Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Но актриса упустила такую возможность, несмотря на всю свою выучку: тягостные обстоятельства лишили ее живости ума. Она открыла лицо партнера, партнера нельзя заслонять, это закон. Люди увидели его, увидели его восторг, испуг.

– Прошу прощения, – пробормотал один президент. – Он что, влюблен?

Вопрос его заключался, точнее говоря, в том, верит ли этот человек в любовь, в ее власть сделать при случае из представителя хорошего общества искателя приключений. Разумеется, бывает и такое, другой президент, первый ряд, справа, кое-что сулит в этом смысле. Но моложе он от этого не становится, скорее уж наоборот. Удивительный человек на сцене действительно переместился в историю двух малолеток – которые, если хотите, прибыли из других времен, но сколько лет самому певцу?

Его умудренное опытом лицо становится детским, ему восемнадцать, он исполнен дурацкого восторга, который, сколько можно судить, утратили по-настоящему молодые, или, может, их лица просто лишены выразительности? Внизу, под оркестром, стоят рядышком Андре и Стефани.

И они тоже сохраняли дистанцию между собой. Стройно выпрямясь, светлые и холодные, наблюдали они театральное действо: подражания оно не заслуживает, реален не только свет, прежде всего реальны мы. Мы не верим в превосходящую силу чувств; печатать или рисовать, любить или есть – все это лежит на одном и том же, на среднем уровне, жизнь вполне управляема. Впрочем, с этими скороспелыми знатоками случилось так, что на стене, хотя они вроде и не притрагивались к ней, их руки нашли одна другую.

Насчет их глаз нам ничего не известно, они были обращены к стареющему Тамбурини. Возможно, он волновал их – как ровня. Признать это должны были их руки. Известно только, что, когда к ним снова вернулся дар речи, они раскритиковали и кавалера, и его соблазнительницу, и весь театр заодно. Вот так и бывает; если какой-нибудь паре надо выглядеть особенно привлекательно, она непременно состоит из ревущего колосса и карлика, который и сдает партию.

А вот собрание, о нет, собрание рассуждало по-другому, этот дурачок Тамбурини все больше и больше забирал его за душу. Снова, наконец, запев, он утолил зловеще возросшее нетерпение, ибо его мощной Манон публика была сыта по горло. Он знал это наверняка, и она без сомнения тоже смутно это чувствовала. Вот почему она повернулась к залу спиной; в дальнейшем, дождавшись своей реплики, она выкрикивала текст возлюбленному прямо в лицо. Над ним сверкал браслет, образцовая рука была занесена над ним, когда же она ударит?

Едва угадав провал Алисы, он тотчас взял ее сторону. Несчастная борется за свою жизнь. Он был глубоко удручен этим зрелищем. Его голос давал лишь то, что нельзя было заглушить, не проявив откровенной грубости. Он только делал вид, будто поет. Поющая тень. Вот в чем была его ошибка, но как бы он ни поступил, это все равно оказалось бы ошибкой.

«Тамбурини хочет спасти бедную Алису, et il l'enfonсе[67]67
  И тем добивает ее (фр.).


[Закрыть]», – замечает про себя дама с острым взглядом. Другая дама, ранее номер сорок пятый, повторила замечание, которое уже единожды высказывала красному фраку, что находится рядом с ней:

– Он поет с расстояния в двести лет.

Это означало: «Он меня восхищает, делает счастливой, он подлинный де Гриё, он чудо-возлюбленный, я на такое чудо больше не надеюсь».

Если б одна лишь Мелузина поддалась его невольным чарам! Если б мадам Бабилина была единственной, кто отметил, что он, совершенно против воли, поверг Алису в прах своим пением. Но дело обстояло по-другому. Все и во всех отношениях разделяли их мысли. Когда певец прилагал усилия, чтобы оставаться вне игры, его приглушенный голос казался им еще родней и ближе. Он сражался за свою партнершу, он обратил себя в тень, чтобы она предстала во всем своем величии. А в результате – достигшее совершенства выражение истерзанного сердца, попробуй устоять, кто сумеет. О, мы ценим, как известно, не только такт, мы ценим еще и вкус к благородному воспитанию, которое нам дали. Отвлекшись от деловой жизни, наше сердце тоже бьется, и мы попросили бы…

Успех обернется катастрофой, прямой противоположностью человеколюбивых замыслов, которые, во всяком случае, питал мудрый чудак из Тосканы.

– Чудак – это точно, а мудрый ли – это еще вопрос, – сказали Стефани и Андре в один голос, но тут занавес опустился. Пышные божества на пиру и помыслить не могли о таком многообразии человеческих неуверенностей.

– Неужели он просто интриган? – спросила Стефани.

– Он ее погубил, больше я ничего сказать не могу, – ответил Андре.

Занавес торопливо поднят, на сцене оба певца держатся за руки и каждая рука пожимает и трясет другую, дабы направить аплодисменты по верному пути. Ни тенор, ни сопрано не желали признавать, что он заслуживает благодарности высокого собрания, нет, это его партнер все заслужил.

Со стороны певицы это была просто хорошая мина, убежденность отсутствовала. Все видели: она была бы куда как рада столкнуть недомерка в люк и остаться на сцене в полном одиночестве. А он тем временем осуществлял то, в чем заверяла его рука: он подвел свою соперницу к рампе, выпустил ее руку и отступил назад.

– Тамбурини! – выкрикнул кто-то.

Он испугался – и отнюдь не для виду, нет, нет, он действительно подскочил от испуга, чтобы уже окончательно исчезнуть за спиной у крупной женщины. Ах! Он только раздразнил собрание, его стали исступленно вызывать рукоплесканиями, выкриками: «Vogliamo il Tamburini»[68]68
  Хотим Тамбурини! (ит.)


[Закрыть], чтобы он уж наверняка понял. Как будто он и без того не понимал, что его прегрешение не исправить.

Он не смеет показаться на глаза. «Хотим Тамбурини!» Он ежится, он хватается за отчаянное средство – набрасывает на себя шлейф певицы. В начале представления этот поступок вызвал бы смех: клоун! Теперь люди настаивают на своем, сохраняя смертельную серьезность, всего решительней – сзади, среди великодушной, но и критичной молодежи. Прорывается звонкий голос: Адриенна, она ниспровергает своего идола. Долой ее! Победителя к рампе! Генеральный директор оглядывается по сторонам: чей это звонкий голос так великолепно прорвался? Занавес тем временем опускается снова.

Ему суждено еще много раз подниматься и опускаться. Но Тамбурини не показывается, он тоже упрямый. Его просветительские намерения постигла неудача, так уже бывало не раз, но он стоит на своем. За стеной из мешковины, которая желает быть дверью, он уговаривает Алису выходить без него.

– J'insiste, chere amie, pour que vous en appeliez à la consience d'un public qui sera trop hereux de répaver ses torts[69]69
  Я заклинаю вас, дорогой друг, воззвать к совести публики, которая была бы куда как рада исправить допущенную ею несправедливость (фр.).


[Закрыть].

Он от всего сердца продолжал настаивать, чтобы она положилась на большую проницательность этой нервной элиты.

– La grande artiste que vous êtes, ne leuren tieudra par rigneus[70]70
  Большая артистка, как вы, не должна быть злопамятной (фр.).


[Закрыть].

Это ее-то, которую не признают, он уговаривает не сердиться на капризы толпы!

– Montrez-vous! Un triomphe sans précédence vous attend![71]71
  Покажитесь! Вас ожидает неслыханный триумф! (фр.)


[Закрыть]

Обещание дано, и не важно, заслуживает ли оно доверия: она бросается на авансцену, как раз вовремя, чтобы наполовину упавший занавес успел показать, как простираются ее красивые, сильные руки, отдавая себя великосветскому приему. О ужас, выкрикивают совсем другое имя, ей же предназначены звуки гадкие. Ее колени, единственное, что доступно взгляду, были освистаны за отсутствием лица, которое, будучи скрыто от глаз пиршеством богов и искажено ненавистью, сыпало проклятиями – а что тут еще оставалось делать.

Моралисту по ту сторону занавеса понадобилось собрать воедино всю свою храбрость, чтобы не спастись бегством; кокетливая, приплясывающая походочка, которая следовала за остальными его поражениями, тут спасти не могла.

Кожа у него стала влажной и липла к столбикам, высоко над ним венок возвещал бессмертие. Он думал: «Что я наделал! У нее долги и старость не за горами. Мне надо бы громче кричать, чем ей. Вот оно, вот в чем моя вина, вот в чем – если человек до конца себя познал – мое тщеславие».

Едва успев это подумать, он получил от гневно сверкающей руки давно уже назревшую пощечину.

– Une gifte bien acquise, – пробормотал он, покуда глаз его истекал слезами. – Merci, Madame… Ма non si incommodi. Ne vous déranger plus[72]72
  Вполне заслуженная пощечина… Мерси, мадам… Не старайтесь. Прошу вас, больше не старайтесь (фр., ит.).


[Закрыть], – договорил он на удивление твердым голосом, и ее вторично занесенная рука остановилась на полпути перед его тихим авторитетом.

XIV. Так не положено

Теперь певица Алиса будет метаться по «Кабинету Помпадур», будет стонать и все же надеяться, что Тамбурини ее выручит. Она чувствует: лишь он способен на это и хочет этого.

Стеная, она спрашивала себя:

– Куда делся Артур? Он меня предал! Предатель!

От этого слова холод бежит у нее по спине, так, верно, ощущаешь нож, когда он вонзается в тебя. Дальнейшее было произнесено вслух, если допустить, конечно, что имелись слушатели:

– Это месть! Я отказалась петь Микаэлу рядом с Кармен его богатой дилетантки. Я – жертва своей артистической совести, жертва, и ничего больше. Он настроил против меня стоячие места. Я отчетливо слышала немелодичный визг предательницы Адриенны! О! Зависть. Могу засвидетельствовать: зависти я не знала никогда.

Обращение к самой себе отогрело душу страдалицы. Но едва она смягчилась духом, за спиной у нее возник Пулайе. Старинный механизм на подлинном комоде пробил его час. И сам до того испугался, что задрожал.

Тем временем высокое собрание раскаялось в содеянном. Во всяком случае, сейчас воцарятся терпимость и кротость; но почему они не снизошли на него сразу в ту минуту, когда собрание перестало шикать по той простой причине, что опущенный занавес скрыл от глаз ее жертву. А под оркестром, как раз исполнившим бодрую мелодию со множеством ударных и скрипкой, двое хладнокровных молодых людей тоже отметили то обстоятельство, которое больше всего терзало несчастную Алису.

– Артур, – сказала Стефани, – и ухом не ведет. Чем он занят, добрая душа?

– Мелузиной, и с доброй души этого предостаточно, – пояснил Андре, любящий сын.

Девушка заметила, что он слишком уж задержался у ее превосходной матери.

– До тех пор, покуда не потерпит крах его новая Опера, – полагают оба. Инцидент встревожил их, хотя в общем-то они не волновались: днем раньше, днем позже, все так и так потерпит крах.

– Давай их поженим! – решила Стефани.

– Наших родителей? – осведомился он, хотя и знал: и вопрос можно бы не задавать, и тем паче – выражать удивление. «Мой небрежный тон кажется подозрительным. Вот и она посылает улыбку в сторону от меня. Я восхищен ею».

– Я знаю маму, сегодня вечером она испытала глубокое разочарование.

Произнесено без небрежности и без нарочитости. Стефани жалела свою мать. Его охватило чувство вины.

– Жалеть надо Алису, – начал было он, но она не дала ему договорить.

– А вот это уж не твое дело, мой мальчик! – Она обращалась к нему строго и сострадательно. – Ты погляди на Мелузину! Погляди, что ты натворил. Это женщина, которой довольно и одной неудачи, это тебе не певица, которая десять раз провалится, прежде чем уйти со сцены.

– К сожалению, ты застала ее с Пулайе. – Он устыдился, произнося свои слова, и главное – как произнося – над собой, куда-то в воздух.

Стефани дала ему время вспомнить, как все обстояло на самом деле. И когда ничего не последовало, сказала:

– От не такого, как ты, я бы отказалась.

– Значит, от меня не откажешься?

Любимое лицо очень медленно качнулось, выражение его было смертельно серьезным. Он мог бы поцеловать ее на глазах у всего света, она не стала бы противиться, но он не притронулся даже к ее руке.

– Я тебя не стою, – сказал он.

– Ты меня стоишь. Ты сделал мою мать глубоко несчастной, теперь делай со мной что захочешь.

После этих слов оба замолкли. Он, правда, говорил краешком губ, чтоб она не слышала, но все равно она его понимала. «С Мелузиной я вел себя нерешительно. Такой примерно смысл имело его признание. А почему? Возьми я ее, хуже бы все равно не стало. Я такой глупый, Стефани такая умная».

Она отвечала взглядом испуганных глаз: «Очень хорошо, что ты не взял ее. Тогда мне досталось бы разочарование, и пришло бы оно ко мне много раньше, чем к ней, и, возможно, я бы его не снесла».

Вдруг он рассмеялся, будто они вели между собой бог весть какой веселый разговор.

– Я – всем желанный мужчина!

Она тоже рассмеялась. И впрямь это были весьма жизнерадостные ребятишки, они не упускали ничего значимого и от всего, что сколько-нибудь важно, умели до сих пор уклониться. Des enfants bien nés[73]73
  Дети из хорошего дома (фр.).


[Закрыть], сразу увидела мадам Бабилина, потому что она вообще все видела.

Но тут хладнокровного юношу словно толкнуло, никто не мог ожидать, что именно в эту минуту он рванется прочь.

– Что с тобой? – спросила Стефани.

Он прижал к виску растопыренные пальцы, выкрикнул имя Пулайе, а больше ничего сказать не мог.

– Свет опять завладел тобою, – предположила она, все так же ничего не понимая.

– Пулайе! – выдавил он. Неумолимое решение было принято. – Он или я.

Она пожала плечами. Ей и в голову не приходило, что можно упустить еще что-нибудь значительное после того, как для них обоих была восстановлена правда сердца. Он торопливо наставлял ее, нога уже в другом месте, и мысли тоже:

– Ты ведь сама застала Мелузину с неким господином. И это уже не был я, если, конечно, ты не путаешь меня с Пулайе. Меня ты разоблачила. Поздравляю. Я предвижу новые поздравления. Наряду с любовью не следует забывать про жуликов.

После этих слов он у нее на глазах прошел сквозь стену.

– Не попади в западню, – успела она еще посоветовать, пока не закрылась за ним невидимая ранее дверца.

– Nourri dans le servail j'en connais les défours[74]74
  Родившись в серале, я знаю уловки его (фр.).


[Закрыть], – отвечал он, чтобы ее успокоить, и больше его не было слышно.

Одновременно среди высокого собрания окончательно восторжествовали покаянные чувства. Человеком, спиной ощутившим это, был генеральный директор; со всей подобающей осторожностью он напомнил собранию о заслугах провалившейся певицы:

– Мы сами выставили себя на посмешище, можно сказать. Неужели мы совсем упустили из виду фоторепортаж?

Он оглянулся, ища поддержки. Паолина Лукка, или кого она там изображала, перегнувшись через два ряда, оперлась на обнаженные плечи пожилой дамы. Давно, по ее словам, выйдя из детского возраста, она еще ни разу не наблюдала столь неподобающего поведения со стороны общества, которое себя уважает.

– Господин директор! Госпожа президентша! Дамы и господа! Мы ли это? Мы, кто на сегодняшних развалинах культуры остается последним ее столпом?! Моя тетушка, – кричала она пронзительно, как пойманная птичка, которой вот-вот перегрызут горлышко, – моя тетушка Паолина Лукка везде и всюду щедро демонстрировала то, чем владеет, а я клянусь вам, она была тяжеловесней Алисы. Просто наши родители признавали красоту там, где она всего весомей, крепкие члены, мощный голос, их не могли отпугнуть никакие размеры. А мы? На кого мы шикаем? На собственный упадок, не будь мне имя Лукка.

– Имя у нее, положим, другое, – пробормотала Бабилина, мало-помалу разрушавшая все, что возможно. Но смущенное собрание оказалось на стороне ораторши.

– Больше правды! – требовали вокруг. – Мы вытерпим! Вытерпим габариты, снесем рев!

Общественная воспитательница продолжала витийствовать, хотя озарение ее было исчерпано; тоном, пародирующим любое достоинство, Бабилина не преминула это заметить:

 
Il pleut des vérités premières,
Ouvrez vos ronges tabliers![75]75
Если льются с неба истины простые,Поскорей подставьте все тазы пустые! (фр.)

[Закрыть]
 

Насмешка, может, и была оправдана, но самой Бабилиной оправдания не было; еще бы немного, и она упала с откидного места. Толчок, предназначенный ей, – его приняла на себя Стефани, все та же Стефани, которая еще раз вручила княгине упавшие бриллианты.

– И хватит об этом, – приказала она крупной даме. – Вы же видите, настроения переменчивы.

Артур явно пришел к такому же выводу.

– Вызывайте Алису! – приказал он со своей стороны задним рядам, которые последними проявляли упрямство и свистели на пальцах. Обделенные, как они есть, неподкупные, как их суд, задние ряды твердо уверовали, что карьера знаменитой Алисы завершена, теперь пришла очередь других.

– Публичный скандал, первый, который нам приходится пережить, – заявил Артур в полном согласии с генеральным директором, президентом вооружений и всей присутствующей знатью.

Сошлись на том, что допущенный промах надлежит уладить, а певицу, потерпевшую неудачу, вернуть к жизни. Было решено отрядить делегацию, дабы она напомнила менее состоятельным о благоразумии и о приличиях. Выбор пал на Нолуса и на потаскуху. Впрочем, существует не одна арена действий. Где бы ни имели место разные случаи, они служат целям, которые в совокупности никому не ведомы, пока их не достигнут, а после этого тоже нет.

Столь всем желанный Андре направился к месту своего активного вмешательства, а тенор Тамбурини – кто о нем сейчас думает? – занял свой пост. Он всей душой стремился спасать. Робкое желание исправить то, что испортил, волновало его, как приготовишку. У дерюжной стены, которая отделяла от ближайшего шага, стоял человек, и предстартовое волнение окрашивало его морщинистые щеки, он ловил ухом противоречивые шумы, ожидая с бьющимся сердцем, когда его призовут.

Повод, который молодил его и настраивал на борьбу, – иными словами, бедную Алису – он оставил метаться и стенать там, внизу, именно про нее он совсем забыл. Кто ничего не забывает, тот ничего и не делает.

Алиса – ах, если бы она об этом знала! – продолжала неизменно занимать один-единственный ум. А вот и он. Пулайе всунул свою кошачью головку с обратной стороны в «Кабинет Помпадур». Все нападения совершаются здесь, как правило, с обратной стороны: в свое время через задний выход в кабинет под прикрытием Артура заглядывала Стефани: она увидела Пулайе, который был занят тем, что снимал украшение с руки Мелузины. К сожалению, теперь не стоило труда наглядно убедиться, что Алиса ничуть не более добровольно, чем другая, отдает браслет. Можно подумать, что он принес ей счастье! Но таковы они все. Освистанная Манон металась, стонала, но и руками размахивала, чтобы он сверкал.

Завидев приближающегося Пулайе, она застыла в трагическом оцепенении.

– Друг, – глухо проронила она, – единственный. Тоже хорошо.

Она протянула ему свою руку, он перехватил ее и жадно ощупал вокруг браслета.

– Неужели вы совсем ничего не испытываете? – спросил он, моля о милосердии.

– Вы меня любите, – догадалась она с той остротой взгляда, какую дает собственное несчастье.

– Да, потому, – подтвердил и он, – и вот, именно пылая любовью, о божественная, я сверх меры вас украсил. Не следует слишком далеко заходить в своем преклонении, этот браслет отравлен и проклят, не вы кричали на сцене, а дьявольская драгоценность. Он был заодно с кознями ваших врагов.

– Значит, поэтому, – поняла она.

– Но я люблю вас, я избавлю вас от злых чар.

Он раскрыл замок, а ее обнаженную руку препоручил закону тяжести. Алиса склонила свою измученную голову на его надежную грудь и вздохнула облегченно.

– Единственный друг. Мне уже лучше. Я твоя.

– Ты слышишь шум? Это аплодисменты. Ты слышишь крик? Они зовут тебя.

В этом Алиса усомнилась, она не могла не быть старой цирковой лошадью, но пусть обманщик дурачит ее низкопробными сплетнями, над которыми они никогда не поднимаются. Такая Алиса глупеет, потому что в данную минуту это наименее для нее мучительно.

Она покорно следовала за ним, когда он начал осторожно отступать к историческому комоду. Он выдвинул ящик, опустил туда браслет, легко задвинул ящик, повернул ключ и взял его. Алиса, укрывшая голову на его груди, сможет потом поклясться, что не имеет ни о чем ни малейшего представления.

Не то Нина. Эта девушка известна тем, что по своему долгу и обязанностям должна присутствовать во всех местах сразу. Она тоже наблюдала эту сцену, опять с обратной стороны, но тем не менее с прямым удовольствием. Будучи замечена, Нина тотчас исчезла. Пулайе, при всей своей невероятной гибкости, не сумел с достаточным проворством спихнуть мощный груз своего нового завоевания, догонять беглянку оказалось делом безнадежным. Он в ярости вернулся к Алисе.

– Проклятие все еще тяготеет над нами, прекрасная дама! Люди могли наблюдать ваше чувство ко мне.

– Болван! – отозвалась Алиса.

И тут вошел Андре, возможно, он раньше, чем надо, подоспел к месту действия, но показался он лишь сейчас.

– Вы как сюда попали? Через сцену? – недоверчиво спросил Пулайе.

– Тебя и вообще здесь быть не должно, – решила Алиса. – Тому нет никакого разумного объяснения. Взгляни только на бледного Пулайе! Нас, людей театра, он считает суеверными. А сам боится.

– Я – и бояться? – От кота средних размеров Пулайе вырос до весьма значительных.

Андре, мальчик нетренированный, не достигший еще полной зрелости, через плечо обратился к опасному кавалеру:

– Он и сам сейчас исчезнет загадочным образом.

– Вы так полагаете? – Никто не мог бы резче вызвать на единоборство, чем наш кавалер.

Андре откинулся на комод, широко расставив ноги, – так выглядел его ответ, если, конечно, это было задумано как ответ. Даже сам Пулайе не мог определить, а точно ли слаб мальчик, который настолько обнаглел. У него может быть оружие, к примеру запертый ящик комода, отсутствующий ключик, если, конечно, допустить, что мальчик пришел на четверть минуты раньше, чем дал о себе знать. Пулайе, наносящий президентам ночные визиты, считает это вполне возможным.

– Алиса! Директор хочет еще раз тебя послушать! – сказал Андре.

– Простодушный ребенок! – Других слов она для него не нашла.

– Директор почти хочет, – пояснил Пулайе с отменной учтивостью. – Чтобы он захотел окончательно, хватит одного словечка его соседу, пушечному президенту, который мне ни в чем не может отказать.

– Он разрешает вам даже взломы? – спросил Андре.

– Почитайте утренние газеты!

Пулайе начал отход, достаточно, впрочем, медленный, чтобы певица еще сумела настичь его перед дверью. Она обхватила обеими руками его шею.

– Сделай это для меня! Если ты сумеешь добиться, чтобы мне дали возможность повторить арию, я ради тебя готова красть, убивать, если надо, и дом поджечь.

Она звучно его расцеловала. От Алисы можно было ждать чего угодно, но этого никак нет. Молодой Андре со всем своим запасом невероятных жизненных впечатлений сегодня вечером мало о чем мог сожалеть в такой степени, как об этом. В собрании произошел перелом настроений. «Мне, – как понял Андре, – она не верит, даже когда я приношу ей такое известие». Зато от другого ждет, что он сумеет сделать его правдой. Но правда, к сожалению, и то, что она готова с ним воровать. Ему достаточно лишь обеспечить терпимость президента, и вот уже он получает от нее звучный поцелуй.

Когда лишенная предрассудков певица вспомнила о своем зрителе, она его высмеяла.

– Я знаю, что ты думаешь. Борьба за существование ужасна.

– А успех и того ужасней, – сказал Андре.

Пулайе же со своей стороны встретил за дверью Нину. На сей раз она не стала убегать, и оба тотчас нашли общий язык.

– Следи за комодом, – потребовал он, а Нина на это:

– Пожалуйте ключик, не то я всем расскажу.

Ей в руки сунули нечто похожее, она пощупала, спросила, что это значит и к какому сейфу это подходит, но твердая хватка заставила ее двинуться с места. Парочка достигла аванзала к тому моменту, когда рукопашная там была в полном цвету.

Нолус и протеже президента каждый на свой лад осуществляли миссию на задворках. Банкир набухшими жилами на лбу, вернее, на том количестве лба, которое отпускали ему низко растущие волосы, сбил с ног двух-трех крепких молодых людей, прежде чем они заметили приближение его кулака. В результате удачных апперкотов у остальных переменилось неподкупное суждение о певице Алисе и громче зазвучали фанатические вызовы. Мощь собственного голоса при известных обстоятельствах побуждает к насилию. Кто еще сопротивлялся, тому досталось.

Проститутка же предъявила деньги. Не то чтобы она намеревалась передать их товарищам: ее некогда малопочтенный пример одерживал победу сам по себе, хотя и не всюду. Гадкая уточка стояла на своем, ей совратительница должна была сунуть нечто более осязаемое, чтобы она хоть ненадолго прекратила неблагозвучные выкрики. Адриенна же – насколько иначе выглядит ее бескорыстие и ее раскаяние! – вырвала у Гадкой уточки банкнот и начала топтать его ногами, не переставая при этом вызывать обожаемую певицу. И поглядите, честная душа не подверглась мести, потому что на полу шло сражение за банкнот.

– Алиса! Хотим Алису! Alla porta! Fine funerals! Zuf[76]76
  На выход! Веселых вам поминок! Тиш-ше! (ит., англ., фр.)


[Закрыть].

Некто, ранее сбитый с ног и вновь восставший, кричал как безумный: «Хайль!» Смятенные чувства толпы, которая собой не владеет и себя не знает. И напротив, строгость мыслей, воля, которая держится направления, встречаются соответственно лишь в передних рядах.

Хитрая элита всегда будет предводительствовать, но между ней и совокупной недееспособностью задворок глядит и ничему не препятствует зачерствелое среднее сословие. Таково собрание.

Несколько индивидуальных наблюдателей едва ли могут претендовать на звание класса. Как расценивают положение Мелузина, Анастасия, Стефани и Андре, это их личное дело. Во многих местах данной истории они уступали не только певицу Алису, нет, даже новая Опера, казалось, отошла в прошлое. Но их впечатления подвластны переменам. Анастасию особенно радует грубость банкира и безнравственность шлюхи, оба сообща делают скандал необратимым. «Как знать, – думает Мелузина, – акции, которые были всего лишь клочками бумаги, ну и так далее, все общеизвестно…»

Андре вдруг обратил к Стефани свою милую, вполне пристойную улыбку, она обернулась к нему.

– Вышел из стены? – засмеялась она. – Тайны, тайны, на лице ни следа от них?

Он извинился за природное отсутствие выразительности на своем лице.

– Ну почему же? Ты бледный.

– Ты бы тоже побледнела, – отвечал он, – это было более чем отвратительно. Во всяком случае, Алиса повторит свою арию, Тамбурини что-то задумал, mais il у а des aléas[77]77
  Но мало ли какие бывают случайности (фр.).


[Закрыть], как выразился бы мой дедушка. Все равно.

Она не одобряла ни одно вмешательство, коль скоро результаты его двусмысленны, а дом в достаточной мере ненадежен.

– На вершине событий действует твой превосходный папенька, – заговорила она в манере радиокомментатора на волнующем поединке боксеров. – Уж наш-то Артур дает репортерам все необходимые указания. И его указания будут выполнены, тому порукой несомненный интерес президентов, которые сейчас собрались вокруг него: речь идет об их деньгах! А уж их лица не страдают отсутствием выразительности.

– Ладно, – согласился Андре, – утренние газеты промолчат об истинных событиях вечера. Но разве от этого скандалы перестанут быть скандалами? Стефани, скажу тебе по-честному, судьба наших родителей подвержена всяким случайностям.

«А моя? А твоя?» – спросило ее лицо испуганней, чем ей хотелось бы, нежней, чем она о том догадывалась, но тем временем умолкла дурацкая музыка, которой давно уже следовало умолкнуть, поднялся занавес и на сцену вышел Тамбурини.

Он вышел совершенно неожиданно для собрания, и потому все звуки мгновенно стихли. Далее он держал себя как приятная неожиданность, такой меры нескромности никто за ним не знал. Он изображал из себя рождественский подарок. Дивясь на его лирическую напыщенность, кто-то выкрикнул из середины зала:

– Vuol cantar la «Bohème»?[78]78
  Собираетесь петь «Богему»? (ит.)


[Закрыть]

Остряка не самым ласковым способом успокоили.

Как странно! Человек, который раньше пекся лишь о том, чтобы не раздразнить собрание, прежде чем оно будет растрогано и возвышено его пением, вдруг пожелал, чтобы им восхищались ради него самого, включая и маленькое возвышение между плечами, пожелал – и достиг желаемого. Вот, уверенный в своем телесном воплощении, светясь восторгом, он откидывает голову назад, причем каждому известно, что2 у него там, сзади, но этот предмет больше не участвует в действии. И это достигается не пелеринкой, выпрямляющую силу нельзя просто накинуть себе на плечи, ее надо воспитать годами упражнений.

Допустим, он несчетное число раз пытался изобразить перед зеркалом красавца. Должно быть, еще в юности его сознание с болью отметило, что большинство людей красивы и лишь он один представляет собой постыдное исключение. Тщетно, горб оказался сильнее и в те времена обессмысливал любую попытку. Спасти певца могло единственно его творчество, если оба они, творчество и фигура, на публичных сценах будут одинаково соревноваться за свою исключительность. Вот это ему удалось, с гордостью, с унижением, кто их разберет, и с помощью уже известной присказки: «Я здесь не затем, чтобы вы на меня смотрели, а затем, чтобы слушали!»

Искусство и изъян, непрерывно чередуясь, переживали свои великие мгновения почти на всех концертах во все эти бесконечные годы. Но здесь и сейчас – о нет, годы истекли. Судьбу отягощенного гения он и сам больше не приемлет. Там, на сцене, без тени смущения двигается в лирическом упоении ни разу не оспоренного бытия всемирно известный певец, вызывающий восхищение, зависть, обожаемый красивыми особами обоего пола, он знает это и блестяще этим пользуется.

Только с виду это совершается внезапно, на самом деле все репетировалось, и не однажды. Как поначалу перед обычным зеркалом, а с тех пор перед своим внутренним псише человек упражнялся в красоте и не пришел к малопристойному решению выставлять ее напоказ свету. Как будто свет способен выразить признательность за благородное воздержание. Можно с размахом демонстрировать ему то, чего у тебя нет, он все примет на веру.

Никакого сравнения с предыдущим выходом, когда люди таращились в белый круг софита, сквозь телесную оболочку чудодея, внимали ему и не видели его. На сей раз он чудодействует непринужденно, можете спокойно его разглядывать, в нем нет ни малейшего изъяна, он позволит слушать себя, когда ему заблагорассудится, и наше снисхождение ему ничуть не нужно. Такой – и просить разрешения? Он повелевает, это ясно, а нам предстоит еще раз с начала и до конца пройти всю сцену с распятием, и Манон, и «Сладкими грезами», и «То не моя ль рука?», и прочими атрибутами, поскольку с первого захода мы экзамен не выдержали. С удовольствием! С превеликим удовольствием!

Шевельнуть руками, разразиться восторгами было бы неуместно. Самодостаточный маэстро ищет тишины и повиновения, что куда приятнее при неизменном наличии этих плавных движений, при совершенном его погружении в себя, его свечении. Жестов, адресованных собранию, вполне хватило, теперь ему ясен дальнейший ход событий и его собственное поведение. Знак капельмейстеру, но Рихард Вагнер уже заранее изготовился, он блестяще вступает. Последующие обстоятельства не вызывают сомнений, не нужно лишних слов, даже те, кто при этом не был, все равно в курсе.