Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Сын решил до окончания приема собрать чеки, да, да, пройти с шапкой по кругу. Присутствие отца предоставляло ему такое право: богатому воздастся. Поэтому он повторял как заведенный: «Мой отец!» Он говорил:

– Господин президент, мой отец, тайный советник, будет особенно рад… Батюшка, позвольте мне представить вам президента консервной промышленности. Важнейшей после военной промышленности, а может быть, и не уступающей ей, как вам известно…

– Мне ничего не известно, – сказал Балтазар голосом столь же безучастным, сколь и его поза. Руки он не подавал никому. – В моем доме бывают ученые, которые вот уже тридцать лет как умерли. Да и сам я…

Артур поспешно вмешался:

– Вы и сами занимали в науках, равно как и в делах, уникальное место. Подобное сочетание перед лицом нашей привычной ограниченности столь редко, что оно ослепляет. – С этими словами Артур нажал некую кнопку у себя за спиной, и точно нацеленный луч мгновенно осветил орденское созвездие сверхнатуральной величины. Носитель созвездия, казалось, даже и не заметил, что представляемый президент, или кто он там был, отпрянул, будто ожегшись. В полном ошеломлении милостиво отпущенный ответил поклоном, пусть даже поклон этот был выражен опусканием взгляда. Все прошло так, будто отец и сын заранее сговорились.

Подходы к залу между тем были забиты зрителями, которые не осмеливались выйти на середину. Люди спрашивали друг друга:

– Столетний и вас уже сразил?

Никто не мог понять, что там происходит. Любопытство принимало нездоровые черты. Артур подал знак миллионеру, которого счел вполне дозревшим:

– Мой отец вас только и ждет.

Покуда холодный сверхчеловек шел к дивану, его сверхчеловечность заметно поубавилась, и ему стало жарко.

Встречь ему глядел олимпийского вида тайный советник, нечто донельзя величественное, если допустить, что настал момент это воспринять. Старая голова благородной формы, какую можно увидеть разве что на портретах, выгнутые брови, прихотливо изогнутые губы с высокомерными складками. Неподражаемо повелителен взгляд широко распахнутых карих глаз. Лоб, как ни высоко он вздымался, был скорее костлявый, нежели величественный, чего наблюдатель, единожды вынеся точный приговор, не заметил бы в пользу общего впечатления. Седые локончики прихотливо завивались на висках, кому тут придет в голову мысль о парике, а хоть бы и пришла.

Княгиня Анастасия Бабилина много чего навидалась за этот вечер, под конец все можно было принимать всерьез лишь с большими оговорками – и ее собственное, столь демонстративное изгнание из первого ряда, и даже то, что теперь ей снова дозволено петь Кармен. Маэстро Тамбурини, мудрец до известной степени, задержался на этом приеме глупцов сверх обычного времени лишь ради нее, как ей мнилось: чтобы заставить ее забыть его упущение, его отмененный теперь отказ петь Хозе рядом с ней.

«Он не сумел уйти, – думала она. – Он пропустил свое время ложиться. Вполне возможно, он в меня влюблен; pour un homme de la classe moyenne, une princesse а toujours trente aus[91]91
  Для мужчины из среднего сословия принцессе никогда не бывает больше тридцати лет (фр.).


[Закрыть]». Но она отнеслась к этому не серьезнее, чем ко всему дальнейшему. После всех впечатлений вечера мадам было не с руки всерьез заниматься чужими судьбами, будь они бог весть до чего исключительны. Каких только чувств я не испытывала к этому певцу, когда он, одинокий и преследуемый, стоял там, на сцене! И ничего. Хватит с нас собственной слабости. Да и почитать мы с таким же правом могли бы самих себя.

Чуть поодаль сын Артур проводил очередную презентацию своего батюшки. Краснофрачный, что было вполне уместно, Артур выкликал свою достопримечательность. А ну налетай, а ну кому еще?! Но теперь дело шло не так легко. Любопытство сохранилось, но к нему примешалась осторожность, чтобы не сказать недоверие. Откровенный отказ Артур схлопотал и от знаменитой Алисы.

– Ты знаменитее, чем когда бы то ни было, – начал он. – Твой успех не подлежит сомнению. И кстати: я представлю тебе моего батюшку.

– Перестань хитрить, Артур! – сказала она и впрямь достаточно тихо, но Бабилина услышала и поняла поверх других разговоров. – Если у тебя богатый отец, выкупи мои пропавшие в закладе украшения. На худой конец ты мог бы заложить его орден. Какой ему прок выглядеть наподобие Гёте?

Именно это, последнее, могла бы возразить и княгиня Анастасия. Она удивлялась, что ей до сих пор недоставало одного слова или одного имени. Наконец и она увидела, что удерживает здесь ее маэстро в нарушение установленного распорядка дня. Ее он не желал, несмотря на все, что у ней еще осталось, – на сексапильность и титул. Тем хуже для него! Покуда она старалась ничего не пропустить из речей Алисы, он стал меньше ростом, еще немного – и он очутился бы под столом.

– Что вы тут ищете? – спросила она с напускным удивлением.

Ну конечно же, в промежутке между человеческими ногами – а иначе не получилось бы – он обеспечил себе возможность лицезреть призрачного тайного советника. Застигнутый ею врасплох, он подскочил и от смущения перенес акцент на конкретный интерес явления.

– Le phénomène en vaut la peine. Ce personnage serait-il paz hasard décédé?[92]92
  Явление, достойное и не таких усилий. Этот человек, случайно, не мертвый? (фр.)


[Закрыть] – Он смотрел на нее во все глаза.

Она вполне серьезно отвечала:

– D'accord. Il se pourrait que се monsieur ne soit pas, à proprement parlez, de се monde. Les revenants vous геbutent?

Pas moi[93]93
  Согласна. Очень может быть, что он в собственном смысле слова не с этого света. Вас что, отталкивают призраки? Меня ничуть (фр.).


[Закрыть].

Оба говорили очень быстро. Обычно люди не без запинки обсуждают присутствие мертвых и нет ли чего отталкивающего в призраках. От прямого вопроса веки у Тамбурини дрогнули. Ей тоже стало ясно, что их беседа грозит перешагнуть границы дозволенного. Тягостная пауза. После этого она с нарочитой небрежностью, но тихим голосом сказала что-то о маске «заинтересованного», которая неудачно подобрана и вообще плохо закреплена.

– Il en impose à tous ces boutiquiers, avec sa copie éberluante d'un modèle qui, lui non plus, ne m'avait jamais convaincue[94]94
  Он импонирует всем этим торгашам, как потрясающее воплощение той модели, которая лично меня никогда бы не смогла убедить (фр.).


[Закрыть].

– Supposons pourtant que l'imitation soit réussiе?[95]95
  Может, все-таки согласимся, что подражание удалось? (фр.)


[Закрыть]

– Се ne serait jamais qu'une édition posthume d'un grand âne solennel, ainsi que s'exprime l'écrivain Gide. C'est, en tout cas, се que j'ai entendu répéter[96]96
  Тогда это было в лучшем случае посмертное издание большого торжественного осла, как выражается писатель Жид. Во всяком случае, я такое слышала (фр.).


[Закрыть].

– Et vous n'en avez pas cru vos oreilles![97]97
  И, конечно, не поверили своим ушам! (фр.)


[Закрыть]

Тамбурини весьма разгорячился, когда услышал, как принижают большого человека. Все равно, этого или, по мне, так Россини и президента Рузвельта. В своем смятении он соединил все, что пришло в голову.

– Мне известно лишь одно, – сказал он торжественно, – без примера и постоянного присутствия моих великих – без их внутренней присущести я бы немедля упал духом.

Хотелось ей того или нет, она поняла. Вот только бедняжка была именно сейчас в настроении повергать идолов и причинять не радость, а боль. И о своих последующих словах она пожалела, еще не договорив до конца. «Тогда этот прием должен вполне его удовлетворить», – все-таки сказала она. Уже один оркестр насчитывает десяток столь любимых им великих людей.

Он сурово умолк. «J'ai jeté un froid, увидела она. Il n'est pas près de me pardouner се mot, que j'avaio voulu spirituel et qui se révèle à peine méchant»[98]98
  Я напустила холоду. Не скоро он простит мне мои слова, которые должны были прозвучать остроумно, а вместо того оказались весьма злобными (фр.).


[Закрыть]. Когда после этого он действительно встал, ссылаясь на поздний час, она холодно протянула руку для поцелуя, но он поцеловал воздух. «Tant pis pour lui[99]99
  Тем хуже для него (фр.).


[Закрыть], – подумала она. – Чтобы выступать вместе, нам вовсе незачем дружить. Даже напротив, мы должны вредить друг другу».

XVII. Это можно назвать обесчеловечением

Здесь их беседу нарушил выход Уточки, который и сам по себе наделал шуму. Девушка, воительница по натуре и вдобавок невеста, выбрала свой миг. Он настал именно сейчас. Своему красавчику блондину она наказала скромно держаться позади. В нужный момент он может привлечь к себе внимание, но при этом не хватить через край.

– Я сама хвачу сколько надо, – сказала она, а затем, к его величайшему удивлению, поменяла лицо. Из приземленной птицы она не то чтобы сразу стала гостьей из сфер, но, во всяком случае, обозначила начало. Чтобы помочь себе, она даже защебетала, да, да, упражнялась в ласточкином щебете.

– Что здесь происходит? – спросил Нолус. Случайно он мог наблюдать за этим событием из непосредственной близости, стоило лишь повернуться. И, повернувшись, знаток искусства насторожился. – Ты что, рехнулась, детка? Чтоб именно из тебя – Гвидо Рени?

– Ну, раз вы узнали!.. – защебетала Уточка голосом, не лишенным благозвучия, но еще приглушенным. Покамест она приберегла его, а сама вытягивала шейку, чтобы упорхнуть прочь в лучах просветления.

Ее движения, духовно совершенные, досадно тормозились вещественностью тел. Никто даже не шелохнулся, чтобы дать воительнице дорогу. И если она не желала утратить преимущества своего лихого разбега, ей предстояло пустить в ход кулаки, чтобы раздвинуть строптивые фигуры.

– С ума сойти! – заметил Нолус. – Кулаки – и сладостные взгляды божественной Беатриче! Во всяком случае. – Тут он схватил счастливого жениха за пуговицу и заговорил интимным тоном: – Во всяком случае, этот ангелочек убил собственного мужа.

Блондин испугался, хотя и не сверх меры.

– Я этого не знал. Выходит, она уже была замужем? И своего первого мужа она… – В глотке у него родился звук, обозначавший перерезанное горло.

Нолус с презрением отметил, что этот, пусть даже высветленный, бизнесмен не знаком с историей бессмертной Беатриче Ченчи.

– Вы не разбираетесь в искусстве, – решил он и отвернулся.

– Искусство? – пробормотал юноша у него за спиной. – Он говорил про перерезанное горло?.. Но конечно же… Но с удовольствием…

Будущая жена вдруг стала для него гораздо привлекательнее. Вот почему он принял активное участие в ее делах, как ни мало понимал их до сих пор. Он помог ей создать для себя узкий проход. «Прошу прощения!» – бормотал он или на худой конец «Минуточку!». Она на такие пустяки не разменивалась. Да и дорогу ей уступали вовсе не из любезности. У многих возникло отчетливое ощущение, будто из этого может кое-что получиться, когда все будет доведено до конца. Вот от любопытства-то они и сделались податливы.

Другие воспользовались случаем, дабы позлить своих ближних. (Ужели атмосфера добра так скоро развеялась?) Ответственный распорядитель Артур слишком поздно обратил внимание на бывшую Уточку. Хотел было припустить за ней, но был задержан. Мужские руки стиснули сзади его поджарое тело, и еще он услышал голос:

– Ну, наконец-то, дорогой друг. Меня уже давно так и подмывало принести тебе мои поздравления. О твоем приеме не умолкнет молва, пока мы все не разъедемся. Один гвоздь программы сменяет другой. Ты только посмотри, что мы сейчас увидим.

Руки выпустили Артура, едва он тронул их без особой нежности. Он взглянул: генеральный директор! Что за перемена с фарфоровым генералом? И обращается на «ты»! Потрясенный Артур остановился и тем дал невесте нужное время, чтобы до конца отыграть свою сцену. Никто более не преграждал ей путь, напротив, те, кто хоть одной ногой еще стоял в зале, спешно убирали эту ногу. Зал стоял пустой и открытый.

Она сама старалась не заслонять от глаз публики избранного ею партнера, кавалера Почетного легиона. Расправив крылья, закинув голову, блаженная не от мира сего, парила она вокруг старика на красном диване. Он сопровождал ее движения повелительным взором. Свои на редкость тонкие руки он повернул ладонями кверху. Жест мог означать движение навстречу. В этом была прочитана готовность поддержать ее намерения. И лишь немногие поняли, что старец ни о чем не имеет понятия и возлагает на нее ответственность за любое безобразие.

Она описала широкую дугу вокруг избранного партнера. Чтобы дуга произвела законченное впечатление, ей пришлось задеть стол с остатками пиршества, и, при всей своей окрыленной легкости, она, однако же, смахнула один бокал. Бокал разбился на полу, из него вытекли остатки шампанского. Старик все смотрел, словно и это произошло по заранее намеченному плану.

И вот она прибыла в конечную точку описываемой ею дуги, но с противоположного конца. Прямо перед ним – он виден со всех сторон, как бы наглядно, так она все подстроила. Донельзя бесстыдно, можно даже сказать, обесчеловеченно, отплясывало бедное создание перед богачом, перед мистерией богатства, перед обладателем высшей награды, которая угрожающе сверкала, но готовая ко всему девица вытерпела и это. Неразумная, она танцевала руками и животом, она поднималась на цыпочки и рвалась в воздух перед старцем, слишком мудрым, чтобы ее понять.

И все ради рекламы. Говорят: бесстыдно, чувствуют даже: обесчеловеченно. Но тем не менее захватывает. Как спасти подобную ситуацию? Единственно, на пути преувеличения. Когда она станет окончательно недопустимой. И вдруг – никто не заметил, как это произошло, – распущенная особа на коленях, которые она успела предварительно обнажить, равно как и другие части тела, лежит перед исполненным торжественности чучелом. Одну руку она прижимает к сердцу, рука, между прочим, тоже свободна от оболочки, и она верещит, хотя – спору нет – с оттенком благозвучия:

– Я выхожу замуж. Прекраснейший принц открыл мои достоинства и гарантирует мое существование. Если другая сунется между нами, я выцарапаю ей глаза. Подумай, о старец: выйти замуж… Если ты сам еще помнишь…

Ее вторая рука прямо указывает на ту часть тела, которая здесь играет особую роль. Но она уже не выбирает средств, речь идет о ее существовании. Старик со вполне гарантированным существованием, гарантированным, ибо завершенным, не дрогнул ни одним мускулом лица. Но ведь голосовые средства, верно, остались еще в его распоряжении, и когда он наконец отверзает уста, кажется, будто говорит человек в расцвете сил:

– Дочь моя, ты обращаешься к мертвецу.

– Я знаю, – неожиданно отвечает она.

Ей уже ни до чего нет дела – здесь идет безумная игра, хотя и приводящая некоторых в содрогание. Но для нее сейчас не положен предел. Она рассматривает самое себя как тяжелый случай. Феномен, который она кличет на подмогу, желает слыть мертвым.

– Будь по-другому, разве я лежала бы у твоих ног? – спрашивает она. Хотя слова о смерти – это самое первое, что она от него слышит. Нижайший поклон перед такой целеустремленностью.

Какое-то мгновение этой необычной паре грозит потеря общего интереса. Жених, верно следуя полученному указанию объявиться в нужное время, пролез под столом с объедками – единственным доступным для него путем. Он откидывает скатерть и является взорам в смелой позе – на четвереньках и задом к публике. Намерение его многие истолковали так, будто он собирается прямо здесь овладеть своей невестой с обнаженными коленками.

Люди учащенно дышат, кто-то кричит: «Довольно!», кто-то отвечает: «Подождем».

– Он мешает, он ничего не смыслит в искусстве, – говорит кто-то.

Молодой человек, судя по всему, и сам это сознает. Он и шевелится лишь затем, чтобы его белокурая голова не оказалась ниже склоненной спины. Ему ведь тоже хочется видеть, что вытворяют главные действующие лица.

Какое-то мгновение более чем живая воздает почести своему покойнику, лежа на животе.

– Мой отец! Не is gone[100]100
  Он ушел (англ.).


[Закрыть], и вот он явился снова. В борьбе за существование у меня не было ни отца, ни матери. – Все это в сопровождении настоящего потока слез. Не многие о том догадываются, но девушка сейчас вполне искренна и потому становится неискусной. Она слишком мокро плачет, слишком громко подвывает, слишком топает, забыв о своих отнюдь не самых стройных ногах. Нет сомнений: она рискует опостылеть. Военное счастье переменчиво.

И не будь здесь чудодейственного старца! Он чувствует по бою часов – где-то прозвучал один удар, что ему надлежит покинуть красный диван, высоким достоинством спасти загубленное выступление и завершить его. Он встает, не слишком поспешно и не с трудом. Стоит, живот умеренно закруглен, потому что корсет выталкивает его наружу. Стоит стройно и торжественно, тайный советник ех machina над распростертой грешницей. Учитывая позицию их обоих, как, вероятно, и подобает тайному советнику и грешнице, он простирает благословляющую руку. В аванзале вспыхивает свет: группу фотографируют.

Невеста может смеяться, но, как известно, она человек деловой. Она видит его руку, складывает свои для молитвы и восклицает:

– Отче! Благослови меня! – Потом необдуманно, как могло бы показаться, хватает его руку, но тотчас выпускает и вздыхает, содрогнувшись: – Боже! Какая холодная!

Неясно, очень даже неясно, какова на самом деле температура его конечностей. Во всяком случае, лицо его дышит холодом, сделалось строгим и с солидной долей раздражения. Легковерные полагают, что сейчас он растворится в воздухе и вообще исчезнет.

Анастасия, равно как и ее певец, который все еще здесь, но на некотором удалении от нее, – оба они не увеличивают размеры толпы. С призраками они готовы мириться, pourvu qu'ils n'insistent pas[101]101
  Коль скоро те не становятся докучны (фр.).


[Закрыть], но являться и в самом деле – это бестактность. Впрочем, вся эта сцена донельзя страдает отсутствием вкуса. И финал ее не уступит по этой части тому, что происходило до сих пор.

Рука старейшего из партнеров – все равно, заметила это Уточка или нет, – содержала чересчур мало тепла, чтобы такой рукой еще и благословлять кого-нибудь. Как же быть? Девица тщательно подставляла старику свой пробор или, если угодно, веером выложенные волосы каштанового цвета. Старику тоже ничего не приходило в голову. Между тем здесь был и жених, во вспомогательной роли, это верно, поза хоть и невидная, но не без приятности. Вот жениха-то и осенило. Впрочем, не надо переоценивать его ум. Он ведь у нас стоял на четвереньках и при всем желании не мог постоянно задирать голову кверху.

Но на полу он без усилий обнаружил осколки бокала, который недавно туда упал. И бокал этот, как он себе сказал, тоже не имеет ни отца, ни матери, ножка отбита, чаша тоже пострадала, на дне – остатки недопитой жидкости. Молодой человек поднял с полу сохранившийся осколок, протянул руку наверх, дожидаясь, когда престарелый папа ее возьмет. Судя по всему, здесь перепутаны благословение с крестинами; молодой брокер в настоящее время живет исключительно мечтами, его мыслям недостает остроты, и на первый план выступает внутреннее осмысление.

Было бы много примечательней, если бы старец подхватил дерзкую идею. Но ведь не подхватит же? Глядите, он сделал это с таким достоинством, что ни у кого не возник вопрос: почему здесь совершают обряд крещения? Она ведь, помнится, хотела, чтоб ее благословили? Напротив, все радовались, что сыскался настоящий реквизит, остаток бокала с несколькими каплями шампанского, которые в действительности или условно упали на каштановую прическу. Среди зрителей, из которых каждый видел происходящее по-разному, банкир Нолус и консервный президент тоже наблюдали эту сцену на свой лад. И попутно один искоса поглядывал на другого.

– Верно, – сказал Нолус, – вот и здесь они пересекают границу.

– Как и вы? – спросил седобородый с видом дурацкой непринужденности.

Нолус знал, что никто не принимает его предстоящее бегство всерьез. А сам он мог от себя такого ожидать? Он признался:

– Все время остается вопрос, способен ли человек и в самом деле отбросить буржуазные приличия. Одно могу сказать: эксгибиционизм этих трех особ мне совершенно чужд.

У них за спиной кто-то произнес:

– Се garçon qui nous montre la lune. Cette jeune dévergondée en passe d'être sanctifiée. Un vieillard inconscient[102]102
  Этот молодой человек, который демонстрирует нам свой зад, эта бесстыдная молодая особа, которую собираются благословлять. Этот недееспособный старичок (фр.).


[Закрыть].

– Pas tante que ga[103]103
  Ну, не так уж (фр.).


[Закрыть], – бросил Нолус через плечо. Тут консервный старец проявил неслыханную остроту взгляда:

– Ему это нужней всего: он демонстрирует нам благодать обладания в бесстыдных символах. Он окрестил ее небольшим дождем золотых монет.

Нолус усомнился.

– Может, игральные фишки? У него уже двадцать лет ничего нет за душой, – пояснил финансист. – Уж кому это знать, как не мне.

Прямодушнейший из всех президентов от возмущения выдал себя:

– Он делает вид, будто мертв. Хотел бы я быть по воскресеньям таким мертвецом, каким он воображает себя целую неделю. Тогда не нужно бы никуда больше уезжать вдогонку за своим капиталом.

Нолус промолчал, но про себя подумал: «Сан-Доминго». Потом еще: «До сих пор и мой капитал не там, и моим его пока назвать нельзя. Он станет действительно моим, а потому легальным, когда я одержу очередную победу в нескончаемой борьбе за существование».

За своим разговором, который возбудил их и даже увлек, они забыли про предлагаемый спектакль. Но неосознанно для обоих он укрепил их тайные побуждения и помог их грядущим действиям выйти на свет дня. Нельзя сказать, чтобы то же самое совершилось и для остальных. Юная Адриенна, к примеру, увидела совсем другое, нежели солидные бизнесмены. Что нетрудно понять, если даже эти оба в вопросе о золотом дожде не пришли к единому мнению.

В противовес президентской шлюхе, навалившейся на своего президента, Адриенна утверждала, будто исступленная Уточка и ее пергидрольный тип вполне обладали друг другом, буквально, очевидно и продолжительно. И весь дом при этом присутствовал. Адриенна готова собирать свидетельства. И конечно же, она получила бы большинство – за вычетом тех несгибаемых натур, которые всегда остаются в меньшинстве. Равнодушная особа с подбитым глазом покрутила пальцем у виска, чтобы непристойнейшим способом показать Адриенне, как она ее оценивает.

– Сама ты идиотка, – парировала актриса. И та и другая были не правы. Не может каждая быть наделена фантазией, трезвая конкретность – тоже достоинство. Одна на том бы и успокоилась, но другая ткнула теперь тем же пальцем в лицо своего дружка.

– Давай спросим у него, – предложила она.

По обыкновению, она использовала президента в качестве кушетки. Вдыхаемый запах ее шеи с выдержанным ароматом едва ли оставлял чувствам президента возможность для беспристрастных высказываний в других областях. И однако она спросила:

– А ну, красавчик, скажи нам, что ты видел?

И он ответил:

– Ах, не будь в Океании войны. – Отчего ее палец снова направился к виску, Адриенна же отвернулась от этой бесперспективной парочки. Она-то его поняла. Президент мечтал о жизни среди безжалостной синевы, которая одновременно послужила бы запоздалым возмещением за все его дела со светом, за этот последний светский прием. Но увы, в Океании идет война.

– Ну, раз ты больше ничего сказать не можешь, – заметила его подружка и с этими словами покинула лежанку, питая невинные намерения отловить белокурого жениха. Конечно же, он находился в одной из комнат; в зале, казалось, не было ни живой души, либо они все попрятались. Юноша, что вполне вероятно, мог снова залезть под стол, а старик известным только ему способом сделался невидимкой и тайно прирезал Уточку.

Об этом только что пришли к согласию господа Нолус и Пулайе, каковые пустили в обращение свою версию, оснастив ее необходимой достоверностью. Кто был не согласен, все равно ничего не мог доказать. Что видел один, следующий излагал совсем по-другому. Кто поумней, как и все остальные, сошлись на выводах, которых ни у кого не было.

Юношу, на которого президентская шлюха положила свой открытый глаз, как, впрочем, и заплывший, она застала в забросе и одиночестве. Многочисленные почитатели его невесты разделили парочку. Сообразуясь со своими простыми нравами, шлюха сообщила ему:

– А потом я уйду с тобой.

– Но ведь пятый этаж, – пытался он ее отговорить, потому что был недавно помолвлен.

– Ерунда, – сказала она, – если мне кто нравится, я должна с ним попробовать.

Но невеста, разорвавшая круг своих почитателей, угрожающе близилась. Инициаторша ночного свидания немедля исчезла, она не хотела, чтобы ей подбили и второй глаз.

На прощание она бросила взгляд понимания этому статному белокурому мужчине, у которого между тем дрожали коленки. От страха перед будущей повелительницей брюки его пошли складками, а лицо подергивалось. Нареченная приветливо взяла его под руку.

– Вот видишь, к чему это ведет, – заговорила она тоном материнской укоризны. – Обещай мне, мой маленький Эдгар…

И Эдгар, не задумываясь, обещал:

– Я больше никогда не буду.

Единственный человек – это был всего лишь мебельный президент – громко зааплодировал, но все остальные, за исключением Адриенны, были преисполнены тихой признательности к Уточке, этой решительной невесте. Она так же выставляет его на посмешище, как и себя; это объединяет. После всего, чем оба занимались публично, ему уже не отвертеться… Да и думает ли он об этом? Для него тем лучше, чем глубже он увязнет.

Княгиня Анастасия сравнила парочку с великим тенором, что минутой ранее ей бы и в голову не пришло. Вот и он, выставив напоказ свой горб, унесет домой успех. А куда он, кстати, девался?

Можно предположить, что единственным человеком, которого все это оскорбило, была Адриенна, хотя сама она и не сумела бы сказать, чем именно. Все, что ни происходило на этом приеме, вдруг постыдно близко ее коснулось, даже и давно случившееся – не меньше. Отречение от себя – лишь бы допустили, лишь бы дозволили показать свой голос – и что матери пришлось ради этого переспать с директором.

– Ты чего плачешь? – спросила мать, у которой она искала защиты от собственных чувств: она еще не успела закалиться душой. – Ты плачешь, потому что тебе придется подметать улицы, так и не получив ангажемента?

– Получив, – всхлипнула Адриенна.

– Тогда мы можем уйти, исполнившись благодарности. Хватит, наломались сегодня.

А про мертвого Балтазара никто больше и не вспоминал.