении безраздельно царил лютый холод, мой зад едва ли не примерз к ледяной скамейке, я дрожал всем телом, мечтая обогреться у полыхающего огнем камина. Но тепло можно было найти только в одном месте – на монастырской кухне, куда, впрочем, попасть можно было не скоро и то под каким-нибудь благовидным предлогом.

Конечно, же все присутствующие с нетерпением ожидали напутственного слова Вильгельма Моденского. Выглядел папский легат на удивление хорошо – как будто и не хворал, вот что значит крепкое здоровье человека, проживающего в южных краях. В первую очередь он напомнил прихожанам важные постановления, принятые четвертым Латеранским собором, на котором, как известно, была санкционирована инквизиция. К этому он добавил кое-что еще важное для недавно насажденной ливонской церкви, и в заключение с радостью сообщил о том, что по повелению епископа Альберта в Риге завершается создание первой исторической хроники Ливонии, правда, не называя имени автора, отметил, что рукопись получилась весьма внушительной по объему и на ее изготовление ушло более сотни превосходных телячьих шкур. Толпа встретила новость одобрительным гулом.

Как ни торопилась подгоняемая Генрихом бригада монахов, но к середине апреля был готов лишь один экземпляр рукописи – предназначенный к отправке из Ливонии в личном багаже епископа Вильгельма. Папский легат, образно выражаясь, давно сидел на чемоданах, но покинуть Ливонию на корабле мешал лед на Даугаве, зима в том году оказалось затяжной, и отплытие плавно передвигалось от запланированного на 20 апреля ближе к маю. Спро́сите, почему путешествовали в Тевтонию и обратно исключительно морем? А все просто – в то время через враждебную Литву из Германии в Ливонию нельзя было проехать посуху.

Папский легат погрузился на корабль, отплывающий в Тевтонию, утром 28 апреля. Рига к тому времени в буквальном смысле слова поплыла – в город пришла долгожданная весна. Пройти по улицам и не перепачкаться с головы до ног в грязи стало невозможно. К моему крайнему удивлению вся Рига – от мала до велика – встала на ходули, ну, если не вся, то добрая половина – уж точно. Вот так – с моей, легкой руки или, правильнее сказать, ноги. Папского легата доставили на борт корабля в паланкине, вроде и идти от епископского замка к гавани через главные ворота было всего ничего – пять минут, но на улицах стояла такая непроходимая грязь, что чистым остаться можно было только на носилках.

Вильгельм Моденский со слезами на глазах простился со всеми провожающими, благословил людей и взошел на борт отплывающего корабля, поручив Ливонию пресвятой богородице Марии с сыном ее возлюбленным, господом нашим Иисусом Христом, ему же честь и слава во веки веков. Аминь.

Как вы, наверное, поняли, здесь я посчитал уместным вольно процитировать завершающие строки из XXIX главы «Хроники», повествующие об отъезде Вильгельма Моденского в Тевтонию. Понятное дело, что в экземпляре, увозимом папским легатом этих слов не было – повествование заканчивалось описанием торжественного собора в марте 1226 года, а приведенный выше финальный абзац вместе с элегическим дистихом во славу Матери Божьей, сочиненный Генрихом как и положено для средневекового стиха с рифмой в пентаметре, равно как и его патетичное заключение «Хроники», были дописаны им позже и вошли в два других экземпляра.

Пожалуй, остается добавить, что я – единственный из присутствовавших на пристани, ощущал, что работа над рукописью будет продолжена и дальше, появится XXX глава – заключительная, повествующая о покорении эстов на острове Эзель. Ни Генрих, ни Альберт, никто другой в Риге о том даже не догадывался, но я предчувствовал это очень ясно. Не ведал только главного, что последнюю главу за Генриха допишет его секретарь, то есть я сам.

То, что легат отплыл из Риги, еще не означало, что он в скором времени доберется до Тевтонии. Путешествия по морю в те времена были длительными и опасными: если не штормы или морская стихия, то прибрежные пираты в лице кровожадных эзельцев и куршей, рыскавших в поисках легкой добычи по Балтике, могли запросто потопить судно и корабль охранения. Следуя в Ригу морем немцы всегда заходили в порт Висби, что на острове Готланд (это примерно середина расстояния); как и на обратном пути. Мне, человеку будущего, который в свое время уже познакомился с пока еще ненаписанной XXX главой творения Генриха, было доподлинно известно, что Вильгельму Моденскому на море будет уготована встреча с эзельцами, и это столкновение повлечет за собой развитие новых событий – кровавых и ужасных… уже в следующем году. А пока папскому легату, едва начавшему морское путешествие, пришлось почти сразу его прервать из-за шторма, разыгравшегося на Балтике. Корабли встали на якорь в устье Даугавы – у монастыря Динамюнде, и эта вынужденная остановка продлится более трех недель. Море бушевало по причине неослабевающего северо-западного ветра, он чувствовался и в Риге, зарядили дожди, наступила отвратительная сырая и холодная погода.

Тем временем работа над перепиской «Хроники», продолжалась, не сбавляя оборотов, более того – уже подходила к концу. Генрих сообщил мне, как только фолианты облекут в кожаные переплеты, он торжественно передаст один экземпляр в руки его преосвященства епископа Альберта, и мы сразу же отправимся на реку Имеру, на границу с Эстонией, туда, где находится многострадальный приход Генриха. Отчего многострадальный? Дело в том, что тамошняя церковь и его небольшое поместье уже дважды сжигались в ходе разбойничьих набегов на эту приграничную область, где проживали в основной массе обращенные летты. Сначала в 1211 году приход разграбили эсты, а потом и русские – в 1218-м. Не подумайте только, что я здесь пытаюсь огульно оговорить соотечественников, встав на сторону немцев, очутившись в силу известных обстоятельств в их рядах. Справедливости ради стоит отметить, что в те жестокие и страшные времена все вокруг грабили и убивали – воевали все против всех – и немцы, и русские, и в том числе местные балтийские племена наживались за счет соседей. Грабежи, будучи едва ли не легальным традиционным промыслом, являлись одним из самых доступных способов наискорейшего обогащения.

Для понимания, что так торопило Генриха в дорогу, надо иметь ввиду, что он из-за неотложных дел в Риге (сначала сопровождал легата в поездке по ливонским областям, потом сочинял «Хронику») уже почти год не появлялся у себя в приходе, не исповедовал своих прихожан, что, безусловно, противоречило канонам церкви. Помнится, во время торжественного собора Вильгельм Моденский как раз и обратил особое внимание на недопустимость подобного. Он заявил, что любой христианин, не исповедавшийся в течение года, должен быть немедленно отлучен от церкви со всеми вытекающими последствиями, то есть, попросту говоря, стать изгоем общества.

Известие о том, что придется временно покинуть Ригу, само собой, меня расстроило. Наверное, не было ни одного дня, чтобы я не думал об Ольге. Странное дело – я ведь совершенно не знал девушку, не был знаком, даже никогда не говорил, видел только один раз, и то мельком, да еще в придачу предстал в таком комично-неприглядном виде, однако ж «Златовласка» не шла у меня из головы, я только о ней и думал, и мне не нужна была никакая другая девушка. Что же меня так влекло к ней? Отвечу вопросом на вопрос: разве можно понять, почему влюбился? Я продолжал наведываться в русскую слободку в надежде вновь встретить ее. Что-то мне внутри подсказывало: я ее непременно увижу снова… мы познакомимся… подружимся, а дальше… дальше пускай будет, что будет.

И вот в один из майских вечеров, уже по летнему теплых, я вновь оказался на знакомой улочке и с замиранием сердца обнаружил, что на двери «медвежьего» дома отсутствует замок – неужели вернулась?.. Я прогуливался вдоль дома взад и вперед, но особых признаков жизни не обнаружил, все окна были плотно затворены, лишь в окне второго этажа – том самом, в котором я и увидел «Златовласку» впервые, – мелькнула чья-то быстрая тень… Мелькнула и пропала… Может, мне показалось, что вовсе не удивительно, учитывая мое взвинченное состояние.

Новость о возвращении хозяев в дом с красным медведем, принесла, само собой, бессонную ночь – я так и не сомкнул глаз до утра, предвкушая встречу с моей «Златовлаской». Что уж говорить о том, что на следующий день при первом же удобном случае я вновь помчался на Русскую улицу, и на этот раз мне улыбнулась фортуна. Не успел я пройти разок мимо ее дома, как распахнулись створки, и в проеме окна я увидел Ольгу. Лицо ее было на удивление серьезным, в глазах ни смешинки. Невероятно, но я тут же понял – она меня ожидала! Потому что поманила меня рукой, и, когда я оказался прямо под ее окном, быстро проговорила заговорщическим шепотом:

– Завтра в полдень у городских ворот. Ни слова больше!

Не дожидаясь моего ответа, она захлопнула окно и пропала в глубине дома. Я остолбенел, пытаясь осознать, что же произошло, похоже, что мой монашеский облик ее совершенно не смутил… Размышления прервали вновь хлопнувшие створки окна. От неожиданности я вздрогнул – на этот раз в проеме возникло свирепое лицо, заросшее кудлатой бородой. К моему ужасу это был ее отец, потрясавший огромными волосатыми кулачищами…

– Эй, святоша, – гаркнул он, – а ну проваливай отсюда! Еще раз увижу твою поганую рожу под окнами моего дома и – клянусь всеми святыми – намну тебе бока. Усек?

Сделав недоуменное лицо и пожав плечами, мол, не понимаю твою речь, любезнейший, и произнеся абсолютно ровным голосом на латыни Pax vobis, pacem ad domum tuam! («Мир вам, мир вашему дому!»), я зашагал неторопливо в сторону церкви Святой Марии, сам удивляясь неожиданной реакции на хамскую эскападу.

Ночью так же, как и накануне, я не мог спать. Да и как тут заснешь, если то, о чем я мечтал так долго, вдруг само собой сбывалось… Просто чудеса! Я ворочался на ломкой соломе с боку на бок и все никак не мог взять в толк, почему это вдруг она решила назначить мне встречу? Выходит, и я ей тоже приглянулся… Странно и неожиданно.

Я едва дождался следующего дня, утро которого для меня прошло в полном смятении, – все валилось из рук. Потом помчался через клуатр во внутренний монастырский дворик, где находился колодец и место для умывания – lavatorium. Следовало основательно почиститься, а то вид у меня был прямо-таки затрапезный, сутана мятая и в соломе, волосы всклокочены, как у черта… Я приводил себя в порядок, бросая восхищенный взгляд на яблоневый сад, за одну теплую ночь все яблони окутались в белоснежные одежды, точно невесты.

Не в силах выдержать томительного ожидания, я оказался у ворот задолго до полудня, стоял там, подпирая стены и раздумывая о долгожданной встрече. Уже пробил полуденный колокол, а ее все не было видно. Я стал беспокоиться – придет или не придет? Зря беспокоился – как всякая уважающая себя девушка Ольга просто напросто чуть-чуть задерживалась. Наконец я ее увидел. Одетая по западной моде в платье из черной шерсти со шнуровкой на груди, облегающее гибкое стройное тело, она была чудо как хороша. Длинные волосы, отливавшие золотом, убраны в толстую косу, перекинутую через плечо. В одной руке она держала плетеную корзину, а в другой – ветку цветущей сирени, которую время от времени подносила к лицу, чтобы насладиться сладостным ароматом.

Я уж хотел с радостью броситься ей навстречу, но увидел, что она подала мне остерегающий знак не трогаться с места. Пришлось подчиниться и стоять у ворот, как истукану. Я с нетерпением ждал, что последует дальше. Уже подойдя ко мне и немного замедлив шаг, Ольга намеренно уронила мне под ноги веточку сирени и тихонько вскрикнула, тут же нагнулась, и я нагнулся тоже, пытаясь ее опередить, мы больно и смешно ударились лбами.

– Тсс, ни слова, – с легким смешком негромко предупредила Ольга, потирая пальцами ушибленное место на лбу. – Следуй за мной на расстоянии. Нас никто не должен видеть. Ты понял?

Черт побери, что еще за дурацкая конспирология! Но возражать не стал и только в ответ кивнул, что мне еще оставалось?

Я дождался, пока она выйдет за ворота, перейдет мост и свернув налево зашагает по дороге вдоль речки Ридзене, и только после этого не торопясь отправился за ней. За городскими стенами, как обычно в дневное время, кипела жизнь: по реке сновали груженые разной поклажей лодки, в гавани, где у причала пришвартовался с десяток морских судов, полным ходом шла разгрузка и погрузка товаров, на прибрежных лугах под надзором пастухов мирно пасся городской скот, а в поле, засеянным горохом, капустой, репой и прочими культурами, горожане с усердием пропалывали посевы, уже взошедшие на их наделах. На дороге было людно, и я не спешил догонять Ольгу.

Миновав лобное место, мельницу, затем холм Куббе с ливским городищем, Ольга вышла на песчаный тракт, уходивший в сторону Руси к Пскову, а потом свернув налево пошла по узкой извилистой тропинке, бегущей к лесу. Вскоре мы оказались в глухой лесной чаще, куда не доносились звуки людского говора и неуемный городской шум, только щебетали птахи да тихо шумела листва на деревьях.

«Куда это она меня завела?» – встревоженно думал я, шагая за Ольгой. Я был наслышан о промышлявших в округе бандитах в лице литвинов и куршей, знал, что бродить в одиночку по лесам небезопасно. Я уже говорил о том, что всяк, кто хотел, промышлял разбоем за счет соседей: угонял скот, жег и разорял деревни, а людей уводил в рабство… С другой стороны, в том году, о котором я веду речь, в Ливонии на редкость царили мир и спокойствие, в «Хронике» Генрихом ни слова не сказано о том, что на Ригу и окрестности совершались грабительские набеги, что меня обнадеживало.

Наконец Ольга остановилась под развесистой елью, поджидая меня, видимо решив прекратить затянувшиеся тайные игры. Когда я подошел поближе, она обратилась ко мне:

– Поможешь собирать траву? – лучисто улыбаясь спросила так обыденно, будто мы знакомы всю жизнь.

– Траву? Какую еще траву? – к своему стыду я подумал про «травку».

– Магическую, – со знанием дела ответила «Златовласка», – зверобой… полынь… иван-да-марья… чертополох тоже сгодится, хоть и колюч, как еж.

Эти полевые травы, разумеется, мне были известны, я удивился, почему магические. Ольга объяснила, что они обладают антидемоническими свойствами и применяются против нечистой силы. «Обычные средневековые предрассудки – эти травки-муравки», – небрежно подумал я тогда, теперь-то я, конечно, мнение изменил. Траву надлежало собрать, слегка подсушить, набить в маленькие мешочки и развесить по дому, как обереги. Я молча слушал и ждал, что будет дальше, боясь спугнуть ее невольной оплошностью, довольствуясь пока ведо́мой ролью. Да, Ольга оказалась не простой девушкой, а вполне себе интригующей птицей-барышней, которую привлекали таинственные свойства трав, и, как я постепенно узнавал – чисел и планет. Об этом – чуть позже.

Вскоре мы вышли на небольшой живописный луг, ярко залитый солнечными лучами. Так ярко, что глазам стало больно после сумерек лесного полумрака. Трава здесь росла буйная и высокая, обволакивающая ноги, да, тут не побегаешь наперегонки… А прямо посреди луга вздымался величественный дуб, без сомнения посаженный здесь с умыслом века три тому назад предками теперешних ливов, до сих пор обитающих на холме Куббе.

Ольга показала, что за трава ей нужна, и мы стали ее сноровисто собирать, Скоро корзина уже была полна, и, утомленные, мы уселись в тени дуба…

– Я много думала о тебе, всю осень и длинную зиму, – неожиданно призналась Ольга, внимательно смотря мне в глаза голубыми глазищами, – время тогда тянулось так медленно, и я как могла торопила его, чтобы поскорее увидеть тебя…

Я не верил своим ушам – как такое возможно? Только раз и видела она меня, да еще в жутком облике, что вспомнить страшно – и вдруг! – запомнила?.. Почему?. Оказалось, что я появился на Русской улице как раз в день ее рождения, когда ей исполнилось восемнадцать – разве такое позабудешь?.. день рожденья… и я в качестве неожиданного подарка… мысли роились в голове… ее день рождения был в тот самый день, когда я здесь объявился… восемнадцатого июля… исполнилось восемнадцать лет… снова – в который уже раз – удивительное синхроничное совпадение. А число восемнадцать, как уточнила Ольга, для нее счастливое.

Вот и настал черед объяснить кое-что по поводу таинственной нумерологии. Ольга была обучена грамоте и счету, как и немалое число русских людей того времени в отличие от жителей Западной Европы, сплошь безграмотных – матушка ее обучила, и грех было не научить, поскольку родилась в семье священника. Как образованный человек средневековья Ольга придавала огромное значение числам, встречающимся на страницах Святого Писания. И к числу восемнадцать, как я уже отметил, у нее было особое отношение. Не потому, что в тот день родилась, а считала это число само по себе мистически загадочным. Сами проверьте – и поймете, какой она видела смысл: сложите «один» и «восемь» – получите «девять», число, состоящее из трех «троек». А что такое число «три» для любого христианина, на что оно указывает? – ничто иное, как указание на Творца и Святую Троицу. Только, пожалуйста, не смейтесь – все эти рассуждения вполне серьезны и имеют под собой почву.