Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

XXV. Сомнительная сцена

На это Стефани могла уже и не отвечать: они были внизу. И вместо того чтобы довериться поддержке Андре, она сама повела его. Ее рука неосознанным для нее сжатием его руки указывала направление: но разве и его рука не делала то же? Без размышлений избрав правильный путь, умные детки пересекли пустое пространство перед бочками. Ничто не поддавалось обзору в такой степени, как их первый ряд. Одинаковая высота, одинаковое расстояние, успокоительный вид, назначение, не вызывающее вопросов.

То, что находилось позади, внушало меньше доверия, но именно потому и притягивало. Вообще же там обнаруживались пустоты, как и положено в больших погребах, чтобы винодел мог беспрепятственно между ними передвигаться. В центре этого двойного вала оставалось довольно места для больших застолий, если выпивохи надумают обосноваться прямо здесь. Пока все ладно, вот только Андре припомнил: дед отнюдь не зазывал его внутрь, когда хотел угостить вином. Скорее напротив, вино доставал сам Балтазар, оно текло не из бочки, а из кувшина, стоявшего на полу, и дед не желал, чтобы его при этом видели.

Вчерашняя сцена во всей отчетливости встала перед глазами Андре. Краткого мгновения хватило, чтобы обнявшаяся парочка в полном согласии со своими тайными мыслями оставила позади первый ряд бочек, едва ли утруждая себя сомнениями, но и не владея покамест истиной. За четверть минуты юный Андре еще раз явственно увидел того старого карлика – карлик из-за уменьшения роста, если глядеть сверху вниз, с лестницы.

Он был убежден, что забыл его, но мог бы сейчас нарисовать по памяти. Грубая куртка, задравшаяся сзади, когда он ощупывал надежные клепки, заключавшие в себе его сокровище – благородную лозу, что трудилась в бочках до совершенной зрелости. Наклонясь вперед, грозно прислушиваясь, карлик поглядывал на зрителя, и плечи его покрывала паутина и пыль. Все, все можно было нарисовать.

Но стоп, что это здесь лежит? Парочка, еще не успев ни о чем уговориться, остановилась, ибо здесь происходило нечто за пределами всяких ожиданий. Стоп! Там лежит незнакомый человек. По ту сторону первого ряда бочек он не был виден. Случайный человек, которого никто не ожидал, не может лежать продуманно, как этот, недозволенный – тоже. Когда судьба настигнет такого в потайном погребе, многое зависит от его поведения. Этот же поистине мирно спит заслуженным сном.

Слабый свет, пробивающийся сверху, теряется в тенях пузатых валов вокруг спящего. Бледно озаряет сложенные руки. Голова закинута назад, грудь, напротив, приподнята с помощью подушки, поддерживающей спину. Подушка эта там и сям проблескивает из-под темных одежд лежащего. Но одежды эти суть одежды слуги, и притом невысокого ранга.

Парочка без слов обсудила, в каком порядке они будут удостовериваться: руки, которые не то молятся, не то отдаются, убогое одеяние, покамест не видное им лицо. Но тут от замешательства они случайно толкнули тело, подстилка зазвенела, сотрясенная, но не слишком, и к их ногам выкатилась золотая монета. Взглянула на них и засверкала.

– И снова мой единственный золотой – сказал бы я, не будь мне стыдно. Разумеется, их много. Разумеется, все бочки полны золотом.

Он говорил, потому что дальше нельзя было молчать и прибегать к уверткам. Мертвый требовал чистой правды.

Стефани, как и Андре, исполнила его волю.

– Поглядим на его лицо. Мы оба сразу поняли, кто это такой.

– Хоть он и оделся собственным слугой, как одевался в жизни.

– На кучке золота и в ливрее – так устроил себе ложе твой престранный предок, чтобы умереть.

– Умышленно? – спросил потомок, томимый стыдом. Несмотря на все сопутствующие обстоятельства, старик не должен был изображать музейный экспонат. Устроить напоследок инсценировку – этого только не хватало. Между тем Андре сгребает золото от спины к голове, теперь голова приподнята и лицо открыто. Оба склоняются к нему.

Это покой. Как всегда – это покой, и более ничего. Не ищи на приоткрытых губах следы последних слов! Не влагай ничего в черты, замкнутые состоявшимся избавлением. Ты еще стоишь над ним, ты еще вглядываешься, но он уже один. Он так совершенно наедине с самим собой, словно вообще никогда не жил. Это и есть небытие. Бездна мысли.

У обоих тяжело на сердце. Растроганность они тоже испытывают, но больше – смущение. Как можно умереть! Допустим, человек должен умереть. Но здесь? Но в такой позиции? Она, с умыслом или без, драматургически настроена на один этот момент. Ну а потом? Все это было. Все это есть в лице, которое перестало быть лицом, на нем свет покоя, окончательного умиротворения, дарованного счастья, не подлежащего отмене. Так сей человек не выглядел никогда. Небывалое глядит на тебя, оно хотело бы, если б могло, предупредить, что ты живешь напрасно. Вот причина, по которой юный Андре разразился слезами.

Его Стефани сострадала мертвому Балтазару, который, должно быть, пережил много заблуждений. Хочет предупредить других, а сам-то лежит – на чем? На кучке золота и в ливрее. Она обвила руками своего Андре, она прижала его губы к своей шее, покуда не смолкли причитания. И тогда она заговорила:

– При всей своей мудрости Балтазар был и порочен.

– Если поглядеть, как он лежит? Это ты хочешь сказать?

– Скажи сам! Почему обязательно я?

На этом она остановилась, он не мог понять причины, взглянул и увидел, что у нее тоже заплаканное лицо. И поскольку каждая сторона уже слишком много открыла другой, они больше не стеснялись броситься друг другу на грудь и смешать потоки слез.

– Я его только один раз видела и ни разу с ним не разговаривала, – причитала Стефани.

– Он тебя любил, я знаю.

– Я тоже. И он, в свою очередь, знал, что он для меня значит. Не то разве стал бы он поджидать здесь нас обоих?

– Твоя правда, он поджидал нас.

– И теперь обратится к нам, – сказала она, напугав Андре. Понял он ее лишь тогда, когда из-под сложенных рук усопшего она извлекла лист бумаги. Множество больших листов, скомканных в один большой ком. Будучи развернуты, они обнаруживают надрывы от ногтей и пятна, но какие пятна? Смертного пота. Он боролся, поняли оба, но и в борьбе сохранил умиротворенную позу. Так важно казалось ему ничем не замутить для нас свой прощальный привет.

Когда девушка взяла письмо и начала разглаживать, руки у нее задрожали. Юноша же подумал: «До чего увлекательна моя прелестная подружка». И если Балтазар бился об заклад, что будет здесь главным действующим лицом, он проиграл пари.

Стефани увидела послание, которое так и хочется назвать «с другого берега», начала читать, покраснела. И передала Андре:

– Ты разбираешь его почерк? Не думаю, что он всегда был так же неразборчив.

Он понял: она уклонялась не от почерка, который был хоть и старомоден, но достаточно тверд. Она не хотела прочесть строки, которыми Балтазар начинал свое письмо. Вот что он сказал и вот что повторил его внук:

– «Любимая моя Стефани! Так я без сомнения назвал бы тебя еще пятьдесят лет назад, и ты бы дала своему возлюбленному осязаемое право на это слово, прежде чем оно будет произнесено. Сперва полюбить, а потом и гордиться вслух. Это я пожелал бы твоему Андре, которому ты, конечно, пожелаешь того же. Впрочем, вам обоим придется нелегко, и меня это вполне устраивает, ибо я ревнив».

С удивлением преподнеся это, Андре от всей души рассмеялся. Он взобрался на бочку в головах у покойника, одновременно воздав ему почести:

– Он был истинно талантлив, я всегда это чувствовал. Лишь бы он оставил нам только свои мемуары.

На бочке и болтая ногами – за этим сама собой последовала сигарета.

– Тебе тоже? – спросил молодой человек, после чего за ногу и за руку поднял свою girl[168]168
  Девушку (англ.).


[Закрыть] к себе на бочку. Портсигар, хоть и помятый, но из чистого золота, она сунула ему не в нагрудный карман, а под рубашку. Ее теплая рука замешкалась у него на груди. Он не придумал ничего лучше, как положить свою на ее обнаженное бедро, чтобы не зря она задирала юбку, когда лезла к нему на бочку.

– Наш Балтазар был сладострастный тип, – констатировал он тем решительней, чем более открытым был вопрос. И она действительно отозвалась:

– Посмотрим дальше. Мы остановились на том, что он ревнив.

«Телесная неуверенность вдруг отпала, и этим мы обязаны ему. Но его манера не совсем приятна. А мы?» Чтобы доказать свою непринужденность, они, как могли, сблизили лица, глаза – в глаза. Было различимо каждое подрагивание век, вот не надо только выдувать дым друг другу в лицо и вообще сидеть в облаке.

Истина же в том, что оба стыдились, он – потому, что был заслонен полным жизненных сил Балтазаром, пусть даже единственно в этот критический миг. Она, отрицать трудно, не отвергает притязания мертвого, которому с тем же успехом могло быть и двадцать лет. То, что покоится здесь, на золоте и в ливрее, принадлежит отзвучавшим десятилетиям. Оживился же он, о чем и сообщает, как соискатель ее плоти. Рука на ее бедре. Она отводит эту руку.

– Ты дальше читать будешь? – приказным голосом спрашивает она, немилосердно барабаня каблуками по бочке, которая, кстати сказать, отвечает звоном. Он повинуется.

– «По сути дела, к тебе обращается Андре», – читает он дальше, останавливается сразу и с досадой повторяет: – «По сути дела, к тебе обращается Андре».

– Ты все выдумываешь! – Она снова обвивается вокруг него и начинает читать вместе с ним. Все так и написано, и тот, о ком идет речь, вынужден сам произнести:

– «Я вместо него произношу слово, которое представляется ему более смелым, чем поступок. Мне это уже ничего не стоит. Тем самым, пройдя проверку, я доказал, что вижу его насквозь, как самого себя. Восприняв мое последнее состояние как состояние мертвеца и мои первые слова как бесстыдство, он залезет на бочку, и ты тоже; и оба вы закурите, что в мое время в соседстве с мертвецами почиталось верхом неприличия; он будет жадно касаться тебя, с чем до сих пор мешкал. Другие, те, что до него, проявляли большую торопливость, и ты тоже».

Последнее соображение заставило читающего просто-напросто умолкнуть. До сих пор он лишь запинался, когда у него не поспевал язык.

Стефани сказала:

– Ты слишком примитивно определил его как сладострастного старца. – Она говорила тоном нежного упрека, вместо того чтобы оправдываться в той мере, в какой разоблачение касалось ее самой. Уже потом она добавила: – Он хорошо нас видел.

Андре, довольный тем, что оказался не единственной мишенью:

– На удивление хорошо, и почему только нас? Я согласен, он изрядно нас перепугал. Ты, может, и не знаешь, но сигареты мы бросили, а наши руки еще ранее оторвались от тех приятных местечек, где они лежали. Ну и силен ревнивый Балтазар! Когда он говорит, что другие, до меня, проявляли большую торопливость, я ему не перечу, во-первых, из почтения, далее потому, что никто никогда не должен оспаривать, будто он не первый и не единственный. Высокомерие – первый шаг к падению.

Стефани:

– Do уоu reallу think so?[169]169
  Ты и в самом деле так думаешь? (англ.)


[Закрыть] Это была самая длинная из твоих речей. И ради нее ты приостановил свои действия. Ты хотел действовать не от себя, ты хотел действовать от его лица.

Андре подхватывает:

– Он на редкость хорошо видел, и разве только нас? Попробуй допустить, что он разоблачал, как нас, и другие группы, и других людей, не важно, был он прав или ошибался, во всяком случае, с той же цинической наглядностью; и для них тоже предсказывал, как они будут вести себя на решающих поворотах своего романа! В его библиотеке мы наверняка найдем целый ряд рукописей, достойных внимания и переплетенных в сафьян, расставленных по порядку и не предназначенных для потомков.

Стефани:

– Ничего мы не найдем. Читай дальше.

Балтазар:

«Я был слишком горд, чтобы заниматься приличной работой, да и всякой другой тоже. Мой внук Андре меня поймет, он ведь любит тот же тип женщин, а это определяет все остальное. Он тоже предпочитает предаваться праздности, и не то чтобы из лени, он всего лишь считает глупым увековечивать себя таким способом, а простое зарабатывание денег представляется ему отвратным. Но насущный хлеб, дети мои, не может быть отвратен».

Стефани:

– Он становится дидактичен.

Андре:

– Он становится социален.

Балтазар:

«Что до меня, то я был избавлен от забот без всякой в том заслуги. Кажется, весь мир на пари решил выяснить, до какой степени может обогатить меня, если задастся такой целью. Не спорю, времена для этого были самые подходящие. Такие времена больше не повторятся. Век имел целый набор прелестных грехов, вот и меня он поощрял выдумывать нечто подобное».

Стефани повторяет свое подтвержденное этими словами мнение:

– Греховный и мудрый.

Андре:

– Мне уже давно было подозрительно, что может скрываться за позой мудреца. Именно из-за этого я испытывал страх, находясь рядом с ним. Я думаю, дело было в его торжественности.

Стефани:

– Давай лучше послушаем про темный пункт в его жизни.

Балтазар:

«Я лишь тогда начал по-настоящему радоваться жизни, когда смог припрятать свое золото и разыгрывать бедняка. Никто даже и не догадывался, как все обстоит на самом деле. Да, любимая моя Стефани, чтоб не забыть: ты должна вознаградить Ирену. Не хвати через край, но, во всяком случае, она кормила меня, неблагодарного побирушку».

Андре:

– Хорошо сказано: «не хвати через край». Из каких доходов ты будешь ее вознаграждать?

Балтазар, устами Стефани, заглянувшей в письмо:

– «Вот уже много лет эта добрая душа безропотно несет расходы по моим…» – Словно в насмешку именно здесь надлежало перевернуть страницу. – «…Моим оргиям».

Андре:

– То, что поглощала эта публика с кладбища? Не возражаю.

Стефани:

– Публика с кладбища? Ах да, это из тех невероятностей, которые выпали вчера на твою долю и которые ты скрыл от меня. Давай сюда! Я буду сама читать.

Речет Балтазар:

«Все это не столь значительные сопутствующие явления, мое общение с мертвецами и тому подобное. Просто мне надлежало самому быть мертвецом, чтобы от века до века единолично распоряжаться своим золотом и совершать с ним всякое непотребство».

Андре восхищенно:

– Как лихо ты перешагнула через неприятное слово. Честно говоря, в конце концов все сходит на нет, и мы приемлем все как есть. Ты взгляни только на слугу, на Непомука, так его звали. Смиренные руки, на лице покой, до двух сосчитать не может, а теперь дальше, в непотребство.

Балтазар непорочными устами Стефани:

– Да будет вам известно, что моя праздность кончалась, едва я обзаводился пороком. Порок требует много времени. И отринуть его труднее, чем трезвую стезю добродетели, вот почему я и дожил до девяноста. И всякий раз, когда на меня находило, я навещал свой винный погреб как венерин холм, что, впрочем, ни о чем не говорит. Ты этого никак не можешь знать, а твой бедный Андре и подавно, так знай же: все бочки до краев полны золотом.

Андре:

– Три восклицательных знака.

Стефани:

– Ради неожиданной новости. Бедный Балтазар.

Балтазар:

«Я выпустил на волю мое зарытое сокровище, сам растянулся на нем, а уж оттуда дама по имени Вечность унесла на своих пышных струящихся телесах своего бессмертного любовника».

Андре:

– Бодлер выразил бы это куда красивее. Но разве ложем для бессмертной любви можно избрать кучу золотых монет? В конце концов, его дама – это не более как скупость.

Балтазар, точно отреагировав:

«Жадность считают низким пороком, некогда и я поддался этому заблуждению. На деле же ни один порок не бывает низок, хотя бы уже потому, что каждый из них окрашен эротикой. Поскольку я обращаюсь к двум влюбленным, вы меня поймете».

Андре:

– Лишь отдаленно, как аборигена черных континентов, если бы таковые еще существовали.

Стефани, почтительно:

– Не мешай его заблуждениям. Тот, кто лежит здесь, взял ответственность на себя.

Балтазар:

«Счастье? Был ли я счастлив? Скупость, уж давайте останемся при этом наименовании, возносила меня над самим собой; для вида хочу думать, что она делала меня мудрым. Я становился все более почтенным и совершенно одиноким. А вот счастливым ли? Для этого мое наслаждение требовало слишком много сил, и не только оно само, но и усилия, которых оно от меня требовало. Андре видел меня в моей рабочей одежде. Объяснить себе причину он не мог, тем более что был пьян, а я всего лишь минутой ранее был покойный тайный советник».

У Андре сделалось серьезное лицо, и выражение его уже не менялось.

– Вот теперь я нарисовал бы его по памяти в унылой арестантской робе и в ракурсе, который делает его карликом. Бедный Непомук еще благороден, зато Балтазар был жалок, хоть и опасен.

Балтазар:

«Я лопатой пересыпал мое золото обратно в бочки, чтобы винный погреб так и оставался винным погребом, и ни по какой другой причине. Я почти не боялся разоблачения, я работал лопатой как раз в меру того удовольствия, которое изматывало меня не только физически. Нет, за каждым из таких сеансов неизбежно следовало отвращение. Порок возвышает своего адепта – и унижает его. Он единственный стоит жизни. Эту истину я принимал всей душой, покуда мерзкая одежда липла к моему мокрому телу и я ощущал собственный запах. Утешением мне служило то, что я уже отошел в вечность, со своим золотом – в вечность».

Стефани:

– А теперь я представляю его себе кавалером ордена Почетного легиона. Он мог бы жить легче.

Андре:

– У него оставалось то утешение, что он уже не живой. Все лишь сон.

Балтазар:

«Я час за часом работал лопатой. Каждую лопату золота на одиннадцать с половиной фунтов – в одну бочку входило девяносто восемь лопат – я поднимал до скрытого от глаз отверстия на высоту два метра или, если быть точным, два двадцать. Я измерял расход времени и сил. Я освоился с физическим трудом. Я готов был поклясться, словно какой-нибудь каменотес или прокладыватель каналов, что всякий, кому этот труд незнаком, предается праздности. Сколько трудов, чтобы сохранить холеные руки, дабы они, pauvres mains déchues et avilies[170]170
  Бедные, запущенные и униженные руки (фр.).


[Закрыть], меня не выдали. Под конец я выбирался из погреба, но был способен к этому лишь потому, что уже лишился возраста и вошел в безвременность. Человек в моем земном возрасте и состоянии никогда бы того не совершил».

Андре, с усилием:

– Как подумаю, что не знал его – о, ничуть и ни в чем, что держал в руках главный ключ – и не видел его! Так наверняка бывает с каждым отдельным человеком, о котором я берусь судить. Вечно судить – и никогда не знать по-настоящему, впору самому вытянуться возле того места, где лежит слуга Непомук.

Стефани наблюдала его отчаяние и одновременно пробегала глазами абзац письма, то и другое – нахмурив брови. Она сжала его руку, чтобы вернуть к себе: пусть читает вместе с ней. В это мгновение оба сознают, что уже не сидят на своей бочке, а стоят. Друг против друга, спиной к соседней бочке. Отсюда они видят покойника почти вровень с собой, он становится очень близок и совершенно непонятен. Оба не разговаривают, читают про себя, а слово предоставляют ему.

Балтазар:

«И как мне снова пришлось ожить – на одну ночь! Может, потому, что мне исполнилось девяносто, причина неясная, мне самому она покамест недостаточно неясна. Я держусь за еще более темное, каким для меня являетесь вы. Вы, и только вы, побудили меня явиться на этот великосветский прием, а потом умереть. Не терзайте себя из-за этого угрызениями совести, посоветовал бы я слабым юнцам. Вы же много сильнее, чем думаете».

Стефани, долго молчавшая:

– Перевести дыхание!

Андре, целуя ее:

– Самое трудное еще впереди.

Балтазар:

«На приеме я увидел своего нотариуса, прихватил его с собой и составил завещание – две простых фразы. Он хранит его, чтобы предоставить в твое распоряжение, Стефани. Все, чем я владею, мой дом и винный погреб, я завещаю тебе одной, о моя последняя возлюбленная. Ты можешь вступить во владение; ибо я люблю тебя больше, чем золото, которое меня покинуло, – не то как бы я мог с ним теперь расстаться. Слава богу, мне больше не надо работать лопатой».

Андре:

– Du sublime…[171]171
  От великого… (фр.)


[Закрыть]

Стефани:

– …аu ridicule[172]172
  До смешного (фр.).


[Закрыть].

Но лица растерянны.

Балтазар:

«Я сознательно пишу это своей наследнице, а не своему лишенному наследства внуку. Не то вышло бы, будто я пишу себе двадцатилетнему, да и золото я тогда оставил бы своему бывшему подобию, а подобие не знало бы, что ему с ним делать и, вне всякого сомнения, совершило бы те мои глупости, на которые я так и не решился. Ты же, которую он любит за меня, точно знаешь, какого обращения требует золото».

Они переглядываются. О чем это он?

Андре:

– Еще что-нибудь?

Стефани:

– Он свидетельствует тебе свое почтение.

Андре:

– Трогательно.

Он освобождает место. Три шага, он возвращается назад.

Стефани:

– Послушай внимательно, что он дает тебе с собой на дорогу.

Она говорит – вслед за автором – красивым меццо-сопрано.

Балтазар:

«Пусть твой голос доведет до сведения Андре, что он вполне может остаться моим почитателем и сохранять дистанцию. Даже признания, подобные этому, не отменяют ни чуждости иного бытия, ни разделяющих нас семидесяти лет».

Андре:

– Как же так, тайный советник? J'abonde dans votre sense[173]173
  Я совершенно разделяю ваше мнение (фр.).


[Закрыть]. Дедушка! Не будь этой дистанции, я поцеловал бы вашу руку, которая так много поработала лопатой.

Балтазар:

«Твой Андре, при своих хороших задатках, уже сейчас чувствует, что я вовсе не поступаю с ним несправедливо, ибо из моих рук он получает самое лучшее – тебя, Стефани. Твое золото дает его совести множество поводов затянуть ваше дело. Я подразумеваю осуществленную любовь. Но я полагаюсь на тебя. К твоему и его счастью, ты никогда не будешь мудрой и всегда – разумной».

Андре:

– Вот и все. А как он подписался?

Стефани:

– Смешно. Он подписался: Непомук.

Андре:

– А почему, остается неясным, как и все остальное. Но тут еще кое-что написано поперек, послесловие, несколько послесловий, не слишком добрый знак, учитывая довольство собой и достойное успокоение.

Балтазар:

«Между тем я снова переоделся, на сей раз слугой. Между тайным советником при Почетном легионе и неотесанным работягой Непомук всегда занимал пристойную середину. Ему была неведома гордыня – ни гордыня праздного бездельника, которая, по сути, проистекает из смущения, ни отчаянная гордыня грязного работяги. Это реплика в сторону, ненужная, как и все остальное, ибо кому я пишу? Вам предстоит любить, мне – умереть. Заточенный в этот дом – и никакой перемены декораций, – я должен был, однако, чаще переодеваться, чем иной публичный лицедей. Вот и пойми, кто может!»

Андре:

– Во всяком случае, в его комнатах все двери постоянно были распахнуты настежь. Впечатление, производимое на зрителей, не оставляло его равнодушным.

Стефани:

– Ему было бы отрадно узнать, что он тщеславен, как обычный человек.

Андре:

– C'est pourtant si simple, mais on n'y pense pas[174]174
  А ведь это так просто, но никто не знает о том (фр.).


[Закрыть], так пели в свое время.

Балтазар:

«Почему я перемещаюсь в роль этого тихого существа? Не только потому, что я меняю личность. Меньше чем за двадцать четыре часа у меня было три больших выхода. В первом я выступал как хлебосольный хозяин для призраков, а также их создатель. Во втором – как носитель орденской ленты; свет высмеял бы меня, будь он хоть немного сильней».

Андре:

– Красиво уходишь, тайный советник.

Балтазар:

«А третья сцена еще только должна быть сыграна, скоро помощник режиссера скомандует мой выход, вы уж простите меня, вы оба, вам придется вместе со мной участвовать в этой рискованной сцене».

Андре, немного помолчав:

– Неужели он не мог вычеркнуть эту рискованную сцену – ради тебя?

Стефани:

– С чего ты взял? Пусть даже она рискованная, зато последняя и разоблачает его.

Андре:

– Здесь, на сцене. А дитя человеческое должно оставаться замкнутым.

Стефани:

– И все же я хотела бы поцеловать ему руку, будь это по-прежнему его рука и сам он – еще здесь.

Андре:

– Я тоже.

Балтазар:

«Поблагодарите меня за то, что я в меру моих сил делаю эту рискованную сцену мягкой и терпимой. Вот я уже и слуга, твой слуга, Стефани. Всякий раз, перевоплощаясь в Непомука, я испытывал миг тихого умиротворения. Он и должен быть тем, кто смиренно растянется на кучке золота, не больше, чем нужно, чтобы и он выглядел приобщенным. А может, полный спокойствия и свободный от любопытства, он сочтет, что это и есть все наличное золото и что бочки пусты».

Андре:

– А вдруг он окажется прав? Это ведь тоже не исключено.

Стефани:

– Пошли.

Андре:

– А последнее ты хочешь от меня утаить.

Стефани:

– Нет, ничуть! Он говорит, что будет писать дальше, пока не настанет та тяжкая четверть часа. Он измеряет еще остающееся ему время так же точно, как ранее два метра двадцать – до втулки. Он знает, как долго еще он будет в силах проделать рассчитанный путь от своей библиотеки вниз – в свою могилу.

Андре видит, что одну фразу она от него все-таки скрыла. Ложное подозрение, просто она хочет, чтобы он прочел это своими глазами. Она покраснела и отвернула лицо. За лицом следует тело: ей не терпится. Он прочел фразу, и теперь ему тоже не терпится.

Он ощущает силу, которой другого наделяет золото, и эта сила превосходит его собственную, возносит, и хранит, и владеет. Он подводит под Стефани обе руки, словно паланкин, он бегом выносит ее из первого подвала. На гладкой лестнице некоторое подобие остановки, но это не остановка. Это лишь вопрос: мы оглянемся или нет? Никто не задал его вслух, и никто не ответил. Sans retourner la tête[175]175
  Не бросив взгляда назад (фр.).


[Закрыть], безмолвно решили они.

Паланкин, на котором она покоится, – Стефани полагает его прочным и надежным. Под темными сводами второго подвала оба проходят, ни за что не задев, и уже подавно не спотыкаются там, где он широк, неровен и обманчив. Слишком много падающих теней заманивают их в западню вместо единственно подобающего пути. Тут видно слабое мерцание лампадки на выступе стены.

Андре произнес слова, первые:

– Ты нас вела.

Она уже готова подняться с его рук; он этого не допускает. Они на свободе, медлительная лестница едва заметно поднимается в дом вместе с ними.

– Здесь веду я. – Это его второе слово.

Она закрыла глаза. Он вспоминает: Балтазар – они, притаясь, сидели вдвоем, снаружи мимо прошла Стефани, и Балтазар тогда сказал: «По лестнице, где ты бегал ребенком, она по ней никогда не ходила». Впрочем, не идет и теперь. Ее несет Андре. «Ты поведешь ее правильно», – рек Балтазар.

Она знает куда, хотя ни разу здесь не бывала. Голова ее еще глубже вдавилась в его грудь. Он ищет ее лицо, глаза у нее закрыты. Вот они открылись. Андре шатнуло, так сильно колотится его сердце.