Читать книгу "Спасти Цоя"

– Чувак, ты сможешь арендовать повозку?

Вновь я услышал порядком подзабытое обращение, и как оно ласкало мой слух – не передать словами!

– Без проблем, – уверенно ответил я, у меня имелась кое-какая припасенная наличность, которой за глаза хватило бы оплатить поездку во Псков или даже в Новгород, не говоря уж про Торейду, находившуюся всего в пятидесяти километрах от Риги.

– Отлично, – обрадовался Шульц, – только позаботься об этом заранее, чтобы не случилось облома.

– Обижаешь, чувак! – в тон ему ответил я, душа у меня пела, предвкушая возвращение домой… но глядя на его осунувшееся лицо, печать долгой дороги (до Риги Шульц добирался пешком почти неделю) я добавил… – но вообще-то тебе не мешало бы отдохнуть… может, поспишь?

– Отдыхать будем дома, сейчас не время, – жестко оборвал он меня и вдруг изменился в лице, услышав доносившиеся из собора органные рулады, – неужто орган?

Я кивнул:

– Местный органист брат Бенедикт оттачивает навыки.

– А ну-ка веди меня туда, – произнес мой друг, решительно вставая со скамьи.

– Ты, что задумал, Шульц? – оторопело спросил я.

– А ты еще не догадался? – усмехнулся мой бесшабашный друг.

Действительно, для Шульца оказаться в средневековой Риге и не сыграть на органе собора Святой Марии в высшей степени было бы непростительно.

Брат Бенедикт был чрезвычайно удивлен неожиданной просьбе, наверное, минут пять сверлил взглядом Шульца, нервно переминающегося с ноги на ногу. Откуда только он такой взялся? Пришлось отрекомендовать гостя… Я сказал, что брат… брат Илия прибыл к нам из Ревеля… в тамошнем монастыре он якобы состоит органистом, а здесь в Риге оказался по делам, так сказать, в целях профессионального обмена, поскольку наслышан об исполнительском мастерстве брата Бенедикта, о которых знают и в эстонских землях, ну, и все в таком же духе…

Уступая место в некотором замешательстве, органист промолвил:

– Что ж, попробуй, брат…

– …Илия. Брат Илия… – подсказал ему Шульц, усаживаясь на скамеечку перед клавиатурой. Я привычно расположился позади громоздкого инструмента, встав за меха.

Разминая руки, Шульц громко и неприятно хрустнул пальцами, несколько раз невпопад опробовал инструмент, приноравливаясь к неудобным клавишам, поначалу размялся скоротечной гаммой и вдруг энергично врубил незабвенную – шестую часть сюиты Tarkus – «Поле битвы»… Орган взорвался непривычным шквалом громоподобного звука и зазвучал так мощно и величественно, что меня продрал мороз по коже. Я мысленно перенесся в берлогу Шульца на улице Кирова в то время, когда он раз сто – помните, наверное? – в моем присутствии пытался проиграть на своей органоле самое начало этой композиции, силясь снять с магнитофона один в один… Господи, как давно это было… как давно… я едва не заплакал.

Слушая «Поле битвы», я вспоминал наш древний спор об имени Эмерсона… Шульц называл его Кейт, а я, помнится, поднял его на смех, сказав, что Кейт – это женское имя, а вот – Кит – как раз мужское… Шульц тогда усомнился, пошел рыться в каких-то папках и вскоре выудил журнальную вырезку с черно-белой фоткой. Как он сказал – это была заметка из журнала «Ровесник». Сунул мне ее под нос и сказал – вот, полюбуйся – Кейт! – писано, мол, черным по белому… Как же мне было смешно читать нелепую колонку в сто строк, наспех состряпанную из слухов и домыслов, короче, посмеялся я тогда от души. …Особенно позабавила цифра – 35 тонн концертной аппаратуры!!!.. Какие 35 тонн? – откуда только взялась подобная гигантомания? – если сам Эмерсон мне в интервью говорил всего лишь о 8 тоннах… а напечатанное фото группы? – тут просто не было слов, поскольку оно не имело никакого отношения к группе ELP… спору нет, сама по себе фотка исключительно интересная, – снято откуда-то с высот закулисья, сцена вся в перепутанных черных проводах, точно яма, кишащая змеями, – только там был запечатлен квартет – три волосатых гитариста и ударник, а ELP – трио, и куда подевался клавишный арсенал Эмерсона?… Дело тогда закончилось тем, что я по памяти проговорил собственную статью, сотворенную мной по горячим следам того концерта Keith Emerson Band, на который Шульц собирался побывать да так и не попал… я ему все продиктовал, а он почтительно записал и оставил на память, отдельно поблагодарив меня за взятое интервью у маэстро, – уж больно оно ему понравилось.

Шульц закончил играть, весь потный и красный, он встал из-за органа и победно взглянул на брата Бенедикта, вид у которого был по-настоящему пришибленный – в жизни ничего подобного тому слышать не приходилось…

Утром следующего дня, как только открылись ворота, мы покинули Ригу… Накануне я нанял у мельника крытую повозку, и в назначенное время нас дожидалось транспортное средство, припаркованное у обочины дороги напротив привратной башни. Повозка доверху была набита мешками с мукой, но ездовой – немолодой угрюмый лив – заверил, что места хватит для всех, и пояснил, что хозяин – вот проныра! – приказал доставить муку в епископский замок; раз уж мы отправляемся в Торейду, так можно заодно и подкинуть заказ клиенту. Мы кое-как разместились между мешками и поинтересовались, когда будем на месте. «К вечеру будем, в том не сомневайтесь, святые отцы», – буркнул возница и стегнул лошадей.

Едва повозка тронулась, меня охватило беспокойство. Вроде как надо радоваться – сбывается заветная мечта, а на душе – отчего-то муторно… Пока все шло по плану: на ночь пристроил Шульца в гостевом доме, договорившись с елемозинарием братом Германном, и мой друг хорошо выспался на ворохе сухой соломы; из монастыря я ушел тихо, по-английски, ни с кем не попрощавшись; к чему привлекать излишнее внимание, ведь нашим планам могла помешать любая случайность; и вот теперь мы уже катим по песчаному тракту, ведущему в сторону Пскова. Я обернулся и долго-долго смотрел на отдалявшиеся крепостные стены и башни, окутанные утренним туманом, навсегда прощаясь со средневековой Ригой, с Ольгой, с Генрихом… На глаза навернулись слезы, я громко вздохнул. Шульц сочувственно посмотрел мне в глаза.

– Знаешь, Шульц, – произнес я дрожащим голосом, – я так устал… я так устал тебя ждать.

И, не удержавшись, заплакал. Шульц положил мне руку на плечо, не сказав ни слова. Я был так благодарен ему за простой товарищеский жест, за молчание. Своих горьких слез я не стыдился, напротив, эти минуты слабости принесли облегчение после всего пережитого. Мы долго ехали молча. Успокоившись я в подробностях начал рассказывать о том, что со мной произошло за два долгих года. Говорил я, само собой, по-русски, от родного языка сильно отвык – ведь на нем говорил лишь с Ольгой, но как давно это было…

Рассказ мой вышел длинным, и я закончил его, когда мы подъезжали к Торейде. Уже смеркалось, но живописные окрестности хорошо просматривались. Октябрь принес в древнюю долину Гауи буйство красок, превратив ее в настоящий «сад Богов» или истинное природное святилище, раскрасив кроны деревьев на холмах в бушующий пурпур и золото. Таким я вспоминаю это место сейчас, но тогда мне не было дела до прекрасных ландшафтов, я томился надеждой возвращения домой… Мрачным диссонансом среди окружавшего нас золотисто-багрового великолепия был возвышавшийся на горе темно-серый замок, – бывшая вотчина ливского князя Каупо, ставшая резиденцией рижского епископа. Примечательно, что его стены и башни, сложенные из известнякового камня, не имели ничего общего с красно-кирпичной кладкой того новодела, который мы с Шульцем увидели, побывав в воссозданном Турайдском замке.

Тем временем дорога круто пошла вверх, умаявшиеся клячи, напрягаясь изо всех своих лошадиных сил, громко всхрапывая и ржа, безуспешно пытались вкатить повозку в гору, но из-за тяжелого груза она не поддавалась. Нам пришлось спрыгнуть на дорогу и подтолкнуть повозку. Вдохновленные неожиданной подмогой, лошади быстро взобрались на вершину холма, а мы, разминая ноги, затекшие от долгого сидения, трусцой догоняли повозку. Забрав пожитки и попрощавшись, мы зашагали в сторону холма Дайн, над которым уже повисла полная луна, а возница-лив долго глядел нам вслед, недоумевая, куда это на ночь глядя собрались странные святые отцы, беседующие на русском языке, потом ударил вожжами по лошадиным спинам, и повозка, тарахтя колесами, покатила к замку.

– Послушай, Шульц, – озадаченно спросил я друга, – каким образом Янсонс раскопал информацию, что здесь в Торейде ты найдешь колдуна? И откуда он узнал про него?

– Ну, наконец-то! – расплылся Шульц в широкой улыбке, – сейчас сам все поймешь, потерпи минутку.

Вскоре мы вышли на широкую поляну, заросшую высокой пожухлой травой и залитую лунным светом. То там, то здесь виднелись руины сожженных домов – от былой ливской деревеньки осталось одно пепелище. На ее краю, там, где высокий обрыв круто уходил вниз к Гауе, и находилось вожделенное место…

– Смотри, чувак! Вот и колдун, уже и костер запалил, – радостно воскликнул Шульц, махнув рукой в сторону огня, мерцающего меж деревьев.

Подойдя ближе, я увидел косматого человека в звериной шкуре. В эпицентре сакрального круга горел костер, над огнем висел чугунок с дымившимся варевом, а колдун длинной палкой усердно помешивал содержимое. Он повернулся ко мне – я так и ахнул, то был Янсонс! – собственной персоной, только молодой, весь заросший нечесаными волосами, подобно пещерному человеку. Рядом с ним сидела огромная черная собака, которая при нашем появлении тут же вскочила на ноги и угрожающе зарычала. Но Янсонс отрывисто прикрикнул на нее, псина подошла к нам, попеременно обнюхала и дружелюбно завиляла хвостом. Потом колдун что-то сказал Шульцу, показывая на замок, где забе́гали люди с факелами.

– Надо спешить, – озабоченно сказал Шульц, – похоже, нас кинулись искать, и скоро здесь будет замковая стража. И правда – огоньки факелов уже замелькали у подножия горы, на которой стоял замок, а поскольку огонь костра виднелся издалека, шанс на то, что они появятся здесь, был чрезвычайно высок.

Колдун велел нам стать у огня, он доверху наполнил две деревянные плошки дымящимся отваром и приказал нам выпить. Хоть от плошек и шел пар, но пойло оказалось холодным, что меня удивило, с опаской я пригубил отвар, на вкус оказавшийся очень горьким, я скорчил недовольную гримасу и вопросительно глянул на колдуна, тот жестом показал, что надо выпить залпом. Зажмурив глаза, я сделал большой глоток, едва не выпив все, и в тот же миг, почувствовал, как к голове разом прилила кровь, меня шибануло так, будто башка раскололась пополам – неожиданное и страшное ощущение. Я выронил из рук плошку с недопитым отваром, она упала, не расплескав содержимого, но поднять ее я уже не мог, не было сил… Внезапно качнулись кроны лип и могучих дубов, ветер еще быстрее закружил облетавшие с деревьев листья, окружающий меня мир кувырнулся вверх тормашками, через секунду я лежал на земле, полностью утратив способность стоять на ногах… Странно: я лежал у костра, но жара не ощущал, рядом валялся обездвиженный что-то мычавший Шульц… Краем глаза я заметил, как собака жадно вылизывала из моей плошки недопитую жидкость… Последнее, что я успел увидеть, как колдун, схвативший двумя руками боевой топор, остервенело кинулся навстречу внезапно появившимся заклятым врагам крестоносцам – их было четверо, ближнего к нему, держащего факел, он тут же зарубил насмерть, раскроив череп, с яростным лаем ему на помощь бросилась лохматая собака, повалила одного стражника, затем другого и обратила в бегство последнего… Тем временем сакральный пятачок, на котором мы с Шульцем валялись, как тряпичные куклы, удивительным образом тронулся с места и начал медленно раскручиваться вокруг своей оси, то есть костра, с каждым кругом все быстрей и быстрей, точно это был не статичный пустырь, окруженный двенадцатью священными липами и дубами, а дьявольский аттракцион – помните, был такой в свое время – только в десятки раз быстрее.

Потом костер, рассыпавший во все стороны снопы красных искр, увлекаемый неведомой силой неудержимо понесло вверх под самые кроны обступивших со всех сторон деревьев и дальше в черное небо… Он взлетал красиво, точно ракета, мы ползком переместились в центр пятака на выпростанное место, сцепились руками, чтобы центробежной силой нас не выбросило за край магического круга – так велел поступить колдун, заранее предупредив об превратностях перемещения. В глазах зарябило от моментальной смены дня и ночи, тьмы и света, превратив уносившиеся прочь годы, десятки лет и целые столетия в вихрь образов, обрывки слов, осколки предметов, силуэты зданий, тени городов, контуры континентов, вспышки молний, порывы ветра, водовороты штормов… Словом, кошмарный сон наяву!

…Я очнулся от прикосновения к лицу чьего-то горячего шершавого языка. Стало нестерпимо щекотно, не удержавшись, я смачно чихнул и распахнул глаза – рядом сидела собака колдуна, но Шульца не было видно. Пес, роняя слюну с влажного языка, поворачивал набок голову и с интересом поглядывал на меня. Вполне себе дружелюбно. Поняв, что я наконец-то очухался, псина неторопливо встала и, виляя мохнатым хвостом, затрусила по своим собачьим делам.

Было солнечно, однако там, где я лежал, через плотную крону зеленых деревьев не проникал ни единый солнечный луч. Еще кружилась голова, а во рту стоял неприятный привкус от горького пойла… Для начала я попытался потихоньку сесть и почему-то неторопливо стал считать окружавшие меня деревья, видимо интуитивно настраиваясь на реальность. Их было… одиннадцать. Вместо двенадцатого – пустое место. Потом посмотрел на ярко зеленевшую поляну, что находилась по соседству. Она безусловно преобразилась. Прежде всего за счет появившихся тут гигантских каменных скульптур в виде женских голов – явно современных. Но главное не это – газон на лужайке был безжалостно выстрижен газонокосилкой, а Турайдский замок, видневшийся вдалеке, алел новодельным кирпичом. И тогда я понял, что ВЕРНУЛСЯ!

Мне остается добавить, что в Ригу я добрался на попутке, прикинувшись игроком-реконструктором, так что моя ряса никого не смутила. Я возвращался в город в смятенных чувствах, даже со страхом. Во-первых, сильно переживал из-за Шульца – жив ли он? А во-вторых, всерьез волновался за себя родимого, вдруг встречу своего двойника? Вероятность была вполне реальной. Припоминаете, наверное, загадочную историю с раздвоением достопамятной психоделической пластинки, вернувшейся в конце концов к законному владельцу благодаря моим стараниям. Футуристический выверт, не оставлявший меня ни на минуту в покое, я и окрестил эффектом Vanilla Fudge. Так вот и со мной могло произойти нечто подобное… Есть от чего умом тронуться! К счастью, все обошлось: то ли так ловко колдун подгадал с моим перемещением, то ли фортуна помогла… Помозговав как следует, предположил, что опасную ситуацию разрулила… пропажа моей раздолбанной «Лады», ведь я ее так и не нашел. Поначалу слегка понервничал, задаваясь вопросами: «Ума не приложу, куда подевалась моя развалюха? Кому понадобился подобный хлам?..» А вскоре успокоился, ведь машина давно свое отъездила, зато потеря неведомым образом обернулась для меня везением.

Шульца я, слава богу, застал в живых, но уже постаревшим профессором истории, большим специалистом по средневековой Риге. Странно до жути! Вроде как вчера бегали-чудили два парня, а тут передо мной – солидный дядька с облетевшей головой, которому за пятьдесят… Я ему, кстати, все два дня, что находился в Риге, тыкать не смел, просто язык не поворачивался, и все пытался назвать его Ильей Даниловичем, а он только смеялся и подначивал: «Чего это вдруг ты, чувак, тушуешься, – не дури! – называй меня как прежде, Шульц». Ему-то легко говорить, я был такой как прежде, а он – даже страшно смотреть, в кого превратился мой закадычный друг Шульц… Он по-прежнему жил в квартире на улице Элизабетес, бывшей Кирова, вместе с семьей – женой и взрослыми детьми, которые, как я думаю, приняли меня за студентика их папаши-профессора, ну, я и не стал их разубеждать. Его матушка скончалась еще в прошлом веке. Образ жизни Шульца за столь длительный промежуток времени, с тех пор как он вернулся домой, кардинально изменился: он не пил, не курил, не ходил налево, по злачным местам не шатался, поскольку имел больное сердце и жил на белом свете ради семьи да науки.

Шульц рассказал мне, что Янсонса он больше не встречал, и в «Шкаф» с тех пор, как возвратился из средневековой Риги, больше никогда не заглядывал. Вскользь обмолвился, что, по слухам, «Шкаф» давно не существует. Про наши совместные приключения мы говорили крайне мало, поскольку, как я понял, для него все эти события остались в далеком-далеком прошлом, он давно жил другой жизнью. Даже Эмерсона перестал слушать, не говоря уже о том, чтобы играть его музыку. Что касается меня, он был бесконечно рад моему счастливому спасению и гордился тем, что приложил к этому руку.

Прощаясь с Ригой, которая навсегда останется в моем сердце, я не мог не пройти мимо отеля, одноименного с городом. Не то чтобы меня манило в «Шкаф» со страшной силой, просто было интересно узнать – что там сейчас? И с удивлением обнаружил, что вместо входа в бар со стороны бульвара Аспазияс теперь находится офис «Турецких авиалиний»; я прошел мимо, не заходя внутрь.

На обратном пути к дому Шульца, неторопливо шагая по бульвару Бривибас, внезапно услышал до боли знакомую песню, доносившуюся из открытого окна автомобиля, стоявшего у тротуара. Без малого почти восемь столетий я ее не слышал, остановился, наслаждаясь мелодией. Если не поняли, то я про своих подзабытых любимчиков говорю – The Dandy Warhols. «Ницше» – так называется эта песня. Тягучая… Нервная… И поразительно странная… Странная оттого, что там всего две строчки текста, которые поются без конца на протяжении всей пятиминутной композиции, где нет ни слова о Ницше.

Песня оказалась прелюдией к неожиданной встрече. Сначала увидел черного лохматого пса … неужели тот самый?.. Только так подумал, смотрю – колдун, в смысле Янсонс, молодой, причесанный и одетый по моде нулевых, ведет на поводке собаку. Глянул на меня лукаво и прошел себе мимо, только пес ткнулся мордой мне в руку, признав своего… Я стоял как парализованный, потеряв дар речи, а когда бросился вдогонку – человек с собакой как сквозь землю провалились, а через пять минут я уже не мог бы поручиться, что мне все это не привиделось. О том, что я встретил (а может и не встретил) Янсонса, Шульцу не признался – зачем бередить старые раны?

Домой в Петербург я возвращался на поезде. В дороге мне было о чем поразмышлять – я ломал голову насчет этого чертова Клуба… как он появился?.. кто его члены?.. Сдается мне, что он состоял всего из трех человек – нас, двоих горемычных, да поводыря-колдуна, попавшего в современный мир благодаря нашему же участию… Когда и с чего все началось? Теперь уже разобраться сложно… да и, наверное, не нужно… Главное – в будущем не совершать опрометчивых поступков.

Колеса поезда, увозившего меня все дальше и дальше от Риги, в унисон с роившимися в голове всяческими, порой бредовыми, думами выстукивали единственную здравую мысль: «Никогда… никогда… больше… я… не пошлю… самому… себе… письма… из будущего…»

Эпилог. 2076 год, или Семьдесят лет спустя

О-хо-хо! Вот уж не думал не гадал, что моя история блуждания во времени будет иметь продолжение… Однако ж, это так, и я, как видите, вновь взялся за перо, чтобы завершить тему, так сказать, подвести черту. Напоследок. Теперь уж точно!

Итак… В нынешнем году мне стукнуло восемьдесят восемь лет. Ужас, сколько! Но это еще не так страшно: по документам-то восемьдесят восемь, а на самом деле мне уже девяносто – два долгих года, проведенных в средневековой Риге, понятное дело, в реальном времени в зачет не идут. По нелепой иронии судьбы последний день рождения я отметил в местах не столь отдаленных. Верно говорят в народе, от сумы и тюрьмы не зарекайся. Так вот, теперь я – заключенный… Помните то злосчастное письмо про чертов рижский Клуб, которое я когда-то получил от самого себя из далекого будущего? Пресловутое далекое будущее давным-давно наступило, и я в нем живу, точнее прозябаю, и никакого письма себе самому в прошлое не отправлял. Более того, еще молодым дал самому себе зарок: никогда этого не делать, хотя технология, строго запрещенная законом, мне хорошо известна. Да, я его не писал и не отправлял, – однако компетентные органы отследили факт получения мною письма и выяснили, что я путешествовал во времени. Как они узнали? Да проще простого: я-глупец имел неосторожность опубликовать записки в интернете, и все мои горячие доводы о том, что они – чистой воды беллетристика и плод литературной фантазии, суд во внимание не принял. В итоге я получил срок. ПО-ЖИЗ-НЕН-НЫЙ!

Известная идиома о том, что старость – не радость, привычно произносимая стариками, превратилась со временем и в мою постоянную присказку. О-хо-хо! Если б только знать наперед о многострадальной жизни и столь печальном финале, возможно, предпочел бы умереть молодым, как в свое время хотел мой друг Шульц… Теперь уж поздно сокрушаться. Время ушло. Безвозвратно. Хотя…

Есть, есть одна мыслишка на сей счет, как подправить прошлое. Но не буду торопиться, в свое время ею поделюсь…

Пишу эти строки, прежде всего обращаясь к ровесникам, рожденным, как и я, в конце прошлого столетия, большинство из которых не дожили до сегодняшнего дня. Но пишу с надеждой, что мои однолетки прочтут их еще будучи молодыми людьми и возможно смогут изменить мир к лучшему. Предполагаю, что подобное начало наверняка покажется вам бредом выжившего из ума старикашки, но не спешите, дальше будет понятен ход моих размышлений.

Позволю себе пробежаться по более или менее известным фактам, чтобы представить общую картину мира, подвести баланс, образно говоря, открою глаза на действительность несведущему читателю (возможно найдутся и такие). Итак… Что мы имеем на сегодняшний день? Кошмар. Повседневный и необратимый. Действительно, за пару-тройку десятилетий жизнь вокруг нас кардинально переменилась. Глобальное потепление климата, о котором долго предупреждали ученые, случилось-таки, и оно, как и предполагалось, перекроило карту мира. В результате – полностью затоплены Япония, Океания и значительные части Азии, Африки, Америки и Европы. Поглощена водой большая часть Франции, превратившейся в островное государство. Исчезла Португалия. Половина Англии тоже скрылась под водой. Сгинули Нидерланды, ушли под воду морские порты Нью-Йорк, Сидней, Гамбург, Владивосток и многие другие – по всему миру… И лишь один город – город победитель – мой родной Петербург выиграл на Балтике сражение со стихией благодаря заблаговременно построенной высотной дамбе, перекрывшей Финский залив. Впрочем, в родном городе не все так радужно, как бы хотелось. Петербург обезлюдел на половину, люди боялись потопа и уехали вглубь страны, перебравшись в Сибирь.

Вал обезумевших мигрантов, в преимуществе, из переставших существовать африканских и азиатских государств захлестнул континентальную часть Европы. Наплыв мусульман оказался столь ошеломляюще огромным, что кое-кто из западных футуристов предрек в скором будущем создание Объединенного Европейского Халифата. Этой отвратительной гримасы истории, к счастью, не произошло, но все же созданные там мусульманские анклавы вскоре вышли из подчинения большинства европейских государств, в коих утратилась монополия на насилие и суд. Длившийся многие-многие десятилетия вялотекущий закат Западного мира, современного воплощения библейских Содома и Гоморры, пришел к закономерному фиаско. И только Россия, по сути превратившаяся в подобие осажденной крепости, стоит особняком на общем загнивающем фоне… Последний оплот и надежда православия и нравственности уверенно держит границу на замке. Но и здесь земного рая не существует: люди, как и повсюду, страшатся будущего, не сулящего им ничего позитивного. Да, как ни прискорбно, времена изменились к худшему.

Глобальная ядерная война, кстати говоря, которой долгое время пугали мир, к счастью, не началась, хотя некоторые заокеанские горячие головы в лице безответственных политиков и генералов грозились ее развязать, но дураков, как говорится, нету – кому охота зазря помирать, таких нет, особенно среди тех, кто умеет считать свои денежки. Я безусловно талдычу про владельцев транснациональных корпораций, весьма охочих до сверхприбылей, поэтому до всемирного апокалипсиса дело, слава Богу, не дошло… Но локальные войны возникают по всему свету постоянно, и даже с применением тактического ядерного оружия: время от времени то там, то здесь полыхнет, погорит-погорит и перестанет, вспыхнет в другом месте, одним словом, совсем безрадостная картина вырисовывается, нет нужды описывать в подробностях. Слава Богу, это еще не постапокалиптический мир, многократно отраженный в художественной прозе и кинематографе, но все идет к тому, уж поверьте мне, многоопытному историку…

Если вы верно уловили, уважаемый читатель, я пишу завершающие записки, находясь в тюрьме, а если быть точным, в полностью автоматизированной тюрьме или, как она официально называется «ИИУНТ», «исправительно-изоляционное учреждение нового типа» под номером 418. О-хо-хо! – в этом номере скрыта еще одна насмешка судьбы, еще одна издевка надо мной – сложите цифры и поймете.

Тюрьма находится, без преувеличения, на самом краю света – в Гремихе. Да, да, не ослышались – в той самой Гремихе, которую я когда-то – восемь с половиной веков назад – в своих байках несерьезно величал Гипербореей, совсем не ожидая, что на склоне лет мне придется оказаться там. Это не просто суровый край: тепла здесь практически не бывает, даже календарные летние месяцы – холодные и ветреные. Говорят, что Гремихой ее прозвали за то, что ураганный ветер, постоянно дующий в этом гиблом месте, выворачивал с мясом листовое железо с крыш домов первых поселенцев, оглашая окрестности жуткими гремящими и скрежещущими звуками. Место находится примерно в пятистах километрах от заполярного Мурманска, хоть и изрядно затопленного, но сохранившегося, вполне живого города, вынужденно перекочевавшего в сопки. Сухопутной дороги, связывающей Гремиху с самым большим городом мира, расположенным в высоких широтах, никогда не было. Еще в прошлом веке, когда тут располагалась база советских атомных подводных лодок, сюда можно было добраться только двумя способами: либо по морю на пароходе, либо по воздуху на вертолете, и только при условии приемлемой погоды. Но все в прошлом. С тех пор, как через весь Кольский полуостров проложили в обе стороны – туда и обратно – большую «ПНЕВМОТРУБУ» для сверхскоростного передвижения, о прежнем транспорте забыли намертво. Сейчас, только представьте себе: засунули меня в капсулу на воздушной подушке вместе с моей каталкой, двадцать минут и я – на месте! Невероятно!? А раньше, по выражению незабвенного Долгова, «по волнам надо было всю ночь болтаться».

Вот так и доставили меня из Мурманска при помощи «трубы» – точненько к воротам заведения, я даже не смог оглядеть окрестности. Встретил меня, как и положено, директор тамошней тюрьмы – виртуальный, я с ним пообщался при помощи устроенной онлайн-конференции, экран находился на стене камеры. Сам он, надо полагать, пребывал в Мурманске или даже в самой Москве, курируя подобные заведения с помощью современных средств связи и дистанционного управления. Эдакий суровый лысоватый мужчина лет пятидесяти со стальным блеском в бесцветных глазах, на экранном изображении больше меня раза в три, надо полагать, что на экране в его кабинете я был таких же размеров, хотя… может, и микроскопических, сообразуясь с моим нынешним статусом. Он без лишних предисловий сразу предупредил, что подопечные его учреждений не сбегали и никогда не сбегут, мол, будьте в этом уверены, даже не пытайтесь. Говорил на полном серьезе девяностолетнему инвалиду-колясочнику, стоявшему двумя ногами в могиле! (Если обратили внимание на «каталку», чуть ранее вскользь упомянутую.) С чувством юмора, полагаю, у него оказалось не все в порядке. Или… директору было чуждо трунить по той причине, что он мог оказаться не человеком, а обыкновенным биороботом. Ныне подобных тварей развелось немереное количество, прогресс, надо признать, не стоит на месте, и хорошо выдрессированных роботов сплошь и рядом ставят на руководящие должности. Тем более, как я уже сказал, тюрьма-то была автоматизированная: как говорится, робот на роботе сидел и роботом погонял, кто ими еще сможет управлять как не искусственный интеллект? Вся работа – от уборки камеры, кормежки, приготовления пищи, стирки белья, обеспечения личной гигиены, медицинского обслуживания, конвоирования и прочего выполнялась исключительно роботами. Ко мне, как к обездвиженному узнику, приставили постоянного по имени Елисей, на вид что-то среднее между пылесосом и газонокосилкой на колесиках, только без трубы и косы, но других сопутствующих компонентов хватало за глаза. Из-за специфического окраса «вырви глаз», он мне напоминал божью коровку, только без белых пятнышек на корпусе. Круглые сутки он неутомимо обслуживал меня, находясь со мною на одной тюремной площади, будучи по сути сокамерником и одновременно надзирателем, приглядывающим за мной, чтобы я ненароком не драпанул или не наложил на себя руки – по приговору я обязан был умереть естественной смертью.

Изредка мы с Елисейкой перебрасывались парой фраз, но в основном молчали. Он-то побалакать был не «дурак»: если вдруг автоматизированного социального работника заклинивало, и он начинал щебетать без передыху, вываливая на меня потоки разнообразной информации, – такое изредка случалось (есть такая специфическая черта подобной модификации) – я попросту отключался сам, поскольку вырубить Елисея я был не вправе.

Иногда по моей просьбе он читает русскую классику, чаще всего рассказы Чехова. Тогда я прикрываю глаза и представляю себя утопающим в мягком кресле уютной гостиной, где звучит родной голос моего внука или даже правнука… Эх, если бы так! На самом деле – вокруг серые опостылевшие стены и мерзкий надоевший робот-надзиратель. Как перенести этот ад одиночества, безысходности и много еще чего?

Других заключенных я здесь не видел, ведь непременное условие пребывания в здешней тюрьме – полная изоляция. Живые люди время от времени все же появляются: техперсонал, приезжающий сюда с Большой земли, а в остальное время – тут тихо, спокойно, уединенно, даже комфортно, если взглянуть на положение «узника замка Иф» с иной стороны и постараться нащупать хоть каплю позитива.