Читать книгу "Петербургский рубеж. Внутренний фронт"

Так вот, тренировку убивцы закончили, а трап за собой поднять не успели… И подруливает к трапу катер с «Москвы», а по нему поднимается дядька в коричневом, видавшем виде костюме и мятой шляпе. И, лопоча по-нерусски, протягивает Никитину (углядел, зараза, офицера) адмиральскую записку. А там: «Податель сего Джек (Джон) Гриффит Лондон, американский писатель и журналист, ответственный за информационное обеспечение операции «Пендонг», прошу любить и жаловать».

Пришлось мне самому выйти к трапу, посмотреть на этого самого корреспондента Джека Лондона. Но сначала зашел в корабельную библиотеку… Ага, полное собрание сочинений, куда же без него в культурной жизни в отрыве от берега. Старенькое оно, правда, затертое, еще советских времен, но вот портрет классика на первой странице сохранился хорошо. Бумага мелованная стойкая.

Подхожу к собравшейся у трапа честной компании. Нет, документы можно и не проверять: это благородное лицо с характерными чертами, эти крупные мускулистые руки с мозолистыми ладонями труженика и авантюриста… Если в этом мире кто-то сможет подделать лицо Джека Лондона, то уж редакционное удостоверение для него это раз плюнуть.

Пожимаю дорогому гостю руку.

– Good afternoon, Mr. London. I am captain of the ship, commander Alex Gostev. Welcome aboard.

Тот сначала смотрит на меня, как на говорящего медведя, потом сжимает мою руку своей. Да больно же, черт возьми, пусть они лучше с Никитиным рукопожимаются – у того лапы накачанные, проверено – колоду карт на спор рвет. То, что он писатель классный, это мы все знаем, но как журналист он у нас малоизвестен. Хотя я и читал, что многие его рассказы из юконского и полинезийского циклов написаны с натуры во время журналистских командировок. Может быть, и путешествие вместе с нами подвигнет мэтра написать про нас что-нибудь этакое…

Старший лейтенант Никитин тем временем забирает у меня книгу, смотрит на фото, потом на гостя, и многозначительно кивает. Понятно: Серега в детстве зачитывался «Морским Волком». Сам Джек Лондон – поклонник крутых парней, и сегодня на вечерней тренировке наша морская пехота будет пускать ему пыль в глаза. «Танцы с саблями», разбивание кирпичей и проламывание досок головой. Пусть знают иностранцы, кто круче яиц и выше звезд.

Тогда же, на палубе «Сметливого».

Джон Гриффит «Джек» Лондон, корреспондент Сан-Франциско Экзаминер.

Стоя на палубе этого корабля и пожимая руку его командиру, я вспоминал тот извилистый и опасный путь, что привел меня сюда и поведет еще дальше – к гибели или великой славе.

Впрочем, опасность меня всегда привлекала. И тогда, когда я отправился на Клондайк, и теперь, когда я вызвался поехать в Корею. Конечно, мне хотелось еще и уехать из Сан-Франциско, подальше от Бесси и всех дрязг, связанных с разводом. Впрочем, у нас с Бесси не заладилось с самого начала. Но ради двух моих любимых дочурок я долго пытался терпеть ее бесконечные истерики, скандалы, беспочвенные обвинения… Каждый раз, когда я возвращался домой из командировки, начинались вопли о том, что от меня пахнет духами проституток, и что я наверняка как заразился от них сифилисом или гонореей… И уже давно – еще с того времени, как она забеременела маленькой Бекки – она не допускала меня до своей персоны под тем же предлогом. Наконец, в июле прошлого года, почувствовав, что больше не могу так жить дальше, я съехал на съемную квартиру. Но как мне не хватает моих маленьких Джоан и Бекки…

И началась свистопляска. Сначала я согласился на все требования Бесси. Но с каждым днем она требовала все больше и больше, любые попытки добиться более или менее приемлемого соглашения переходили в истеричные вопли с ее стороны, а девочек моих она мне видеть не разрешала.

И когда стало ясно, что вот-вот Япония объявит войну России, я предложил редактору «Сан-Франциско Экзаминер» отправить меня туда корреспондентом газеты. Все, что угодно, только б не видеть лицо этой ведьмы, некогда бывшей моей любимой женщиной… Когда я приехал в Японию, мне объявили, что ради безопасности журналистов им предписывается не покидать Токио. Все новости будут им незамедлительно сообщаться официальными лицами. Некоторые обреченно согласились. Но мне рассказали, что Р. Л. Данн, мой старый знакомый и фотокорреспондент от «Коллиерс Викли», сразу отправился в Корею, минуя Японию, и, скорее всего, он уже на месте.

Отчаявшись получить официальное разрешение, я на трех рикшах отправился в Кобе, оттуда на поезде до Нагасаки. И когда я там попытался купить билет на пароход в Фузан, меня арестовали.

Я провел четыре дня в тюрьме в Кокуре. Кормили меня только рисом, было холодно и сыро – ведь окна у них здесь из промасленной бумаги. Потом меня все-таки выпустили – как я потом узнал, после вмешательства американского посла в Японии. Заставили, впрочем, заплатить штраф в пять йен, а вот фотокамеру мою не отдали. Тем не менее я смог тут же, в порту, зафрахтовать джонку и отправиться в Корею.

Не буду рассказывать про все мои тамошние злоключения, про то, как джонка чуть не пошла ко дну, про мои странствия по февральскому Желтому морю. Так мы и плелись на джонке из Кокуры в Чемульпо, не зная, что где-то совсем рядом происходят грандиозные события. Нам не было известно, что высадившиеся в Корее японские войска разбиты, а флот полностью уничтожен в двух сражениях под Чемульпо и Порт-Артуром. Объединенная крейсерская эскадра русских прошла мористее нас, когда мы были на траверзе Мок-по, и мы не увидали ее в тумане. А ей была совсем неинтересна одинокая джонка, медленно ползущая по каким-то своим делам вдоль берега Кореи. Под натиском русских десантников пал Фузан, а мы все плыли и плыли, и промозглое это путешествие все не кончалось.

Но вот наступило 23 февраля. Еще одно серое туманное утро. Еще два-три дня, и мы прибудем в Чемульпо. Но судьба и русское командование рассудили иначе. Прямо на нас из утренней дымки двигался огромный корабль с горделиво задранным вверх носом. Невиданное, огромное, как плавучий остров Жюля Верна, сооружение рассекало волны. Легкий восточный ветер трепал в вышине белое полотнище с диагонально перекрещенными синими полосами. Тогда мне казалось, что этот «левиафан» пройдет прямо сквозь нас, и не заметит. Тогда у меня была только одна мысль – откуда тут взялся этот корабль под андреевским флагом? Ведь было очевидно, что Япония обречена на победу, потому что в этой борьбе ее поддерживает весь цивилизованный мир.

Мне уже казалось, что величественное видение пройдет мимо нас, лишь раскачав джонку на высокой волне. Но эта громадина была только первым кораблем в колонне. Следом шли другие такие же громадные призраки под андреевскими флагами. Несмотря на промозглую погоду, мне стало жарко. Слева от колонны прямо на нас шел еще один корабль, по всей видимости, из бокового охранения. На вид он имел шесть-семь тысяч тонн водоизмещения и напоминал крейсер 1-го класса. Но рядом с «левиафаном» он выглядел мелким портовым буксиром. Он спустил катер, который понесся в нашу сторону, подобно гигантскому жуку-плавунцу. Люди в катере были одеты в черную форму и ярко-оранжевые жилеты. Причалив к нашей джонке, они довольно бесцеремонно заставили нас перейти к ним на борт. Тогда мне оставалось только гадать, означает ли это, что мне несказанно повезло, и я наконец увижу своими глазами один из таинственных русских кораблей, или же японцы правы, и эти русские, чего доброго, пристрелят меня или упекут меня в свою Сайберию, где, по рассказам, еще холоднее, чем на Юконе…

Катер несся по волнам, и усидеть на его банке было труднее, чем на спине скачущего быка. Из чего только сделаны эти люди в черном: невозмутимые, словно не чувствующие тряски? Наверное, отлиты из самой лучшей стали?

Не успел я подняться на палубу, как меня вежливо, но решительно взяли с двух сторон под руки огромные ребята в странной черной форме и на хорошем английском предложили следовать с ними, потому что со мной хочет поговорить какая-то «гэбня». В маленькой каюте без иллюминаторов, ярко освещенной странными лампами, испускающими бело-голубой свет, я предстал перед обычным с виду русским офицером, не понимая, где тут эта самая ужасная «гэбня». Я показал ему свое редакционное удостоверение вместе с командировочным предписанием от «Сан-Франциско Экзаминер». А что теперь? Еще раз в тюрьму? Еще один штраф в пять йен, или пять этих… как там у них… рублей? Придется покупать еще одну камеру? Ну да ладно…

Я стоял перед этим офицером, мокрый, продрогший, и безразличный ко всему. Я устал и, махнув на все рукой, решил: будь что будет. А офицер еще раз заглянул в мое удостоверение, а потом что-то сказал в стоящий на столе прибор. Через пару минут пришел матрос и принес книгу. Что за странность у этих русских: как только кто-нибудь из них со мной знакомится, на белый свет появляется книга. Иногда меня даже заставляют подписаться под моей собственной фотографией в книге. Неужели я так популярен? А после того допроса строгий офицер отправил меня не в камеру, а в санчасть. Русский доктор не стал со мной церемониться. Горсть таблеток, литр горячего и сладкого чая, а сверху, сказав: «С праздником!» – еще и стакан водки. Как меня раздевали и укладывали на больничную койку, я уже не помню.

По пробуждении я узнал, что проспал больше суток, что простуды удалось избежать, и что меня хочет видеть командующий русским флотом. Пока я спал, русские не только высушили, но даже и постарались выгладить мой безнадежно испорченный морской солью костюм. Перед посадкой в катер на меня надели такой же, как и у остальных, красный спасательный жилет. Наш путь лежал на тот самый корабль-«левиафан», который так впечатлил меня днем ранее. Я все время вглядывался в горизонт – не покажутся ли японские корабли. Ведь они должны были быть неподалеку, но, несмотря на улучшившуюся погоду, не увидел ни дымка. Тогда я еще не знал, что построенные в Британии и Германии грозные броненосцы и стремительные крейсера или покоятся на морском дне, или находятся в русском плену на отмелях вблизи Порт-Артура.

Я смелый человек, но после прибытия на огромный русский корабль меня ожидало самое серьезное в моей жизни испытание. Палуба этого корабля оказалась плоской, подобно полю для игры в бейсбол. На ней были расставлены странные аппараты, назначения которых я не понимал. Меня и двух сопровождающих посадили внутрь одного такого аппарата и заставили пристегнуться ремнем к сиденью. Неожиданно все вокруг завыло, а тонкие лопасти наверху слились в прозрачные круги. Аппарат подпрыгнул вверх, на мгновение завис в воздухе – и полетел.

Эти русские явно хотели меня удивить, раз заранее не предупредили о том что мы будем летать… Я и не знал, что у них есть такая совершенная техника, совершенно при этом не похожая на аппарат братьев Райт. Как потом выяснилось, про братьев Райт я погорячился: подобная техника, фантастически совершенная, у них тоже была.

Наш полет на встречу с адмиралом продолжался полтора часа. Внизу я увидел еще один корабль этой удивительной эскадры. Несмотря на странность форм, он был хотя бы нормальных размеров. Площадка, на которую должен был сесть наш аппарат, с высоты казалась меньше спичечного коробка. Но человек, управлявший этим аппаратом, мастерски опустился прямо в центре буквы «Н».

Контр-адмирал Виктор Ларионофф оказался подтянутым мужчиной чуть старше меня. Преждевременная седина и загорелая кожа лица показывали, что свой чин он заработал не за канцелярским столом. Английский язык адмирала был вполне понятным для восприятия, и я почти не напрягался, пытаясь разобрать то, что он мне хотел сказать. Поскольку наша беседа была неофициальной, на столе появилось неизменное русское орудие пытки – самовар с чаем. Нам, американцам, помешанным на кофе, трудно понять склонность русских к чаю. Наверное, тут сказываются их азиатские корни.

За два часа, пока мы с адмиралом и с еще одним сухощавым сухопутным офицером, назвавшимся полковником Бережным, пытались выпить чай из этого чудовища, вмещавшего не меньше ведра, я узнал, какие события я пропустил, пока тащился на джонке из Кокуры в Чемульпо. Это был полный крах, профессиональный позор и катастрофическая неудача… Если бы те японские придурки не арестовали меня тогда в Кокуре и я сел бы на пароход до Фузана, то… Черт с ними, с теми пятью иенами и фотоаппаратом. Я имел все шансы 9-го февраля быть в Чемульпо и лично наблюдать исторические события.

А в конце разговора адмирал Ларионов поднял меня из глубин отчаяния к вершинам надежды. Русские не стали меня арестовывать за попытку проникнуть на фронт, как сделали бы японцы. Они даже пообещали, что если я соглашусь работать на их эскадре, дать мне возможность побывать в самых горячих местах. И все для того, чтобы я мог честно и правдиво информировать читателей моей газеты и весь мир о тех событиях, что происходят на этой войне. Мне было предоставлена возможность отсылать свои статьи и заметки посредством радио в Фузан, откуда их передавали по телеграфу в мою газету.

Но, к моему несчастью, Япония была уже блокирована, и у нас наступили дни затишья. Когда же я увидел прибытие русских броненосцев, то понял, что скоро предстоят большие дела – ведь просто так эти большие парни из базы не выходят. И точно: вчера вечером адмирал Ларионов пригласил меня к себе и предложил увидеть одну интересную операцию русского флота. Корабль, который в ней задействован, не самый большой, но на нем находятся сразу два члена Российской императорской фамилии. Британцы затевают против русских грязную провокацию. С провокаторами парни адмирала Ларионова справятся, но нужен честный и авторитетный журналист, который всем расскажет, как все было на самом деле.

Недолго думая, я согласился, потому что совсем отупел от безделья.

– Йес, мистер Ларионов, нет проблем. Когда отбываем?

И вот я здесь, на этом корабле, среди людей, о которых мне предстоит писать. Крепкие парни – наверное, мы с ними сработаемся…

02 марта (16 февраля). 1904 года. Полдень. Дворец Великого князя Александра Михайловича. Набережная реки Мойки, 106.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

Время идет, и мы потихоньку обрастаем нужными знакомствами в питерском высшем свете. Сегодня дворец Великого князя Александра Михайловича посетил наш старый знакомый, министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново, вместе с министром Императорского Двора бароном Владимиром Борисовичем Фредериксом.

Я много читал об этом почтенном и честном человеке, обладавшем огромным авторитетом у членов императорской фамилии. Если удастся с ним сработаться, то многие вопросы нам можно будет решать легко и безболезненно. Николай II и Александра Федоровна, а также вдовствующая императрица Мария Федоровна с уважением относились к барону Фредериксу, называя его «old gentleman» («старый джентльмен»).

Владимир Борисович, статный и высокий 70-летний мужчина с роскошными седыми усами, поздоровался со мной и первым делом попросил разрешения закурить. Я не стал возражать, и барон достал из кожаного футляра коричневую гаванскую сигару, которую с удовольствием стал раскуривать.

А Петр Николаевич Дурново на правах старого знакомого стал излагать причину, по которой он с министром Императорского двора решили нанести нам визит.

Дело заключалось в следующем. По дипломатическим каналам из Берлина пришла информация о том, что кайзер Вильгельм II и морской министр адмирал фон Тирпиц хотели бы посетить Петербург для переговоров с царем.

С одной стороны, учитывая родственные связи Гогенцоллернов и Романовых, в этом визите не было ничего необычного. Встретились кузены, поговорили о делах семейных и немного – о делах государственных, покрасовались на парадах, сфотографировались на память, да и разъехались по домам. Но учитывая, что во внешней политике России произошли существенные изменения, такая встреча, несомненно, вызовет весьма бурную реакцию во Франции и Англии. И так подконтрольные британскому и французскому капиталу газеты словно с цепи сорвались. Они извергают потоки грязи на Россию, которая в их материалах выглядит настоящим исчадием ада.

По этой причине оба министра хотели бы обсудить со мной возможные меры противодействия той информационной войне, которую начали против России и Германии европейские СМИ. И не только европейские. Многие российские «прогрессивные» издания старались исподтишка лягнуть царя и его министров. А это уже касалось непосредственно барона Фредерикса, так как в его обязанность входила цензура всех публикаций, связанных с императорской фамилией.

– Скажите, Александр Васильевич, что можно противопоставить этой лавине инсинуаций, направленных на очернение Государя и проводимой им политики? – спросил у меня Дурново. – Мы, конечно, можем арестовать тиражи некоторых газет, даже закрыть их, но ведь это не решение проблемы. Так мы лишь прорекламируем эти издания и вызовем дополнительный интерес к тому, что было опубликовано в арестованных номерах.

– Петр Николаевич, – сказал я, – газеты, или, как их еще называют, СМИ – средства массовой информации – это страшное оружие. Информационные войны зачастую бывают не менее опасные, чем войны с применением ружей и пушек. И, как в каждой войне, оборона – это вид ведения боевых действий, заведомо ведущих к поражению. Надо наступать на противника, проводить обманные маневры, воинские хитрости – словом, всеми доступными способами разгромить своего врага и заставить его перейти в глухую оборону. Я в самое ближайшее время набросаю небольшую инструкцию по ведению информационной войны и передам ее вам.

– Спасибо, – сказал Дурново, – буду вам за это премного благодарен. Действительно, нам пора воевать с обнаглевшими щелкоперами беспощадно и решительно. Рассчитываю в этом на ваше содействие. А что вы скажете по самому предстоящему визиту? Есть ли у вас на этот счет какие-либо соображения?

– Полагаю, сей визит – всецело следствие того, что произошло на Дальнем Востоке после появления нашей эскадры, – ответил я. – Из разговора с адмиралом Ларионовым я узнал о визите на его флагманский корабль губернатора Циндао фон Труппеля, который, ссылаясь на указания из Берлина, предлагал оказать любое содействие нашей эскадре в войне против японцев. И даже более того – фон Труппель передал адмиралу Ларионову конфиденциальную информацию о возможной провокации британцев против кораблей нашей эскадры.

– Даже так! – крякнул удивленный Дурново. – Я хорошо знаю немцев – без соответствующего указания из Берлина губернатор Циндао не пошел бы на такое тесное сближение с нашими военно-морскими силами. По всей видимости, включение в состав окружения кайзера адмирала фон Тирпица служит тому подтверждением. Корабли адмирала Ларионова произвели огромное впечатление на фон Труппеля, который как моряк оценил их возможности. А это говорит о том, что кайзер, ведущий активное военно-морское соперничество с королевским флотом Великобритании, весьма заинтересован в совершенствовании своих боевых кораблей. И будет просить нашего содействия в совершенствовании вооружения крейсеров и броненосцев, строящихся на германских верфях.

– А что сие означает? – спросил я у Дурново. – Это означает, что по прибытию в Петербург сам кайзер и адмирал фон Тирпиц пренепременно пожелают встретиться с кем-либо из нас. Или со мной, или с Антоновой. Скорее всего, со мной – я слышал об отношении Вильгельма к женскому полу. Он считает, что женщины глупы, и для них достаточно три «К»: Киндер, кирхе, кюхе… Или по-русски – дети, церковь, кухня. К тому же кайзер весьма несдержан на язык, а посему беседовать с ним придется мне. Конечно, в первую очередь будет официальная встреча у Государя, а потом уже неофициальная с нами. Петр Николаевич, нужно будет завести разговор о том, чтобы намечающиеся политический и военный союзы были дополнены еще и торговым. Причем торговать надо не сапогами и булавками, а заводами и электростанциями, которые у Германии наилучшие в мире. Они нам промышленность, мы им доступ к нашему сырью, которого им так не хватает. И еще одно. Немецкие инженеры и техники, приехавшие к нам строить заводы, как правило, женятся на русских и остаются в России. А их дети, выросшие здесь, будут уже русскими немцами. Российскую индустрию надо всемерно укреплять, иначе нас рано или поздно сожрут, как какую-нибудь Бирму. Против объединенной мощи Британии и САСШ без развития собственной индустрии до их уровня не поможет даже военный союз с немцами. Кстати, тот же союз будет крепче, если обе стороны будут объединять не только сиюминутные политические, но и долговременные деловые интересы.

– Пожалуй, вы правы, Александр Васильевич, – подал голос барон Фредерикс, – я постараюсь найти возможность и, не привлекая лишнего внимания, организовать встречу с вами кайзера и его морского министра. Там вы и обговорите все насущные вопросы. О том, где и когда это произойдет, я сообщу вам отдельно. Также я доложу государю о ваших предложениях.

– А французы так и поступали, – сказал я, – давали нам кредиты, но с условием, что мы будем защищать их интересы. Вроде помогали нам, а на деле покупали со всеми потрохами…

– Эх… – закряхтел от досады барон Фредерикс, – как это подло! Во времена моей службы в Конном полку можно было получить и вызов на дуэль. К счастью, государь круто поменял курс нашей внешней политики. В этом вопросе я полностью согласен с Петром Николаевичем. Будучи монархистом по своим убеждениям и свято веря в необходимость порядка и дисциплины, я считаю, что Россия должна поддерживать хорошие отношения с Германией. Эта страна, по моему твердому убеждению, служит последним оплотом монархической идеи, и мы нуждаемся в Германии не меньше, чем она в нас. В свое время я допускал, что сблизиться с Францией Россию вынудила политика Берлина. Но наше сближение с республиканской страной имело целью заставить кайзера осознать недальновидность своей внешней политики. При этом я был убежден, что даже временный союз с Францией ни в коей мере не должен был ослаблять династические связи Берлина и Санкт-Петербурга. Что же касается Британии, то она никогда не была и не будет верным союзником России. Цель англичан – вовлечь нас в войну с Германией, которая будет одинаково пагубна для обеих империй. Следует также помнить, что вся антироссийская зараза попадает в нашу страну исключительно из Британии и Франции. Германия не позволяет нашим радикалам устраивать на своей территории сборища и создавать типографии, печатающие антиправительственные и антироссийские газеты и книги. При всех сложностях в наших взаимоотношениях с Германией она никогда не опускалась до того, чтобы поддерживать тех, кто выступает за свержение самодержавия. А вот ни Франция, ни Англия на помощь нашей монархии не придут. Они будут только рады, если Россия станет республикой. Они прекрасно знают, что случилось с Самсоном, когда Далила его остригла.

Петр Николаевич Дурново, слушая эту пламенную речь министра Императорского двора, согласно кивал головой. Потом добавил:

– Борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, нежелательна для обеих сторон. По моему глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая силою вещей перекинется и в страну-победительницу. Слишком уж многочисленны те каналы, которыми на протяжении многих лет мирного сожительства незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились на другой. Что эти потрясения будут носить именно социальный, а не политический характер – в этом не может быть никаких сомнений, и это не только в отношении России, но и в отношении Германии. Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия.

Я с интересом слушал рассуждения двух царских министров, удивляясь их прозорливости и предвидению того, что в действительности произошло с Россией в 1917 году. К большому сожалению, Николай II не принял всерьез их предостережения. Чем и погубил себя, свою семью и империю. Будем надеяться, что в этом варианте истории России ничего подобного не произойдет.

Попрощавшись с Дурново и бароном Фредериксом, я отправился к Нине Викторовне, чтобы сообщить ей о том, что рассказали мне наши сегодняшние гости. Информация была интересной, и ее следовало тщательно обсудить.

3 марта (16 февраля) 1904 года, 07:15, Восточно-Китайское море, РК «Москва».

Контр-адмирал Ларионов Виктор Сергеевич.

Вчера исполнилось ровно три недели, как мы оказались в прошлом. Наделали дел тут, надо сказать, немало. Видимо, сказывается наша эпоха – время «пятидневных» и «семидневных» войн и возможных одномоментных ядерных апокалипсисов. Потому-то и противник все время отстает от нас на несколько шагов.

Противником, кстати, мы считаем уже не Токио, а Лондон. Токио и вправду уже не противник. Осталось лишь дожать Японию. Чем мы, собственно, и занимаемся. С большим трудом мне удалось унять мстительного Евгения Ивановича и убедить, что не стоит возвращать Страну Восходящего солнца снова в эпоху Сёгуната. А ведь у него были такие планы. Так что пусть японцы трудятся, зарабатывают деньги, часть из которых пойдет к нам в качестве контрибуции.

Вот ко мне на ГКП поднимается Великий Князь Александр Михайлович. Он не столь кровожаден и, кроме того, в годы лейтенантской юности прожил в Нагасаки два года. Тогда, десять-пятнадцать лет назад, отношения между империями были более чем теплыми. Когда бухта Золотой Рог была покрыта льдом, русский Тихоокеанский флот, стоял на якорях в бухте Нагасаки. Временные японские жены русских офицеров, взятые на один сезон, дома из бамбука и бумаги и прочая восточная экзотика…

Александр Михайлович вздохнул, видимо, вспомнив молодость. Пусть он и женатый человек, но все-таки что-то вызывающее ностальгию отложилось в его душе. Должно быть, на подобные мысли наводил багровый диск поднимавшегося над морскими водами солнца.

Но все когда-нибудь кончается – и ровно в восемь ноль-ноль, по заранее согласованному графику, якоря пошли из воды. Броненосцы наместника уже развели пары из расчета экономического хода, и теперь в полном безветрии над ними висели грибообразные шапки черного дыма.

– С Богом, Виктор Сергеевич, – прокаркал динамик голосом Наместника Алексеева.

– С Богом, Евгений Иванович, – ответил я и кивнул капитану 1-го ранга Василию Васильевичу Остапенко, командиру «Москвы».

Дело в том, что за время этой нашей якорной стоянки, мы оборудовали флагманский ЭБР «Петропавловск» радиостанцией и навигационным радаром, снятыми с морского буксира МБ-304. Радиостанций и радаров также лишились буксир СБ-921 и танкеры «Лена» и «Дубна». Это оборудование было установлено на участвующие в блокадной завесе перед японскими островами крейсера Порт-Артурской эскадры: «Аскольд», «Новик» и «Богатырь». На четвертый крейсер – владивостокский «Боярин» – в нарушение всех действующих инструкций радиостанцию собрали из имеющихся на кораблях ЗИПов. Из небоевых кораблей возможности связи остались у аварийно-спасательного судна «Алтай» и у танкера «Иван Бубнов», который был определен как эскадренный корабль снабжения. Вот он идет сейчас в кильватер «Москве», а вслед за ним – все четыре наших БДК. Остальные боевые корабли нашей эскадры распределились следующим образом: «Ярослав Мудрый», ставший лидером эскадры морских канонерок, направился к острову Кюсю для его блокады, чтобы маршала Ояма, командовавший обороной острова, остался без поддержки с «Большой земли». Эсминец «Адмирал Ушаков» и БПК «Североморск», вместе с участвующими в блокадной завесе крейсерами русского императорского флота, должны свернуть завесу и прибыть к Окинаве самостоятельно. Все равно вся крупная рыба уже поймана, и за последние трое суток в наши сети не попалось и завалящего каботажного пароходика.

СКР «Сметливый» имеет свое спецзадание. ПЛАРК «Северодвинск» скрытно его сопровождает, готовая в любой момент оказать помощь. ДЭПЛ «Алроса» заняла позицию напротив выхода из Токийского залива. В случае попыток иностранных (в первую очередь американских) боевых кораблей проникнуть в зону боевых действий должна произойти ужасная трагедия. Но, господа, A la guerre comme a la guerre…

– А ведь это конец войны, Виктор Сергеевич, – внезапно проговорил стоящий рядом со мной Александр Михайлович. – Быстро у вас получается. В первых числах марта мы покончим с Окинавой – и «Божественному Тэнно» станет ясно, что не только петля захлестнулась на шее, но и табуретка уже шатается под ногами. Тогда японцы будут искать с нами мира на любых условиях.

– А ему, дорогой Александр Михайлович, это уже и так ясно, но развязавшие войну японские «ястребы» со дня на день обещают своему императору помощь могучего британского флота. Только не придут англичане, а если и придут, то не затем, чтобы помочь, а чтобы урвать у побежденного жирный кусок для себя, любимых. Вот тогда-то, Ваше Императорское Высочество, «ястребам» придется приносить императору все положенные народным японским обычаем извинения, а те, кто изначально был против этой войны – к примеру, маркиз Ито Хиробуми – начнут с вами и нами переговоры о мире.

– Виктор Сергеевич, – Великий Князь повернулся ко мне, – скажите, а ведь вы знаете что-то такое, что неизвестно мне?

– О чем-то мы знаем, о чем-то догадываемся, – усмехнулся я и вдруг ответил вопросом на вопрос: – Александр Михайлович, а как вы думаете, Российской Империи нужен остров Формоза, он же Тайвань?

Тот князь пожал плечами.

– Зачем он нам, Виктор Сергеевич? У нас вся Сибирь впусте лежит, Камчатка, Сахалин, Приморье. После войны, государь, наверное, все же присоединит Манчжурию. Куда нам еще эта Формоза?

– А Германской империи Формоза нужна? – продолжал я гнуть свою линию.

Александр Михайлович глубоко вздохнул, и опять пожал плечами.

– За кайзера Вильгельма я отвечать не могу, правитель он крайне импульсивный, может вдруг захотеть эту Формозу, как ребенок новую игрушку, но прямой необходимости для немцев в этом острове, по-моему, нет.

Я усмехнулся.

– А если британцы будут уверены в том, что эта Формоза так нам нужна, что мы и германцы спать без нее не можем?

– Ничего не понимаю… – проворчал Александр Михайлович. – Вечно вы загадками изъясняетесь…

– Прочитайте вот это, – я достал из кармана свернутый вчетверо листок бумаги. – В Фузане получено из Петербурга по телеграфу и передано нам через «Адмирала Кузнецова» по радио. Свежайшая новость. Этой бумаге положено быть горячей, как только что вытащенному из печи хлебу. Вчерашняя речь премьер-министра Его Величества короля Великобритании, сэра Артура Джеймса Бальфура перед обеими палатами Британского Парламента.