Читать книгу "Спасти Цоя"

Любопытные исторические подробности, связанные с немецкой колонизацией этого языческого края и противоречивой личностью Каупо, по моему мнению, натурального выродка родного племени, принесшего своему народу неисчислимые горести и беды, мы как раз и обсуждали с Шульцем. Разговор у нас, сами понимаете, получился вполне предметным, повторю, я все же как-никак был уже достаточно подкован, прочитав «Хронику» за ночь, что называется, от корки до корки и, надо заметить, читал очень въедливо, все настолько свежо было в памяти, что я с жаром поддержал начавшуюся дискуссию. Хотя некоторые вещи остались для меня непроясненными: к примеру, крещение Каупо. Понятно, не будь тот христианином, то его вряд ли бы принял папа римский – с язычником он бы не стал общаться, но мыто знаем из «Хроники», что аудиенция состоялась, более того, Каупо был принят Его Святейшеством весьма благосклонно, но с другой стороны, в летописи отсутствуют какие-либо сведения о крещении Каупо, что само по себе странно, ведь такой «лакомый кусок» истории, как обращение в христианство крестоносцами одного из языческих правителей ливов, не мог пройти мимо немецкого хрониста, а там об этом ни слова, значит…

– Значит, чувак, – уверенно произнес Шульц, – это свидетельство одного: Каупо был не католиком, а православным христианином.

– Как так!? – опешил я.

– А очень просто, – ответил Шульц, с удовольствием приступая к обстоятельной речи, – есть одна историческая гипотеза по этому поводу: предполагают, что Каупо крестился задолго до прихода крестоносцев в Ливонию, в связи с этим называется одна дата – 1191 год. Тогда, кстати говоря, в ливонских землях уже начал свою миссионерскую деятельность первый епископ Мейнхарт, который на свой страх и риск обращал в католичество первых ливов. Поначалу – добровольно. Все их имена, кстати, перечислены в «Хронике» Генриха, но Каупо среди них нет… Да и чего ради, спрашивается, языческому вождю, каким и был Каупо, потребовалось принимать христианскую веру? Какие у него к этому были побуждения как у предводителя ли-вов, занятого по большей части охотой, боевой подготовкой дружины и бесконечными войнами с соседями. Ровно никаких… Вот и выходит, что этого ливского князя крестили при рождении!

Шульц с торжеством посмотрел на мое изумленное лицо и продолжил.

– Значит, его родители тоже были крещены. А как?.. Дело в том, что в конце XII века племена ливов находились в вассальной зависимости от православного Полоцка, и вполне возможно, что отец Каупо – ливский князь – вполне мог закрепить договор о вассалитете династичным браком с русской княжной, православной христианкой, при этом приняв христианскую веру, впрочем, довольно условно, оставшись по сути язычником. А вот сына, родившегося в этом династичном браке, крестили уже по всем законам православия, так что он вырос уже не язычником, а христианином.

Я молчал, обдумывая услышанное.

– И вот еще что, – чуть погодя добавил Шульц, – Каупо никакой не выродок. Хоть и спаливший свой родовой замок вместе с сородичами, но он, на мой взгляд, был просто прагматичным правителем малого народа, понявший раньше других всю бессмысленность борьбы против немцев, а также выгоду, которая сулила ему новая власть. Он, к слову сказать, пытался спасти своих соплеменников в 1212 году во время восстания ливов, восстали они тогда против непомерных податей и разных притеснений со стороны немцев, он пытался заступиться за них во время переговоров ливских старейшин с крестоносцами. Это зафиксированный летописью факт.

Я отлично понимал бо́льшую осведомленность Шульца в обсуждаемой теме, но, тем не менее, остался при своем мнении, и доводы Шульца меня не очень-то убедили. Тем временем мы подъехали к Сигулде, и желание отстаивать свою точку зрения у меня вовсе исчезло, настолько я был поражен увиденным вокруг… Оценить красоту этого живописного края, которую латыши не без гордости называют «латвийской Швейцарией», а древние ливы окрестили «садом Богов», я смог, когда мы вышли к станции канатной дороги, расположенной на верхушке одного из высоких холмов, соединяющей Сигулду с Кримулдой, еще одним курортным местечком, соседствующим с Турайдой. С платформы «канатки» открывался поистине завораживающий вид на древнюю долину Гауи и простиравшихся перед нами, на сколько хватало глаз, бесконечную гряду зеленых холмов, сплошь поросших лиственным лесом. Я осмотрелся… Вдали, справа от дороги, идущей от Сигулды в Турайду на одном из холмов среди зеленых крон деревьев кровавой точкой алела черепичная крыша. Это была макушка круглой башни Турайдского замка: я как взглянул в ту сторону, так сразу и ахнул, да, не близкий предстоял нам путь, через гряду холмов по горным тропам, можно и заплутать по дороге… Когда мы уже собрались отправиться на другой берег, наши планы сорвались, – внезапно послышался беспокойный перезвон колокольчика на трамвае, отправляющемся в сторону Кримулды, мы опрометью бросились к месту посадки, но не успели. Глядя, как плавно отдаляется от нас аккуратный желтый вагончик, мягко шурша шестеренками, Шульц с досадой чертыхнулся, ведь следующий должен был отойти на другой берег Гауи только через сорок минут. Мы, не раздумывая сразу двинулись пешком через Гаую – разве могли позволить себе потерять впустую столько времени? И минут через двадцать, быстро спустившись по дороге, огибающей гору, уже стояли на трехарочном мосту – мокрые от катившего с нас ручьями пота. Было зверски жарко и душно, пекло́, словно мы находились в африканской Сахаре, – как я уже упоминал, июль в том году выдался на редкость аномальный. Мы уныло переглянулись: дорога теперь поднималась в гору, и не осталось никаких сил переться дальше; самым разумным было освежиться в Гауе, неторопливо несущей синие воды в сторону Рижского залива. Перегнувшись через перила Шульц ехидно спросил:

– А не слабо сигануть вниз, чувак?

Я тоже глянул на воду. Ого, как высоко, наверное, метров десять будет, а то и все пятнадцать!

– Я что, похож на психа? – ответил я с достоинством, хоть на самом деле и являлся психом по жизни, но жизнью своей безусловно дорожил, – прыгай сам, если хочешь.

– Нашел дурака! – хохотнул в ответ Шульц. Его вопрос об адреналиновом «джампинге» возник не на пустом месте, как выяснилось, особо бесшабашные смельчаки испытывали храбрость и отвагу прыжками с этого моста. Тут над нашими головами проплыл желтый вагончик, отваливший от Кримулды обратно в Сигулду… Я вопросительно взглянул на Шульца, жестом указав на трамвайчик, тот понимающе отреагировал: прыгал ли кто-нибудь оттуда с сорокаметровой высоты в реку, культивируя сей экстремальный вид спорта, у него сведений не оказалось.

Пройдя с полкилометра по берегу мы обнаружили подходящее укромное местечко с уютной песчаной отмелью, где и решили искупаться. Нагишом. А как иначе? – плавок с собой не взяли, мои так вообще остались в другом измерении. Да и кого стесняться? – вокруг полное безлюдье.

Едва я разделся, Шульц сразу же вперился взглядом в медальон с мантикорой, подаренный мне Эмерсоном. Помните, наверное, тот эпизод? Он подошел поближе, чтобы рассмотреть, что такое оригинальное и загадочное болтается на моей шее… Я не без гордости поведал историю о том, как брал интервью у маэстро, Шульц, само собой, чуть не лопнул от зависти, забыв и о нестерпимой жаре, и о купании, упрашивая подарить ему кулон, но тут уж я отказался наотрез – хватит с меня этих дарений-подношений, нахально бродящих во времени, да и с него, пожалуй, тоже. Амулет должен остаться при мне – я с ним сюда явился, с ним и уйду. Точка. Шульц быстро врубился в бессмысленность уговоров и больше уж не доставал, хотя время от времени с вожделением поглядывал на презент знаменитого музыканта.

Мы вволю набесились в речке, гоняясь в воде друг за дружкой, словно дети, наплавались и нанырялись. Шульц-придурок еще глупую суматоху затеял, надумав со мной помериться силами, стараясь побороть меня, навалился на меня со спины и давай меня мутузить так, что я пару раз глотнул «огурца», все-таки он посильней оказался, я так и не смог его сбросить, но, к счастью, воды нахлебался не сильно и быстро пришел в себя, А когда мы, наконец-то, вышли из воды, мокрые и обессиленные и тут же повалились как подкошенные на горячий песок Шульц осторожно, как бы даже невзначай, спросил:

– Послушай, чувак, ты, вообще-то, когда домой собираешься отчалить?

Я ответил не сразу. Конечно, мне давно следовало возвратиться в Питер, хотелось оказаться дома, увидеть дядюшку… Но и покидать Шульца, честно признаюсь, не был готов: когда еще увижу этого раздолбая, да и увижу ли вообще?.. Стало даже не по себе, как подумал, что мне Шульца здорово будет не хватать, во всяком случае первое время – настолько я к нему уже привык, да и связывало теперь нас многое после пережитого, что ж с того, что у него вроде как «амнезия», главное – я все отлично помню.

– Сегодня, Шульц, – собравшись с духом проговорил я глухим голосом, – вечером заявлюсь в «Шкаф», закажу себе стопку «кристапса», ну и далее отправлюсь по знакомому маршруту.

– Вместе пойдем, – тут же отозвался Щульц.

– В смысле? – не понял я.

– Это дело стоит отметить, одним словом, выпивка за мной! – да уж, воистину, по этой части мой друг был неисправим.

Мы немного помолчали, потом Шульц сказал с тяжелым вздохом:

– Мне тебя очень будет не хватать, чувак…

– Я знаю… мне тоже, – только и ответил я, и это были не просто слова, сказанные по случаю или из вежливости, потом все же решил его приободрить, заодно и себя, – может, еще увидимся… как-нибудь в будущем…

– Малоутешительная перспектива, – скривил физиономию Шульц, – к тому времени я уж стану противным старикашкой… бр-рры… даже подумать про такое страшно! – и его натурально всего передернуло.

Обсохнув и немного передохнув, мы вновь отправились в путь. Теперь дорога шла вверх, извиваясь меж двух высоких холмов, но после роздыха это нас не пугало. Шульц даже предложил вместо того, чтобы петлять по серпантину, срезать добрую часть пути, поднявшись прямо к Турайдскому замку по крутому склону – знали, знали древние ливы, а вслед за ними и крестоносцы, где надо было строить неприступные крепости, ведь Турайдский замок как раз и воздвигнут немцами на месте родового деревянного замка Каупо, дважды спаленного немчинами. Склон был настолько отвесным, что пока я карабкался на самую верхотуру, чуть не свернул себе шею, не раз пожалев о нашей мальчишечьей безрассудности. Кстати, замок пока что еще был скрыт, но он по утверждению Шульца уже высился прямо над нами, просто не был виден из-за разросшихся деревьев на склоне… Шульц предложил выйти к замку по нехоженым тропам еще и потому, что хотел сэкономить – к чему попусту тратить деньги на покупку билетов? Хоть и стоили они сущие гроши по сегодняшним меркам, сделать это оказалось проще простого – там не было никаких заборов – что ни говори – Европа! Мы поднялись по склону на самый верх, обогнули справа крепостную стену с полукруглой башней, построенной первоначально около пятнадцатого столетия и воссозданной только сейчас, когда начались серьезные реставрационные работы, – об этом вскользь сообщил Шульц. Потом мы вышли во внутренний двор прямо к главной башне замка, вздымающейся ввысь этажей этак на десять.

– Точная высота – 38 метров, – заметив мой восхищенный взгляд, произнес Шульц нарочитым тоном экскурсовода.

Мы уж собрались туда забраться, чтобы насладиться красотами близлежащих окрестностей, но нас ожидал крутой облом: на входе у массивной двери, обитой кусками железа, подбоченясь стояла толстая и наглая на вид латышка с омерзительными атавистическими усищами, торчащими под носом, ей-богу, не вру – ничего подобного раньше не встречал; так вот, как только мы нарисовались перед ней, она тут же потребовала предъявить билеты, которых у нас, само собой, не было. Ну, мы прикинулись полными идиотами, сказав, что по дороге сюда их выкинули за ненадобностью, мол, откуда нам было знать, что они нам еще пригодятся, но толстуха, не моргнув глазом, произнесла противным скрипучим голосом:

– Такта фам ната купить нофые!

Ничего не поделаешь – поплелись в сторону кассы, правда, туда мы дошли не сразу. На одном из соседних холмов я вдруг увидел широкую поляну, живописно раскинувшуюся по правую руку от нас. Может я бы и не обратил на нее никакого внимания, но сейчас ярко светило солнце и подсвечивало ее так удачно, словно на съемочной площадке со всех сторон выставили уймищу осветительных приборов, представляя ее в самом выигрышном свете для какого-то сказочного фильма. Я стоял неподвижно, любуясь этой девственной красотой… По краям, точнее, с трех сторон, поляну опоясывали стройные вековые деревья, среди которых выделялись высокие березы, в кронах которых весело играли солнечные зайчики; и вся эта волшебная поляна – от края до края – озарялась поистине божественным солнечным светом, даже глазам стало больно смотреть, точно перед нами находился всамделешный «сад Богов», только, конечно, размером поменьше.

– Что это за дивное место? – шепотом спросил я Шульца.

– Холм Дайн, – ответил он, – «дайна» в переводе с латышского означает «песня», здесь устраиваются национальные праздники песни, а в стародавние времена на этом месте, как утверждают историки, находилась деревня ливов, спаленная крестоносцами в 1206 году вместе с замком Каупо. Торейдский вождь, как известно из «Хроники» Генриха, лично руководил усмирением восставших ливов.

Приобретя билеты, мы получили законное право посещения небольшого музея и смотровой площадки на главной башне, несомненно, важнейшей достопримечательности Турайдского замка. Чтобы туда попасть, нам пришлось пройти, нет, протиснуться через пять этажей по узкой – не шире полуметра – винтовой каменной лестнице с низкими кирпичными сводами; шли гуськом, иначе никак, набили кучу шишек, но, знаете ли, оно того стоило, и когда мы, запыхавшиеся, выбрались на самый верх, у нас аж дух захватило от открывшегося пейзажа – такая красотища была вокруг: далеко внизу извилистой лентой текла спокойная Гауя, блистая серебром в солнечных лучах, она плавно несла воды по зеленой долине, поросшей буйными травами, а по всему горизонту, сколько не верти головой, нас окружали изумрудно-зеленые шапки высоких холмов, а над всем этим сказочным миром господствовали бескрайнее голубое небо и стоявшее в зените ярчайшее солнце. Мы долго взирали на это божественное великолепие, не в силах сказать ни слова…

Потом отправились в музей, расположенный в западной части крепостной стены, экспозиция была крошечной, и в ней мы не обнаружили ничего особенного, она по большей части состояла из экспонатов, найденных в ходе археологических раскопок в Турайде, раскопки, к слову сказать, здесь продолжали вести и до сих пор, поэтому часть замковой территории была огорожена.

И все же один предмет почему-то врезался в мою память – небольшая картина на историческую тему, напрямую связанную с Турайдским краем и его замком, написанная маслом в середине XIX века малоизвестным живописцем, по-моему, немецким, но фамилию, конечно, мне теперь уже не вспомнить. Название чересчур замороченное и длинное для небольшого полотна, что-то вроде «Посольство легата апостольского престола достопочтенного Вильгельма Моденского на пути в Ригу из Торейды в лето Господне 1225 года». Помню еще, что оправа у картины была деревянная, без всякой там позолоты. Многолюдная процессия или, точнее сказать, конно-пешая кавалькада, изображенная на картине, состоящая преимущественно из священнослужителей и вооруженной до зубов дюжей охраны с развевающимися на ветру вымпелами и флажками, оглушала роскошью и пышностью – да, богатая фантазия автора помогла ему прорваться сквозь толщу веков и увидеть событие глазами очевидца… Очень достоверно все смотрелось, хотя, впрочем, не мне судить об этом – я ж не свидетель того давнего исторического путешествия… Вот такие мысли роились в моей голове, пока я рассматривал картину: кто-то восседает верхом на коне, кто попроще – идет пешим шагом, ну, а кому положено по сану – едет в повозках, сотрясающих землю массивными колесами и поднимающих за собой дорожную пыль… На дальнем плане на вершине холма тщательно выписан Турайдский замок, тогдашняя резиденция рижского епископа, – однако не краснокирпичный, знакомый нам по современной кладке после воссоздания, а темно-серый, мрачный, сложенный из известнякового камня, каким и был изначально. Поразил и необычный ракурс, выбранный художником, он писал, как бы наблюдая за происходящим с высоты птичьего полета, точно паря в воздухе или как будто находился в вагончике канатной дороги, зависшем над водами Гауи… Понятно, что в момент создания полотна еще не было никакой канатки, да и самого Турайдского замка не существовало – от него остались сплошные руины после произошедшего в конце XVIII века разрушительного пожара. Вот я и повторю: меня так поразило, как талантливый художник сумел разглядеть событие сквозь пелену времени.

В завершение нашей экскурсии мы еще побывали на холме Дайн. Удивительное это место с необычной и даже загадочной атмосферой – я сразу это почувствовал, как только там очутился. На самом краю поляны рядом с обрывом, резко нисходящим в сторону Гауи, мы обнаружили это странное местечко, как мы поняли, имевшее некий сакральный смысл – что-то вроде небольшого пустыря в форме круга с диаметром метров в двадцать, обсаженное по краям деревьями – дубом и липой, считавшимися у древних ливов священными – про это мне сказал Шульц, я насчитал одиннадцать деревьев, место для двенадцатого имелось, но оно было пусто – абсолютно голая земля, что резко контрастировало с остальной поляной, буйно заросшей травой. Полагаю, какие-то современные местные друиды или ведуны вытоптали его во время ритуальных плясок – кто знает, может, и языческих… Я встал посреди круга и задрал вверх голову, прямо надо мной где-то высоко-высоко над кронами деревьев сиял клочок голубого неба и оттуда в темень вдруг забил пучок живительной энергии – я внезапно ясно ощутил его воздействие.

Не стану тратить время и подробно описывать, как мы вечером добрались до Риги, как заявились в «Шкаф», к тому времени набитый, точно селедками в банке, желающими промочить глотку, как Шульц, не жалея денег закатил по случаю моего отбытия никому не нужный банкет, а потом не на шутку расчувствовавшийся и не желающий со мной прощаться, снова напился до чертиков. Скажу честно, что и у меня самого глаза были на мокром месте, однако я твердо стоял на своем намерении возвратиться домой, поэтому строго-настрого запретил Шульцу сопровождать меня и отправился в сортир один, а он остался за стойкой бара допивать пойло и проливать пьяные слезы.

Распахнув дверь в туалет, я обмер, вот так номер – Янсонс снова удивил тем, что теперь, сидя за своей конторкой, он безмятежно пил кефир из початой бутылки. Забыл сказать, что три дня тому назад, когда я бочком вышел из кабинки и благополучно очутился в семьдесят втором году, туалетного работника на месте не обнаружил. Впрочем, его отсутствие по утрам – дело для меня уже стало привычным, похоже, он всю жизнь проработал исключительно во вторую смену, так, видать, ему сподручней. И теперь выходило, что в этом времени я его видел впервые… Ну, что сказать – помолодел, помолодел старый курилка, на черепе вырос седой ежик, здоровый румянец на упитанных щеках, а сам облачен в цивильный костюм с орденскими планками на груди – аж в три ряда – должно быть маскируется под отставного полковника, само собой, Советской армии, а какой еще? – только армии-победительницы, водрузившей знамя Победы над Рейхстагом…

Я всучил ему квитанцию. Он ее принял без слов, только вытер тыльной стороной руки белые усы над губами, так же молча ознакомился с датой на обороте бумажки, не проявляя никакого интереса и потом небрежным жестом показал мне на открытую дверцу свободной кабинки. Что ж, вот и закончились мои приключения… Я не спешил с известным алгоритмом, но делал все почти машинально, мысли мои блуждали уже далеко, предвкушая скорую встречу с родным домом и дядей, по которым я здорово соскучился, мне осталось только слить воду, дернув за ручку, висевшую на медной цепочке… И тут случилось непредвиденное – едва я взялся за рукоятку, почувствовав под горячей потной ладонью приятный холодок фаянса, потянул ее вниз, как раздался оглушительный треск одновременно вылетевших из стены стальных болтов, удерживающих сливной бачок, который сорвался и, падая на пол (благо, я успел увернуться, чтобы он не расколол мне голову) обдал меня по пути с головы до ног ледяной водой…

Я интуитивно зажмурил глаза, а когда раскрыл, с ужасом осознал, что с головой погрузился в некий водоем – очень глубокий – ногами дна не достать. Мне удалось вынырнуть и судорожно глотнуть воздуха. Темень вокруг стояла непроглядная – ни зги не видно. Я успел еще раз глубоко вдохнуть, как вновь меня утащило под воду. Промокшая одежда сковывала движения, да и рюкзак, также изрядно хлебнувший воды, будто доверху набитый кирпичами, тянул меня на дно. Не в силах сопротивляться тяжелой черной воде, я тонул. Помощи ждать было неоткуда, как говорится, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Как ни странно, эта затертая фраза прибавила сил, и я продолжил конвульсивно двигать руками и ногами, безрезультатно барахтаясь на одном месте. Если честно, пловец я – никакой, здесь мне нечем похвастать. Но тут выбирать не приходилось, если хочешь выжить – шевели конечностями, и я последовал примеру пресловутой лягушки из сказки. Чудом мне удалось освободиться от рюкзака, скинул его с плеч, не заботясь о том, что прощаюсь с ним навсегда. Двигаться стало значительно легче, тогда я снова попытался вынырнуть, и в тот момент, когда голова оказалась над поверхностью воды, вдруг ярко блеснула молния, ослепив меня, и я окончательно потерял ориентацию, не видя ничего, кроме воды. Куда это я попал, в каком таком море очутился? Секунды через три так громыхнуло, что почудилось будто небо надо мной раскололось пополам. Я продолжал неистово барахтаться. С неба тоже лило будь здоров как – там, где я теперь обретался, природная стихия разгулялась не на шутку. Снова блеснуло. На сей раз глаза выхватили из темноты диковинный объект – то ли футбольные ворота, то ли гимнастический снаряд, я имею ввиду перекладину, и с облегчением понял – впереди меня берег, я не в открытом море, и как мог постарался плыть, вскоре ноги нащупали спасительное дно. Шатаясь и беспрерывно плюхаясь в тяжелую маслянистую воду, я наконец-то выбрался на заболоченный берег, изрядно поросший осокой. Некоторое расстояние я преодолел ползком, оставляя за собой потоки воды, острые стебли осоки царапали лицо и руки, однако боли я не ощущал. От счастья сердце стучало так, что готово было выпрыгнуть из грудной клетки: я – живой, живой… И с этой единственной мыслью прильнул к мокрой траве – последние силы оставили меня.

Я погрузился то ли в сон, то ли в забытье, еще не ведая того, что скоро, с восходом солнца и открытием главных городских ворот я с ужасом узнаю от местных автохтонов – немецких бюргеров, обитающих в Риге едва ли не с первого дня ее основания, что попал в…

Год господень 1225. Мир

…для меня перевернется вверх тормашками после сногсшибательного известия, все былые стереотипы рухнут в одночасье… Сейчас, по прошествии времени, могу скаламбурить: мир для меня перевернулся одновременно с опрокинутым вверх дном сливным бачком в сортире. Тогда же острить в моем катастрофическом положении было дико и глупо, я и не стану пытаться, находясь в полном ступоре от услышанного.

…А пока я пребывал в счастливом неведении. Сколько я пролежал на берегу? Точно не могу сказать. Может, пару минут, а может час, если не три, хрен его знает… Очнулся от того, что меня трясло в ознобе – зуб на зуб не попадал – одежда-то вся мокрая, и воздух холодный-прехолодный, почти как осенью. К тому же продолжал лить дождь, но гроза уже ушла – грохотало далеко в стороне, там же в черном небе время от времени мелькали отблески молний. Еще толком не сознавая, на каком свете нахожусь, вспомнил, как молния осветила чудные ворота, и двинул в ту сторону. Шел осторожно, наощупь, но все же растянулся во весь рост, внезапно споткнувшись о попавшийся на пути приступок. Я уже говорил, что темень стояла непроглядная, и треклятый дождь лил не переставая, как из ведра, нескончаемые потоки текли по лицу, застилая глаза. Упал я не на мокрую траву и не на голую землю, размякшую от дождя, а на что-то чертовски жесткое, и поэтому больно расшиб себе колени и локти. Судя по всему, наткнулся на каменный постамент или цементный фундамент. Поднимаясь на расшибленные колени, макушкой задел что-то болтающееся надо мной – легко так задел, но все равно душа от страха ушла в пятки, и я отпрянул в сторону. Пригляделся и с большим трудом разглядел перед собой темные контуры мерно покачивающегося предмета – уловил движение или скорее почувствовал его шестым чувством, чем разглядел сквозь ненастье и темень… Протянул руку… Осторожно потрогал… Только самый низ… Не сразу, но все же догадался… то были широкие босые ступни в грубых мозолях, гнилые и ледяные на ощупь… ВИСЕЛЬНИК!.. Я мгновенно отдернул руку, одновременно крик ужаса вырвался из глотки, ему вторило эхом злобное карканье потревоженного мной ворона, известного пернатого посредника между Жизнью и Смертью, видимо дрыхнувшего на виселице по соседству с покойником. Раздался резкий шум хлопающих крыльев, и за компанию с вороном я тут же рванул от страшного места, но не пробежал, наверное, и десяти шагов, как снова упал, споткнувшись о некую кучу или невысокую горку… На этот раз приземление оказалось более мягким – руки и ноги, не встречая особых препятствий, довольно легко и глубоко погрузились в нечто множественное, округлое, мокрое и скользкое, напоминавшее пирамиду, сложенную из порожней тары в виде горшков фаянсовых или керамических, черт его разберет, каких именно… И как только я со всего маху въехал в эту кучу, услышал, как предметы с легким постукиванием покатились вниз наперегонки друг за дружкой. Я взял в руки один из горшков, поднес его прямо к глазам и, хотя было темно, как у черта за пазухой, все же смог разглядеть, что это никакой не горшок, а… оскаленный череп, отливающий в кромешной тьме мертвенной белизной! И как только я врубился в происходящее, черепок тут же выпал из рук и со знакомым уже стуком покатился вдогонку за дружками, а из глубин моей поверженной от ужаса души исторгся первобытный душераздирающий вопль, истошно огласивший ближайшие окрестности.

Я бежал так, словно за мной гнались все бесы преисподней, бежал, не разбирая дороги, откуда только силы взялись? И остановился только тогда, когда разительно изменился окружающий ландшафт – поле внезапно превратилось в лес. Вокруг стояли могучие деревья, и здесь было гораздо темнее, чем под открытым небом. «Куда это меня нелегкая занесла? – спросил я у самого себя, оглядевшись по сторонам и сам же себе ответил, – если не хочешь, чтобы тебя с потрохами сожрали дикие звери, уноси поскорее ноги, – как подтверждение из чащи докатился протяжный волчий вой, и я поспешно повернул назад. – Главное – не терять самообладания, все делать обдуманно, осторожно, чтобы, как говорится, дров не наломать и ситуацию в разы не ухудшить».

Помню, когда случилась трагедия с родителями, и я никак не мог свыкнуться с мыслью, что их больше не увижу, что потерял их навсегда, дядя пребывал в непонятном состоянии – я до тех пор его никогда таким не видел: он ходил по квартире как заведенный, заламывая руки и точно заклинание повторял одну и ту же фразу – ГЛАВНОЕ… НЕ… ТЕРЯТЬ… САМООБЛАДАНИЯ! Эту простую истину я усвоил накрепко.

Одно хорошо – пока бежал, согрелся. Но это, конечно, ненадолго. Чтобы не замерзнуть окончательно, надо было запалить костер, да и одежду не мешало б просушить, а то не ровен час – подхвачу простуду, не говоря уже о том, что горящие поленья помогут отогнать волков. И я начал по-скорому собирать в охапку хворост, поленья, сучья, короче, все то, что под руку попадалось, годное для подпитки прожорливого огня. Пробегая через поле, заприметил стога с сеном, все-таки середина лета, сенокос в самом разгаре, так что с растопкой проблем не будет, ну, а зажигалка была всегда при мне – пошарил в карманах и сразу ее нашел – та самая одноразовая сувенирная с журнальным клеймом на желтом боку, которую мне на память подарил Долгов. Как она еще у меня сохранилась с тех самых пор, ума не приложу?! На всякий пожарный крутанул колесико подушечкой большого пальца, одновременно нажав на газовый рычажок – все в порядке, действует.

И вскоре совершенно голый я сидел у разожженного костра, весело потрескивающего горящим хворостом, от которого веером разлетались ввысь ярко-красные искры. Вокруг костра на палках развевалась основательно отжатая, но все еще мокрая одежка, тут же сохли и кроссовки. Эх, сейчас бы еды какой-нибудь, самой простой, скажем, горбушки хлеба с солью, да хоть и без соли – все бы умял до последней крошки, но тут, увы, пока разжиться нечем, остается только слюнки глотать. Поэтому я довольствовался спасительным теплом, подставляя под жаркое пламя костра то один бок, то другой, и благодарил Всевышнего за спасение… Хорошо еще, что наконец-то перестало лить с неба, сушить вещички под проливным дождем – совсем уж бесполезное дело, да и костер бы не смог запалить здесь в поле. К счастью, задул сильный ветер, быстро разогнавший дождевые тучи, небо совсем прояснилось, из-за темных облаков вышла полная луна, озарив призрачным сиянием все вокруг… Приглядевшись я увидел злополучное лобное место на высоком пригорке с тремя вертикально поставленными толстыми столбами, скрепленными вверху перекладиной, места там с лихвой хватило бы для троих, но болтался на веревке только один мертвец, тот самый, от которого меня чуть кондрашка не хватила. Рядом с виселицей увидел и сереющую пирамиду – натуральный апофеоз смерти – пирамиду, сложенную из скользких омерзительных человеческих черепов. Сразу за лобным местом текла извилистая речка, как я понял, точно не Даугава, та ведь намного шире. Серебряная полоса лунной дорожки колоритно прорезала ее посередине, издали река казалась столь узкой, что даже не верилось, как я там давеча тонул, а за речкой сплошной монолитной махиной чернела зубчатая крепостная стена, грозно смотревшая ощетинившимися на восток высокими прямоугольными башнями.