Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Положены ли этому скандалу хоть какие-то пределы? Оскорбленная матрона очень на это надеется вопреки очевидности. Так или иначе, ее упорное пренебрежение спасает ситуацию, хотя и это еще под вопросом. Задние ряды наверняка заключили бы пари, только времени мало. Особа, о которой идет речь, уже довольно настоялась, по ее собственному мнению. Сказать, что у нее лопнуло терпение, нельзя. Нет, у нее почти все совершается, как тому следует быть. Сперва она стояла, теперь она садится. И за отсутствием других возможностей – прямо на колени к своему другу. А президент, ну что ж, он ее принимает.

Первое: президентше по консервам удалось упасть в обморок. Генеральному директору – ее подхватить. Мадам Бабилиной – устремить на происходящее иронический лорнет. Нолусу – отставить миску, с готовностью оказать всякую потребную помощь; все это в совокупности создает второе движение. Третье следовало бы обеспечить зрителям. Однако те и сами не шелохнулись, и возмущения своего ничем не проявили. Неужто они до такой степени очерствели из-за сбивчивого хода времени? Может, здесь и впрямь заключено пари? Старший по званию в обществе, которому следовало бы охранять своих столпов, не то куда это нас заведет, – и на нем сидят. Округлость, усевшаяся ему на колени, достает до крахмального пластрона, голая спина прислоняется к лысой голове, которую он склонил.

Это уж слишком, либо все преграды вообще рухнули. Почти бездыханная высокородная матрона – всего лишь побочное явление, что же тогда еще способно преодолеть нравственный упадок света, который преспокойно наблюдает? Здоровым и допустимым в смысле сохранения жизни был бы чей-нибудь выкрик: «Слишком! Пора вмешаться!» Артур взял эту миссию на себя.

На высоте своего ремесла он отнюдь не возопил громко, но его «Это слишком! Пора вмешаться!» достигло многих, кто наблюдал, как он ищет что-то позади. Но что? Им хотелось бы узнать. Их любопытство захватывало все бо2льшую площадь. Чтобы собственными глазами увидеть, как Артур, к вящему неудовольствию бородатого консервного президента, выволакивает его из толчеи в аванзале, весь партер поднялся, ряд за рядом. И стоял, отвернувшись от непотребных явлений в лоне элиты.

Измерить покорность толпы трудно. Возможно, когда отборная публика первых рядов больше не была у них на виду, они сумели восстановить должное почтение. Если сильные мира сего себя компрометируют, они в конце концов используют одну из своих привилегий. При ограниченных правах они бы действовали не столь вызывающе, а люди были бы не столь склонны наблюдать за ними, невосприимчивые из почтительности или бесстыдные из преданности, если только две неравных величины могут объяснить одна другую.

У оружейника засвербило в затылке, он прекрасно сознавал и рискованность ситуации, и что у него за спиной его же репутация проходит жестокое испытание. Злорадство людей, кто мог бы его отрицать, но оно разбивалось о подобострастие, как с напряжением отмечала его спина. И, ощутив спиной, что какое-то новое происшествие отвлекло внимание зрителей, он почувствовал глубокое разочарование.

Покорность людей слагается большей частью из равнодушия, это вызвало горечь в душе у сверхважного. «Моя необъяснимая дружба с господином Пулайе вообще прошла для них незамеченной», – думал он с неудовольствием. Они тогда чуть не затоптали друг друга до смерти, а нормальное их занятие, которое больше им пристало, – следить за нашим братом. Ну вот, опять зашаркали ногами. Либо занавес сейчас поднимется, либо представление разыгрывается по эту сторону занавеса.

Чтобы самолично положить начало, в угаре событий, не в своем собственном, он принялся целовать обнаженную спину. Иначе к чему столько голой кожи, хотя, с другой стороны, неужели так необходимо использовать ее на виду у всех?

– Зачем? – спросила сама обладательница благоуханных прелестей, подняла плечи, подмигнул заплывший глаз, и она спокойно подытожила: – Не трудись, все равно никто на тебя не смотрит.

Действительно, бородатый старец никак не облегчал задачу Артура по вызволению себя из этого клубка. Консервщик вступил в довольно близкие отношения с молодыми обитателями аванзала, на шее и на плечах у него висели красивые девушки, очаровательные юноши, он ничему не противился. И говорил:

– Дети, когда я с вами, президента больше нет. Я человек. Просите чего хотите.

Суммы, которые выкрикивали ему со всех сторон, уступали его воодушевлению. И он мог лишь возблагодарить Бога, что толчея помешала ему достать из кармана чековую книжку: он бы забылся.

Молодая девушка, которую он в миг раскованности и восхищения не узнал, воззвала к высокому деятелю консервного треста:

– Господин президент! Пример другого господина, который сегодня забыл себя, не должен на вас распространяться. Опомнитесь, прошу вас.

– Сколько дать за поцелуйчик? – спросил седобородый.

– От меня? Спросите лучше, сколько вы платите секретарше за то, что она каждый день по шесть часов сидит за машинкой у вас в конторе.

Тут наконец он узнал Стефани.

– Это ты? С завтрашнего дня твое содержание удвоено.

– Будем считать, что я этого не слышала, – гласил ответ, возбудивший недовольный ропот в широких кругах.

– Испортила нам дело, – заговорили молодые люди, которые держались за старую шею и костлявые руки. Они выпустили шею, выпустили руки, явно намереваясь применить насилие против неудобной девушки. И тут Артур получил наконец возможность завладеть неразумным старцем.

– Спасибо, Стефани.

Она подхватила своего верховного повелителя с другой стороны, и оба соединенными усилиями поволокли старца туда, куда призывали его прямые обязанности, которыми он до того пренебрегал.

– Опомнитесь! – любезно посоветовал ему Артур.

– Можете гордиться своим приемом, – ответили ему неласковым тоном.

Стефани проинформировала своего высокого руководителя о несчастье, происшедшем с его супругой, будто сам он не видел случившегося собственными глазами.

– Вы были заняты в другом месте, – с прискорбием напомнил ему Артур.

Консервщик пробурчал:

– Скажите спасибо, что я был занят в другом месте. Не то я был бы принужден вмешаться. И ваш скандал перешел бы все и всяческие границы.

– Мой скандал?

Неосторожный вопрос устроителя вечера позволил оскорбленному гостю остановиться и дать основополагающие объяснения. Итак, во-первых, он против общественных смешений и смешанных обществ. Поэтому он и уклоняется от личного соприкосновения с искусствами.

– Как правило, они кишат социальной нечистью, – заявил он с ораторским пафосом, поднимаясь над своим обычным уровнем.

– Вы подразумеваете проституток? – спросила Стефани на голубом глазу.

– Фройляйн, а разве вы… – Президент замялся, но тут он вспомнил, кто она такая. – Вы уволены, – решил он, голос мягкий, глаза сверкают. И, сказав, испугался. На него начали оглядываться.

Публика, несмотря на всю свою очерствелость, была неприятно задета, только не знала чем. Она слишком громко шумела. И вот теперь она совершила свой обычный слитный разворот и приготовилась внимать.

Только Артур мог спасти положение, переведя беседу на общие темы.

– Господин президент! Вы со своей стороны тоже избегайте смешений, если я смею покорнейше вас о том попросить. Консервы – это выдающийся продукт цивилизации. Помимо того, надо помнить, что нравственность – это, в сущности, культура. Ранние, более чем инстинктивные побуждения рода человеческого нам известны благодаря искусствам. Консервы появились несколько позже, но я не намерен по этой лишь причине считать их вторичными.

Миротворческое завершение побудило и другого участника разговора предпринять встречные шаги.

– Действительно, – согласился он, – на моих заводах я с недавнего времени велю проигрывать пластинки. Статистические исследования, можно ли благодаря этому говорить о повышении производительности труда, пока не доведены до конца.

Артур, сверх меры склонный к общим рассуждениям, был готов продолжить и это. Стефани же твердо придерживалась конкретных вопросов. Мало-помалу ей стало ясно, что старый простак разглагольствует исключительно с целью выиграть время. Куда менее безрассудный, чем можно было предположить, он предпочел стать мишенью для насмешек на заднем плане, вместо того чтобы угодить на переднем в события вокруг кресел для избранных и в сплошные шипы. Жалости он у Стефани не вызывал, однако и намерение терзать его было ей чуждо. Она просто сказала:

– Дама упала в обморок ровно двенадцать минут тому назад.

Стефани добросовестно зафиксировала время по своим часам. Да и в остальном ее расчеты были совершенно справедливы: улучив удобный момент, старичок уже хотел улизнуть, подставленная нога помешала ему, не то он мог растянуться на полу. Нога принадлежала Уточке, которая еще раз юркнула в зал и благодаря своей хитрости захватила место в углу. Она вознамерилась не упускать ни одну из представившихся ей возможностей с тем, чтобы ее врагиню при самых унизительных обстоятельствах изгнали с коленей, которые она оккупировала, и вообще из зала.

Консервный старец, которого в последнюю минуту успел подхватить Артур, перешел к ламентациям.

– Я и в самом деле едва не пострадал! Ваш прием, друг мой! Обморок! Вы когда-нибудь видели, чтобы обморок длился двенадцать минут по часам?

– Довольно рассуждать, – настаивала Стефани. Артур же, напротив, потребовал:

– Еще одно слово, господин президент! В спешке или по ошибке вы сообщили об увольнении. Если я вам помогу выбраться из капкана, вы отмените увольнение своей сотрудницы?

Президент перевел дух.

– Остановимся на том, что я удвою ваше жалованье.

И тут он уже по доброй воле вступил на праведный путь.

– Стоп! – повелел основатель новой Оперы. – Княгиня Бабилина подписала крупный чек. Я же буду вынужден препроводить ее из кресел на откидное место. Тогда она не даст денег. Кто ее заменит?

– Я, – отвечал президент, проявляя себя истинным храбрецом, который всегда глядит в лицо случаю, как бы это лицо ни выглядело.

До рокового первого ряда оставалось пройти еще три. Прямо на ухо основателю культурного учреждения держатель контрольного пакета акций выразил всю глубину своего восхищения.

– Вы шантажируете меня, когда я беззащитен. Должен ли я отказать избраннице самого могущественного среди нас в праве на кресло моей бедной жены? Должны ли, с другой стороны, страдания пожилой женщины достичь своего апогея, когда мы под улюлюканье толпы будем покидать этот дом? Я плачу2, о ты, образец бизнесмена, я плачу2.

– Sorry[33]33
  Прошу прощения (англ.).


[Закрыть], – сказал Артур, – свидетельницей соглашения пусть будет ваша секретарша.

– Твоя любовница? – прозвучал вопрос.

– Семейные новости на потом. – И с этими словами Артур обхватил рукой плечи дружелюбного старика. Они почти достигли цели.

Там все стояло или лежало как прежде. Нолус освежал холодными примочками бесчувственную матрону, которая, сникнув в объятиях генерального директора, упорно не желала приходить в себя. Позиция другой группы, что справа, еще дальше, насколько это возможно, зашла по пути скандала. Очаровательная молодая особа, чтобы вытянуться, использовала теперь военнопромышленника как кушетку. Ноги свои, без сомнения, это были ноги высокого качества, она совершенно открыла взору, задрав их до края сцены и упершись в него ступнями.

Мадам Бабилина на своем угловом месте слева превратилась, по сути говоря, в сплошной лорнет. А ее шлейф, эта уязвимая часть ее туалета, которая держалась только на двух-трех нашитых бриллиантах, – Анастасия слишком мало о нем пеклась, когда еще было время. Резкое движение, лоскут отлетел, брильянты покатились по полу.

– Кто посмел? – слишком поздно спросила княгиня.

Артур, человек, которого никто бы не заподозрил в бестактности, пропустил ее вопрос мимо ушей, а вместо того потребовал:

– Ваше высочество, пересядьте, пожалуйста.

Женщина даже побледнела от удивления.

– C'est une ordre?[34]34
  Это приказ? (фр.)


[Закрыть]

– Могли бы и сами догадаться, – конкретно объяснили ей приказным тоном. Она не узнавала больше этот услужливый голос.

– Je vois, que vous vous passerez de ma Carmen et de mon argent[35]35
  Как видно, вы готовы обойтись и без моей Кармен, и без моих денег (фр.).


[Закрыть].

Она захлебнулась словами и задрожала. Ее высокомерное лицо стало белым как снег.

– C'est le cadet de mes sоuсis[36]36
  Ну, это меня не слишком волнует (фр.).


[Закрыть], – услышала она в ответ от этого агента, этого холуя. Он даже позволил себе грозно набрякшую жилу на лбу. Мадам Бабилина очень ошибалась, если не понимала, что этот человек кричит на нее.

– Вот уже двенадцать с половиной минут вы спокойно наблюдаете скандал, который может погубить мою Оперу.

– Vous m'interessez[37]37
  Вы меня заинтересовали (фр.).


[Закрыть], – холодно сказала она и встала, прежде чем ее, возможно, принудили бы к этому силой.

Единственная настоящая гранд-дама приема готова была покинуть его с явными признаками неодобрения. Тоже недурно, подумали закаленные гости, если, конечно, что-нибудь заметили, но музыка играла слишком громко.

На деле княгиня Анастасия и впрямь в мыслях проделала движение гордо выпрямленного ухода. Но увидеть можно было, как она ухватилась за спинку ближайшего стула, не в силах поднять ногу. Насколько глубоким было ее горе, она узнала, лишь когда с ней кто-то заговорил.

Не то чтобы Стефани решила пристать с изъявлениями непрошеного участия к богатой особе, терзаемой тщеславными горестями.

– Ваши брильянты, мадам, – просто сказала она и протянула камни на раскрытой ладони. Именно эта безыскусность потрясла бедную женщину, и за неимением других опор она всецело доверилась сильной руке, протянутой ей навстречу.

– Я вас не знаю, – пролепетала она, – я вас даже разглядеть не могу. – Она попыталась сделать это сквозь завесу из слез.

– Я всего лишь заурядность, – сказала Стефани, – без всякого честолюбия, как вы, мадам.

– Дитя мое, вы не способны понять, что это значит: надежда еще пожить, и не в прежнем качестве.

– Вы будете петь Кармен, – так Стефани ответила на мучительное признание.

– Вы говорите определенно, хотя и равнодушно. Вы привыкли, что вам повинуются?

Это предположение странным образом противоречило действительности, но Стефани чувствовала, что не должна ее разочаровать.

– Главное, чтоб вы сели, – сказала она даме, которой даже и в голову не приходило возражать. Для нее откинули узкую дощечку – около седьмого ряда, первые шесть рядов не имели откидных мест – strapontins, как называл их Артур.

И вот княгиня Анастасия, сама княгиня Анастасия оказалась первый раз в жизни на сиденье без спинки, но когда нет надежной опоры, куда деваются и величие, и обаяние, и безучастная поза? Впрочем, она не чувствовала себя униженной, незнакомая девушка чудесным образом сняла с нее тот груз, который был бы чрезмерен. Дама не стала даже выяснять, стоит ли позади этот ребенок, она и не глядя была в этом уверена.

«Мы обе, – думала она, переложила спасенные камни из одной руки в другую и завела сама с собой, с той невидимкой, которой тоже была она сама, почти веселый разговор. – Мы обе понимаем одна другую. Без всякого честолюбия. Ради чего петь Кармен и расточать свою душу? Ради этого совершенно одичалого общества? Там, впереди, фигуры, которые демонстрируют нам, до какого бесстыдства можно дойти».

Вместе со Стефани, которой на самом деле рядом не было, она перечисляла всех, кто действовал впереди: три участницы женского пола, а из мужских – беспорядочная свора. «Мы не намерены участвовать, если мерзкая старуха и впредь будет демонстрировать из-под соскользнувшей диадемы голую макушку, тогда как обнаженная красотка будет до бесконечности демонстрировать свои грубые ходули. На рампу наглядно возложены нижние конечности выше, чем голова, и толще, чем заплывший глаз. И ради них – мою Кармен?»

Вдохновившейся даме шепнули сзади: «Вот он и попался! Этот беспомощный седобородый старикашка наступил на мой шлейф». Ах, ах, горе какое, он силится вызволить бездыханную даму, свою законную половину, силится – и не может. Холуй в красном фраке хочет помочь, но они только мешают друг другу. А генеральный директор вдруг отказался выдать старушку: под предлогом помощи он запросто оторвет ее дряблую шею.

«Господи! Лишь бы все они остались живы! Вы в это верите?» – спросила мадам Бабилина свое второе «я», и второе «я» с готовностью ответило: «Надо опасаться самого страшного». Военнопромышленник собственной персоной появляется теперь, полностью обессилев, на краю пропасти. Черный индивидуум, у которого волосы растут на удивление низко, кладет на лоб изнемогшему влажные компрессы, но сперва красотке на глаз и потом старухе на лысину.

Оба голоса, внутренний – княгини и отсутствующий – ее незнакомой подружки, сливаются в краткой молитве: «Маэстро Тамбурини! Откажитесь! Вы же видите, здесь нужны только компрессы – и ваше единственное горло? Ни в коем случае. Где такое количество воды со льдом неспособно оживить умирающих, дыхание вашей груди пронеслось бы над покойниками. Об этом вас умоляет ваша недостойнейшая ученица, которая отреклась. Отрекитесь и вы! Скажите им „нет“».

Легковерная Анастасия глубоко вздохнула, ум ее успокоился, впервые – после этой ужасной одержимости. Чувствуя себя избавленной от Кармен, она пожелала того же счастья и глубоко чтимому артисту. Он отсоветовал ей бросать вызов обществу, и будет прав, при условии, что и сам поступит так же. Мы все поняли, божественный маэстро. Désormais, nous n'écouterons que notre respect humaine. Nous lui devons le silence[38]38
  С этого дня мы будем в своих поступках руководствоваться одним лишь человеческим достоинством. А оно требует от нас молчания (фр.).


[Закрыть].

Она и впрямь сочла вопрос решенным: знаменитый певец ради своего достоинства предпочтет молчание – словно за свою-то воздержанность она могла поручиться раз и навсегда. А между тем по другую сторону занавеса с пиршеством богов ожидал тот многоопытный, умудренный годами, к которому она обращала непродуманные мольбы. Он был терпелив, за сценой он, как и перед любым выходом, курил свою обычную сигарету, дожидаясь, когда его позовут.

XII. Тамбурини

Пока все совпадает – в той мере, в какой он следит за часами и за оркестром. А оркестр с грехом пополам приступает ко второму акту, сейчас начнется монолог де Гриё, прирожденного возлюбленного, который должен стать священнослужителем. «Как будто он под конец все-таки не сделается священником, – размышляет Тамбурини. – С чем останется кавалер, когда Манон в свое время умрет? Священнослужитель во веки веков. Ма sono io, Cavaliere, ci conosciamo[39]39
  Но это я, кавалер, мы знаем друг друга (ит.).


[Закрыть]. Уже священнослужитель, еще в те времена, когда мы молились на Манон. О, моя Манон!»

Так говорил кавалер Тамбурини устами другого страдальца, которого он сейчас будет петь, с которым он хочет смешаться. Это было его привычное средство до выхода на сцену: человек не меняется. «Sоno giоvаnе, sоnо bеllо, awzi, un аmore di prete, рiеno di vita, eppure attirato, mortаlmеntе dall' аntiсо fаsсino[40]40
  Я молод, я красив, я превосходный образец священника, полного жизни, и, однако, смертельно заворожен древним колдовством (ит.).


[Закрыть]. Ты, Манон, и я, твой кавалер, взываем совместно к древнему колдовству, которому нет конца. Бессмертны, призрачны, нас не увидеть глазом, – нет телесной оболочки, вы вслушиваетесь сквозь нее: l'antico fаsсinо[41]41
  Древнее колдовство (ит.).


[Закрыть]».

Вот такова была манера артиста, владеющего в Тоскане зеленым домиком, отдаваться порыву чувств. Другие делают это по-другому или вообще не делают. Этот Тамбурини, даже сознавая, что вполне владеет голосом, должен все-таки как-то себя подбодрить. При этом получилось, что он в своих воспоминаниях прибег к «Манон» Пуччини, а петь ему предстояло сцену из Массне. И это еще была наименьшая из его ошибок.

Он мог бы отложить сигарету в чашу с водой, которую держал наготове лакей, пройти через сценическую дверь из разрисованной холстины вперед, до занавеса, который по традиции снабжен круглой дыркой достаточных размеров. Он мог бы заглянуть в зал, чем нарушил бы все свои обычаи. Дадим ему возможность в порядке исключения не быть гордым, проявить страстное любопытство – тогда он мог бы наблюдать первый ряд кресел, занятый переменой мест. Meno male! Tutti matti![42]42
  Тем лучше! Все спятили! (ит.)


[Закрыть]

Если глядеть в дырку, то они ведут себя как безумные, хотя именно сейчас силятся восстановить порядок и приличия. Старую даму вырвали из обморока, хотя, по ложному заявлению ее престарелого супруга, подобные обмороки порой длятся у нее часами. Не то Артур: тоном, не допускающим возражений, он спросил бесчувственную особу, что играет оркестр, и, когда она пролепетала в ответ «Лоэнгрин», заявил, что сознание к ней вернулось. Оставалось лишь одно: старушку, глубоко увязшую между колен генерального директора, наиболее сильный из них должен выдернуть наверх и усадить на место, оставленное княгиней.

Just а moment[43]43
  Минуточку (англ.).


[Закрыть]. Нолусу еще необходимо укротить некую строптивицу. Нежное создание с толстыми щиколотками дало свободу оружейнику, едва тот дурно себя почувствовал. Она встала с него и намеревалась преспокойно уйти своей дорогой. Крепкой хваткой пониже спины ее подтащили обратно. Нолус пригрозил ей подбить и второй глаз. Она выслушала. Потом приличия ради начала возражать: что ей вообще за дело до этого «старпера», как она назвала своего друга. И не за то ей платят, чтобы всякий «слабак», как она обозначила свою собственную жертву, помирал у нее на руках.

Нолус без труда объяснялся на ее природном языке. Он сказал, что на руках у нее этот «стомарковый» – или в какую еще монету он его оценил – «хахаль» при всем желании умереть не мог, ибо общеизвестно, что она использовала его как диван. А ту часть ее тела, которую Нолус имел в виду и метко поименовал, он уже силой усадил на соседнюю подушку, в свое время для нее же и предназначенную, независимо от того, валяются там обеспамятевшие старушки или нет.

Задета ни одна из сторон не была. Невозмутимой особе все равно, она сидит, на ком велено. И потому без всякого перехода она, как приказано, снова начала соблазнять своего соседа.

– Все сошло благополучно, – бросила она через обнаженное плечо и, чтобы он почувствовал ее присутствие, сильно дунула в открытый рот.

Благоуханному созданию ничего не стоило усесться на пожилую даму, но та опознала «Лоэнгрина», да и вообще все видела вполне отчетливо, а потому уклонилась от новой атаки.

– В наших кругах никогда не теряют сознание полностью, – сообщила она директору, который долго и безуспешно ее теребил. Но не успел он и глазом моргнуть, как она, совершив лихой перескок через его ноги, пружинисто опустилась на подушки того кресла, куда ее и хотели переместить. Ради этой цели с почетного кресла даже была изгнана княгиня.

В мгновение ока на нужном месте оказался стул, и консервный президент, освободясь от всех забот, сел подле своей супруги. Тут Артур понял, что не было ни малейшей надобности перемещать Анастасию из первого ряда в седьмой. Ну, что сделано, то сделано, меры, призванные свидетельствовать о железной решимости, уже в следующую минуту кажутся вообще непонятными. Пойдем дальше. Путями, известными лишь ему, хотя и сын его сумеет доказать, что посвящен в тайну, Артур направился в «Кабинет Помпадур» на случай, если артисты нуждаются в напутственном слове. Их чувствительная натура вполне могла быть уязвлена происходящим.

Перед узким овалом старого псише, которое давало лишь туманное отражение, Артур застал певицу Алису. Той вдруг овладела боязнь сцены, она проверяла свое горло и рот, словно лишь сегодня получила в распоряжение этот инструмент. Со страхом выслушала она и сообщение, что ее ждет «хорошая» публика.

Тамбурини, как и многие до него, стоял под венком, ленты которого рекламировали бессмертие, но после всего, что произошло, надпись не столько не вдохновляла, сколько приводила в смущение, Артура например. Мудрец из Тосканы не слишком ценил утешительные ссылки на благородных потомков, а о современниках, особенно о выдающихся из своего круга, он думал именно то, что показала бы ему дырка в занавесе, надумай он туда заглянуть. Но он не испытывал страстного любопытства.

Чтобы между ними не возникло недоверия, Артур, опережая события, спросил его, хотя именно его вопрос и мог породить недоверие:

– Маэстро, вы слышали шум в зале? Ну, шум не шум, я намеренно утрирую, тогда уж почему не сказать сразу: скандал; не сказать: свара и драка, публичный беспорядок, нарушение общественных приличий, покушение на нравственные устои, если говорить о знатных особах, которые падают в обморок или грозят апоплексическим ударом! Но я шучу, ничего подобного, высокочтимый, не достигло ваших ушей и вообще не происходило, ибо случиться может лишь то, что имеет право случиться. Да еще в преддверии вашего выступления! Помилуйте, звуки, которые достигли ваших ушей, были лишь звуками радостного предвкушения.

– Vous n'êes pas dans votre assiette[44]44
  Вам, кажется, не по себе (фр.).


[Закрыть], – заметил Тамбурини, и действительно, импресарио в красном было весьма и весьма не по себе. Много постранствовавший без труда нашел объяснение: от успеха вечера зависели большие, очень большие деньги – например, деньги его почитательницы мадам Бабилиной, как он вспомнил. Он выразил сожаление, что не угодил именно ей. Он обещал исправить свой промах. Как часто уже, в каком множестве стран он вселял в нее желание жить, ибо подобная душа ничего иного не ищет. Он и на сей раз уверен в ней, он намерен петь непосредственно перед ее креслом, как и всякий раз, она, конечно же, сидит в первом ряду.

Растерянное молчание сознающего свою вину Артура. Он был готов сказать: «Вы, человек, стоящий вне света, с вашим неувядаемым голосом, вашей родиной и зеленым прибежищем!» Но вместо этих слов раздался звонок, вероятно произведенный капельмейстером Вагнером.

– Nous voilà[45]45
  Сейчас идем (фр.).


[Закрыть], – сказал Тамбурини, осенив себя крестом, и занес ногу на ступени, ведущие к сцене. Он еще раз обратил слово к своему нервному директору: – Du courage, mon ami. Tout passe j'en ai роur quelques minutes[46]46
  Смелей, мой друг, все пройдет, через несколько минут я доведу это до конца (фр.).


[Закрыть].

Он мог бы еще добавить, что вовсе не предавался ожиданию, что для всех тех ужасов, которые минутой ранее живописал его суеверный друг, просто не хватило бы времени между краткими тактами увертюры. «C'est surtouf faufe de temps que, parfois, le pire n'arrive pas»[47]47
  Порой самое страшное не происходит именно по недостатку времени (фр.).


[Закрыть], – обронил бы он невзначай из глубины своего знания, но тут звонок подал второй сигнал, Тамбурини вышел на авансцену.

Благочестиво, в полном соответствии со своей ролью вступил он в обшитую панелями комнату священной обители. Де Гриё хоть и во фраке, но с небольшой пелеринкой, которая, разумеется, намекала на аббатский сан, хотя по обстоятельствам в ней угадывали и слабую попытку сгладить неровность между плечами. Первое побуждение публики не вызывало сомнений: а, пелеринка! Здесь была предпринята попытка встретить певца аплодисментами. Аплодисменты начались весьма громко, но так же внезапно и по непонятным причинам оборвались.

Знаменитый певец слегка поклонился, чересчур слегка, вероятно… сочла публика, ведь, в конце концов, это концерт, певец не играет роль, не воплощает воспитанника духовной школы, который намерен сбежать еще до посвящения, потому что хорош собой и потому что его совращают. Нет, для нее он есть и будет горбатый Тамбурини, и от нас зависит, пренебречь его изъяном или нет.

Намеком, как и само духовное лицо, была дана также и обстановка: по правую руку – дверь с крестом над ней, через эту дверь войдет Манон; напротив распятие, а у его ног – скамейка для коленопреклонений. Кто не прибегает к помощи скамеечки – это опять же наш избалованный Тамбурини. Сразу видно: он счел аплодисменты недостаточными, он желает встречи более бурной. Его узкая рука описывает полукруг в направлении скамеечки, дабы сказать: «Я должен был опуститься на колени, я прошу меня от этого уволить и радоваться, что я буду петь!» Так его понимают, так его недопонимают.

Напрасно человек приобретает имя, именно его слава вводит людей в заблуждение. Тамбурини высокомерен, Тамбурини требует от публики, чтобы легкое движение руки та приняла за коленопреклонение! Грубейшее заблуждение, трудно понять, как избранное общество может впасть в него. Ведь именно из уважения к обществу он и не опускается на колени, с продуманной чуткостью щадя зрительную восприимчивость последнего и не демонстрируя с самого начала свою спину. Неужели непонятно?!

Этот необычайный человек с его тактом по отношению к человеческим слабостям навсегда пребудет в убеждении, что люди по большей части не злобны, а несчастны, иными словами, уродливы сердцем, тогда как у него это уродство всего лишь на спине. Они смеются, он знает, он слышит их прискорбную веселость еще до взрыва, он чувствует, как она возникает. Всегда одинаково, сколько раз это ни случалось, все начинается редкими раскатами, безрадостными, в тягость самому смеющемуся. Смеющийся мог бы и перестать, для него смеяться – значит отбывать тяжелую повинность.

Бедные люди! Но Тамбурини не выдает им свое сострадание, которое могло бы их оскорбить, сделать невосприимчивыми к добру. Он наделен внутренней хитростью, дабы утверждать доброе и прекрасное вопреки неоднородному приему в свете.

Мина его делается откровенно покорной. Высокое мастерство в том, что лицо при этом остается достойным. «Вам любо высмеивать меня. Но вы меня не заденете, пусть даже вы, признаем честно, в своем праве! Так смейтесь же, покуда смеется! Вершину удовольствия, если допустить, что вы получаете удовольствие, вам еще предстоит достичь. За робким хихиканьем следуют легкие выкрики, призванные причинить боль – но кому? Ну конечно же, мне, что одиноко стоит перед вами наверху. У вас-то уязвимых мест нет».

За терпеливым лбом Тамбурини мелькнула мысль, что, к сожалению, они оскорбляют самих себя, свое уважение к личности, к собственной личности, и конца этому не предвидится. Вот они уже достигли порядного смеха. Одна часть публики насмеется до смерти, другая шикает на нее, подстрекая к излишествам следующую часть. Все вместе создает чудовищный хор самоотрицания при единственном слушателе наверху, на сцене, при его покорности и его достоинстве, хитрости и неуязвимом благоразумии.

За слезами буйной веселости они больше не видели его, он же стоял и наблюдал. Как раз под ним самые видные гости, какую лепту внесли они? Ну, каждый по состоянию. Некое полуголое существо валится на колени своего соседа справа, носителя высоких отличий, как говорят, раньше или позже он вспомнит о своем призвании и оборвет жалкое тявканье, которое у него изображает смех. Обнаженная тем временем перекидывается в другую сторону, на колени генерального директора, который поверяет ей какую-то тайну, в том смысле что Тамбурини уже отпел свое.

– Голоса у него не больше, чем у тебя, радость моя. Наш брат еще может ошибаться, но публика никогда.

Таков он, этот специалист и предводитель общественных увеселений, чем ему удалось стать из-за особенно пунктуального подчинения каждой идущей сверху прихоти. Тамбурини не считает это ни беспринципностью, ни слабостью. Напротив, он готов признать за этим человеком редчайшую добродетель: «Смирение, которого лишен я. Я не клоню головы ни перед каким смехом, хоть и принимаю его с покорностью. Исполненный хитрости и высокомерия, я жду своего часа и могу сказать какого: отмщения. До свидания, ваше сиятельство с орденской звездой и усталым сердцем».