Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

ХVIII. Похождения экс-покойника

Он исчез. Живой или мертвый – вот вопрос. Для него самого это стало проблемой лишь здесь.

Балтазар сумел незамеченным ускользнуть из зала. Если даже тот либо другой заметил его исчезновение, он оставил свои заметки при себе, чтобы ни на гран не умалить тайну явления, вызывающего восторг. Другие куда больше пеклись о его престиже, чем сам владелец. Но одна-единственная особа не смогла удержаться, она заступила дорогу уходящему.

– Я Паулина Лукка, – сообщила она ломким голосом, и это звучало бесстыдно во всех отношениях.

Старик почуял неладное. Он выпрямился, он уповал на уже испытанный способ устрашения посредством высокой награды. Когда попытка оказалась тщетной, он увидел темноту комнаты, перед которой стоит. Здесь его орден не давал блеска, впрочем, и с орденом этой породе ничего не втолкуешь, по ней видно.

– Итак? – спросила она торжественно и оскорбленно, ибо он забыл поцеловать у нее руку. – В наше время люди вели себя по-рыцарски.

– В наше время, – повторил он, прикидывая, сколько с тех пор миновало лет. Верно, верно, у ней три яруса локонов, по одному падает вдоль каждого уха. Воланы на юбке нашиты по меньшей мере в шесть рядов, а накидка даже позволяет себе топорщиться сзади, как воспоминание о турнюрах. Она чрезмерно декольтирована, но приличиями не пренебрегает, ибо спину закрыла.

Сплошь кривлянье, подумал Балтазар; ему необходимо было уйти. Но тут она положила руку на его плечо. Люди этого, как правило, избегали. Он неприязненно посмотрел на ее круглое взволнованное лицо, жаждавшее одного лишь признания. По-детски, слишком по-детски для ее возраста, и довольно, ему это не нравится.

– Что вам угодно? – осведомился он, d'une politesse ezquise[104]104
  С отменной учтивостью (фр.).


[Закрыть] и таким недоступным тоном, что любая испугалась бы. Но эта была в ударе, она и глазом не моргнула.

– Вместе с вами вспомнить наши дни молодые, – сказала она.

– Которые неизвестны даже нам самим. Je vois que ma franchise est inexcusable, chère Madame[105]105
  Я вижу, мадам, моей откровенности нет и прощения (фр.).


[Закрыть].

– Нет, никогда я не поверю, что вы забыли Паулину Лукка! – Легкий удар веером, она и впрямь размахивала разрисованным веером из слоновой кости, после чего окончательно закусила удила. – Вы волочились за мной, и это еще очень мягко сказано. Вы ездили за мной из одной столицы в другую, чтобы снова увидеть на оперной сцене один из моих нюансов. Это было легкое сгибание колена, если мне позволено будет называть вещи своими именами. – Удар веером.

Фантазии, подумал он, и ему стало очень не по себе. Поэтому он начал сочинять либо, если его данные не были лишены оснований, свободно излагать, основываясь на достоверных фактах:

– Я вижу перед собой некий курорт, – он провел двумя пальцами по своим бровям, – один из знаменитых в те дни. Оркестр перед кургаузом, высокие беседки из сплетшихся ветвей деревьев, под деревьями дамы в длинных перчатках, обрызганные солнечными зайчиками. Облачные шлейфы их платьев пристойно лежат на полу. Их вытянутые ноги кажутся крохотными в высоких ботинках. С очарованием, выходящим за пределы их личности, откидываются они во взятых напрокат железных креслах. На них шелковые жакеты, где вокруг талии – волнующиеся складки. А подушечку поклонник мог раздобыть в прокате.

Присутствующая здесь представительница отошедшего поколения с похвалой о них отозвалась. А очарование, только что им упомянутое, она вызвала сюда заклинаниями.

– У нас был естественный цвет лица. Помада, которая не красит, ну, может быть, капелька туши для ресниц, больше было не принято, если не считать продажных девок. Ну конечно, нецеломудренность не составляла исключения. Можно даже сказать, что нашим обычным состоянием было вожделение. Но мы все себе прощали, покуда не преступали известных рамок. Мы верили в очищение через приличия.

– Изящная позиция. Второе рококо, восьмидесятых годов. – Это он вспомнил, не отводя взгляда от темной комнаты: картины прошлого явились ему, и по расслабленному выражению лица можно было догадаться, какие они веселые. – Мы, мужчины, стремились к той же церемонности, – вспоминал он, – выставив бедро, заложив большие пальцы в проймы жилета, мы благоговейно склонялись над вами. И наши бакенбарды щекотали вашу обнаженную грудь, – вздох, – но такого бесчеловечного обнажения, какое мне подсунули этой ночью, я не знавал, – продолжал он голосом, уже вернувшимся в настоящее.

Она этого не уловила. И в самый неподходящий миг попросила его принести ей, как встарь, кресло и подушку.

– Au revoir, Madame. Vous manquez d'esprit d'àpropos[106]106
  Прощайте, мадам. Вы лишены безошибочного чутья (фр.).


[Закрыть].

Но он никуда не ушел, он лишь сделался сухим и неподвижным, как ранее. И она изменилась соответственно.

– C'est рlutôt votre memoire qui à baissé d'une façon déplorable[107]107
  Дело скорее в вашей памяти, которая сдала самым прискорбным образом (фр.).


[Закрыть]. Хотя в тот сезон вы были четвертым, я прекрасно помню, что и вы ко мне сватались. – Она снова вернулась к своему прежнему голосу, ломкому.

– Я всю жизнь был женат, – обронил он вскользь. И затем более весомо: – Все, о чем вы рассказываете, с вами никогда не происходило. Или вы уже мертвы. Это цинично, без попытки смягчить.

Она побледнела от этих слов. Не вынесла его взгляда, первого, который полностью ее достиг. И залепетала:

– Мертва? Ну нет, так далеко я не захожу.

– Так я и предполагал. – Ничего, кроме презрения, в голосе. – А как же далеко вы заходите? – полюбопытствовал он.

– До второго пришествия. – Она говорила торопливо и путано. – У меня была тетушка. Уж этому-то вы поверите. Она и звалась Лукка, только еще один шаг, прошу вас.

– Нет, – решил он.

– Но тогда все это не имеет смысла, – запричитала она. – Неужели вы не верите, что умершая нашла во мне свое второе воплощение? Из благоразумия вы должны бы поверить. Но вы отказываетесь – почему же? Если только не из ревности.

Тут он прибег к откровенной насмешке:

– Мы с вами не конкуренты. Вы хотите пережить второе рождение, я же просто мертв. Возьмите хотя бы мой наряд. Мой парадный костюм сшит не по новейшей моде; но и не по старинной.

– И это значит? – спросила она вызывающим тоном, хотя уже сдаваясь.

– Вы отлично поняли, что2 это значит. – Он оставался невозмутим. – Будь вы дамой семидесятых годов, которую вы провозгласили своей тетушкой, вы одевались бы по новейшей моде. Вы же носите какие-то из ее вещей. Ваша тетушка, к примеру, не стала бы надевать шелковые чулки.

И тут она обратилась в бегство. Беспомощное существо изо всех сил спешило по галерее, лишь бы скорей покинуть этот дом. Ее единственное оружие в жизни – стать еще одной Паулиной Лукка – вырвали здесь у нее из рук. Невыносимо злобным и наглым было это вторжение в ее святая святых. Такого права не имел никто.

Она спешила, как во сне, когда бежишь и не двигаешься с места. Чаще, чем нужно, она наступала крохотными сапожками на свои банты и рюши, она споткнулась, потеряла равновесие, издала слабый крик, попробовала снова. Достигнув аванзала, а затем и выхода, она закрыла лицо руками и застыдилась, словно ее застали посреди променада справляющей нужду. Когда хватят через край, извивается даже червь. Через плечо она бросила взгляд на своего неумолимого врага.

– Вы вовсе не мертвый! – выкрикнула она. Или не выкрикнула, а прошептала, он все равно прекрасно понял.

Она свернула, она исчезла, и тут он вступил в темную комнату. Сознавая про себя, что вовсе не мертв.

Такое сознание пробилось к нему за этот ночной час. С разных сторон нападало на него и одерживало победу, если допустить, что он и сам не был уже на полпути к нему и втайне его ждал. Итак, вот с чем он более или менее согласился:

«Во-первых, призрак, который является на землю по всем правилам, исчезает, когда пробьет час. А тут уже пробило два. К тому же я даю своим призракам званые обеды. Ну, я-то знаю скрытые причины. Тут многое нуждается в умолчании. Остановимся на том, что меня посещают призраки и что я один из них. У себя дома! А сюда мне приходить не следовало. Призрак на великосветском приеме! Достаточно скверно, если веришь, но привлекать к себе внимание, если сам не веришь, – на этом пути мертвец мельчает». (По привычке он называл себя мертвым.)

Здесь он счел уместным задернуть занавес в дверном проеме. Не нужно, чтобы множество освещенных сверх всякой меры помещений забрасывали сюда свой отсвет. Через несколько минут комната более не казалась ему темной. Неуклюже – как никогда ранее – он уселся на жесткий стул, который вдруг очутился там, где раньше никакого стула не было. Он произнес громко, из чистого интереса к акустике чужой комнаты:

– Я в отчаянии.

Однако, услышав звук своего голоса, он заметил, что настоящего отчаяния, собственно, и не испытывает, а только рассеян мыслями, перемещен в сумбурные обстоятельства. Нелегко для мертвеца вдруг стать не мертвецом.

Блаженное состояние, в котором не воспринимаешь ничего, что может нарушить твой покой. Жизнь, если отбросить все ее недостатки, да и преимущества заодно, проявляет губительную склонность уязвлять наше достоинство. Голову можно дать на отсечение, что сцены, подобные той, с Паулиной Лукка, не могут приключиться с настоящим покойником. Особа, которая вбила себе в голову, что родилась вторично, и при этом сразу же допускает постыдные промахи в своем туалете, не пригодна для потусторонних сфер, ее пример должен предостеречь того, кто мнит себя давно усопшим. А ведь Лукка всего лишь дала первоначальный толчок.

Когда она выступила на сцену, Балтазар уже некоторое время был поколеблен в своем бытии покойника, если даже допустить, что до сих пор он чувствовал себя уверенно, во всяком случае, столь же твердо стоял на ногах, как и в своем винном погребе. Великосветский прием, во-первых, открыл ему, что орден Почетного легиона как знак неподдельной живости своим мишурным блеском затмевает всякое почтение перед духами.

Его великое отличие – покинув свет, он его более не носил – сегодня выдало его всем, кто и сам бы не прочь заиметь нечто подобное. Незаметно для себя он стал одним из них, но и это еще не все. Некая юная обманщица вынудила его признаться в банкротстве, побудив играть с ней на пару.

Ни одна другая не стала бы с подобной готовностью приветствовать его как мертвеца. Эта же его использовала. «Поддержи мой трюк, а я помогу тебе в твоем. Безмолвный уговор, но я со своей стороны его выполнил. Ничего не возразив, я стал с той минуты подозрителен, если не кому иному, то по меньшей мере самому себе. Чего стоит мертвец на великосветском приеме, если он поддался на все уловки и даже превзошел их, подобно тому, как орден затмил все остальное. Вдобавок мне удалось исчезнуть словно призраку.

Видит бог, на сей раз это не была изворотливость. Я сдался, дух мой был расположен не к тому, чтобы ошеломлять свет, а лишь к тому, чтобы как можно скорей его вновь покинуть, теперь уже – окончательно, все равно, живым или мертвым».

Но Бог не собирался этого видеть, и Балтазар сразу это заметил. От подножия лестницы, уже издалека, ему еще раз послышался слабый вскрик. В темноте, наедине с самим собой, он скорчил гримасу. Только не так. Ни за что на свете он не захотел бы, как та разоблаченная, которая, кстати, завтра утром снова проснется собственной тетушкой, бежать отсюда, издавая крики ужаса. Вот это он знал наверняка и имел тому доказательства.

Он не бежал бы, ибо еще больше причин удерживало его здесь, привлекало и налагало обязательства помимо собственного успеха в качестве покойника. В конце концов, он действительно имел успех, на чем каждый может успокоиться. Эпизоды с хорошо ограненными брильянтами, с осколками бокала, из которых якобы пролился золотой дождь, или с осторожно имитированными туалетами образца 1870 года будут забыты. Без вышеназванного реквизита они вообще не имели места.

Но любят независимо от окружающих предметов, любят вопреки скопищу докучных чужаков. Странно, на великосветском приеме покойнику нелегко сохранить прежнее качество. И напротив, скрытно влюбленные находят способ целомудренно и тайно утвердить свое чувство на глазах у всех. «Я это заметил, и с тех пор мне померещилось, будто я живой. А все прочее совершалось параллельно.

Оказаться единственным, кто раскусил уловки смертно влюбленных, – о, этим вполне мог бы возгордиться тот, кто более не смертен. Я же на этом самом месте признал себя обыкновенным смертным. Кто наблюдает любовь и понимает ее, тот жив. Одна любовь в силах победить смерть».

Во всяком случае, она достигает этого на время, и с некоторым, весьма, впрочем, основательным, перерывом, который ему предоставлен, наш добрый покойник продолжает жить.

Итак, медитация совершилась, а вот где, заинтересованное лицо сказать бы не смогло, ибо почти погрузилось в сон. Мысли, которые можно выпрядать дальше, приходят во сне, беззаботно подумал он, ибо меркнущее сознание сняло с него бремя ответственности. Он чувствовал себя хорошо, при этой оказии он бы с удовольствием заснул, целиком и полностью. Но его вызвали обратно. В дверь постучали.

То был его внук Андре. Именно он, кто, как ни один другой, сумел различить очертания находящейся позади фигуры. Здесь его глаза не были так же мало приспособлены к темноте, как были бы всякие другие. Он сам затемнял комнату, это была его собственная комната. После того как Мелузина и Тамбурини использовали ее для своих возвышенных нужд, молодой человек счел своим долгом не предоставлять такой же возможности другим парам, коих общение, возможно, и не было бы столь сдержанным. Делал он это иронически и строго.

Дверь он не закрыл умышленно. Лица с нечистыми намерениями, скажем дама, которая, как он выразился, надумала совратить мальчика, или безнравственный старец, были бы вынуждены закрыться в глубокой ночи – найти выключатель не представлялось возможным. Андре не так уж и опасался за свою бедную комнату, где еще днем набрасывал – и неудачно – портрет Стефани. Но если что-то и произойдет, тогда остается только ждать, кого здесь можно застукать. Консервный старичок, к примеру, пользовался бы неприкосновенностью. Выходит, вся твоя строгая нравственность имеет целью шантаж? Тут уж конец всякой иронии.

– Si pùo?[108]108
  Можно? (ит.)


[Закрыть] – спросил Андре, как Пролог в «Паяцах», да и голову точно так же высунул из-за занавеса. Балтазар ответил, чего благовоспитанная публика избегает. Он выложил все реплики, которые пришли ему в голову:

– Come mai! Avanti. Niente paura. Stia аl buio е se la goda[109]109
  Как, как? Входите! Не бойтесь! Оставайтесь в темноте и развлекайтесь (ит.).


[Закрыть].

Он был даже рад, что кто-то нарушил его покой. Для сравнения вспомнив, что обычно нарушения были для него по замыслу крайне нежелательны. С каких же это пор? Вероятно, с тех пор, как он умер.

Внук воспринял обнаружение предка почти как удачу. Кому еще мог бы он излить душу? Особе заинтересованной – меньше всего. Но испытанное из-за нее распирало ему грудь, даже пугало. Он был настолько заполнен, что это внушало страх. Явились сомнения: так ли все должно быть? Стоило ли обручаться, чтобы тотчас же начать бояться и избегать друг друга? Они так поступили и упорно продолжали в том же духе и в полном взаимопонимании. Все это с той единственной минуты, когда, исполнившись доверия, они обручились. Очень многое заставляло усомниться в правильности их поступка.

Кресло, в котором все это произошло, немного спустя и с той же самой целью – не будем обольщаться, цель в общем-то остается одна и та же – приняло в свои недра Уточку и ее юношу. Что уже само по себе производит тягостное впечатление, если человек суеверен. Мало того: они уговорились насчет собственной судьбы в присутствии группы бизнесменов, которые не могли не заметить их – и с полным к тому основанием. Но дельцов не только отвлекла молодая пара, она возбудила их и даже растрогала. Их уклонение от налогов, любая афера их бытия с готовностью отступили на задний план перед такой неподдельностью, как впоследствии прокомментировал иронический Андре.

«Ну хорошо, господа не стали из-за нас ординарнее. Мы не позволили им отвлечь нас от наших восторгов, плотских, как и духовных. К чему нам были свидетели? Но едва мы остались одни, заявился генеральный директор, который особенно нам помешал. Любовь больше не срабатывала. Мы расстались и все это время испытывали страх перед нашей близостью».

Шорох сзади, в аванзале, прервал его. Не кто иной, как директор, незаметно покинул празднество. И поскольку удержать его было невозможно, другие двинулись следом. Начался разъезд.

– Как вы себя чувствуете, дедушка? – спросил Андре.

– Ты раньше говорил мне «ты» и «тайный советник».

– Здесь так темно, se la goda[110]110
  Наслаждайся, наслаждайся (ит.).


[Закрыть], как вы полагаете. А чем наслаждаться-то? Я не вижу, куда я ступаю.

– И опять неправда. Свою комнату ты знаешь. Я сижу на табуретке, которая уже несколько раз поворачивалась вместе со мной.

– Твое беспокойство идет изнутри, тайный советник.

– А твое собственное беспокойство и то, что в данную минуту ты кружишь меня вместе с табуреткой, неопровержимо указывают на некую особу по имени Стефани.

– А вот и неправда, тайный советник. Во-первых, от меня ты этого имени не слышал.

– Твой отец Артур нашел время выкликнуть на ветер имя Стефани.

– Артур выкликнул лишь одно: здесь мы видим ослепительный орден Почетного легиона. Других имен он не произносил.

– Мелузина, Алиса и Нина, – невозмутимо произнес Балтазар. У его племянника наконец-то перехватило горло.

– Значит, твой деятельный сын выложил тебе все как есть? Тогда прости, тайный советник. У мертвого всегда есть возможность собрать информацию.

– Мне незачем быть мертвым, – заявил Балтазар, словно это ровным счетом ничего не значило.

Андре переспросил недоверчиво:

– Незачем быть мертвым?

– Необязательно быть мертвым, чтобы наряду с другими феноменами услышать речи некоего mauvais garçon[111]111
  Злодея (фр.).


[Закрыть], когда тот наставлял свою соучастницу.

– Вот тебе и на, – промолвил Андре.

– Речь шла об украденном браслете, который спрятан в особом месте и дожидается там, когда его заберут.

– Правда? И это Пулайе навязал бедной Нине?

– Не называй ее бедной. Она рассчитывает на этот браслет. А своего любовника она уже прячет у себя в комнате.

– Je n'ai pas un théâtre, j'ai un bordel[112]112
  У меня не театр, у меня бордель (фр.).


[Закрыть], Артур может сказать то же самое, что сказал директор белокурой Нине. Благодарю тебя, дедушка. Ты поведал интересную историю. Она меня совершенно увлекла бы, не будь Пулайе всего лишь безобидным хвастуном.

– Ты для кого это говоришь? – настойчиво спросил старик. И развил свою мысль: – Разве нас слышит Стефани? Разве она должна думать, что тебе незачем бояться этого Кота в сапогах и со шпорами, которого я имел возможность наблюдать?

Стало слышно, как гости прощаются и уходят.

– Я и сам боюсь, что Стефани вместе с матерью уже покинула роскошное празднество. – Чем тише говорил Андре, тем сильнее он возмущался. – Если судить по мне, с нее больше чем довольно.

– Нет, – поправил его дед, – она осталась.

– Ты и это знаешь?

– Она слишком долго от тебя страдала. И поскольку это дает ей все основания уйти домой, она непременно останется.

– Дедушка! Сегодня ты понимаешь решительно все. Тогда скажи мне, почему я испытываю нечто похожее на ненависть. Раньше это без сомнения было тем, что называют любовью.

– Любовью, дорогой мой, это еще только должно стать. Я наблюдал сегодня ваши маневры. Вы оба старательно делали вид, будто никогда раньше не знали друг друга.

– Ради бога, о чем ты?

– Я мог бы объяснить это собственным приключением. – Девяностолетний говорил бодрым и веселым голосом. – Другая пара вовлекла меня в свои дела. Она пожелала обнажиться на глазах у публики.

– То-то и оно! – сказал Андре. – Это нас и отпугнуло. Мы без слов отменили свою помолвку.

– Да что ты говоришь! – пошутил Балтазар. – Ваша помолвка становилась все прочнее. Каждый из вас сожалел об утраченной свободе, но вы были беззащитны. Я знавал в свое время некую Мелузину, – вспомнил он вдруг.

– Как? Ее мать знала тебя? – Своим вопросом Андре словно бы сказал: «Ну, тогда она и впрямь старуха».

– Вот видишь! Одной заботой меньше. – Балтазар не сумел должным образом докончить свою фразу – табуретка вместе с ним совершила полный оборот. – А я всего-то и хотел похлопать тебя по плечу, – пояснил он, чтобы оправдать то ли табуретку, то ли того, кто ее крутанул.

– Ты великодушен, как всегда, дражайший тайный советник! – Андре выказал искреннюю радость. – Мой рисовальный табурет вращается и со мной, по-другому он просто не умеет. Но я мог бы в лучшем случае предложить тебе тахту, на которой я сплю.

– Только не ложиться. Для этого вполне хватит вечности.

– Тем лучше, если ты еще хоть какое-то время посвятишь рассмотрению земных проблем – моих, например. Представь себе, мать тоже давно печалится обо мне. Ну чего мне вообще может быть от нее нужно, однако и среди ночи я был с ней. Дедушка, ради бога, скажи мне, что делала в это время ее дочь.

– Можешь радоваться: она плакала.

– Невероятно. Да мне следует убить себя.

– Не притворяйся, умеренно страшное чудовище! Сразу после этого ты возник у стола, где сидела она, чтобы получить удовольствие при виде ее покрасневших глаз.

– Нас разделяло множество людей. Мы сидели, отвернувшись друг от друга. И общались через твое посредство. Чтобы сделать неправым другого, каждый говорил свою собственную ерунду.

– Ты выдал меня лишь затем, чтобы набраться сил. Любовь разгоняет сомнения и, как мы видим, делает великодушным.

– До сих пор, старина, ты лишь насмехался надо мной и ничего не объяснял.

Андре сохранял серьезность, которая уже граничила с суровостью. Табурет – неизвестно, от прикосновения чьей руки на этот раз, – совершил очередной оборот. Андре остановил его. Девяностолетний со вздохом покорился и остановке, и требованию проявлять достоинство.

– Я вспоминаю, словно тому всего полвека, – начал он, – моя манера любить состояла единственно в самопожертвовании и в общем-то представляла собой некую блистательную конфузию.

– Ты, тайный советник, жертвовал собой? А по тебе этого никак не скажешь.

– Немедля и полностью. И наставал день, когда каждая моя женщина упрекала меня в этом. Но я боялся этого с самого начала, а потому мешкал под мантией равнодушия.

– Эге-ге! – воскликнул юноша.

– Ты явно узнаешь себя. Во всяком случае, я не обрел преемника, ни делового, ни какого другого, в моем сыне Артуре. Вот в тебе, может быть?..

Девяностолетним нетрудно копать глубоко, подумал Андре. Все, о чем они рассказывают, ушло вглубь. Он внимательно слушал.

– Если как следует вдуматься, – повествовал старик, – я был тяжеловат на подъем и противоположность тому, что называют «сорвиголова». Вот почему я не раз и не два нарывался на ту, какую надо, и она учила меня уму-разуму. А ты знаешь, что они и разорили бы меня? – спросил старик, заметно подняв голос. – Им просто не удалось, государство высыпало на меня слишком много денег.

– Артур никогда не позволил бы женщинам себя разорить, – напомнил внук.

– Он-то нет. Но вот ты…

– По счастью, эта проблема отпадает. У меня ничего нет и ничего не будет. Вообще же мы отказываемся и в этом едины.

– Ты и Стефани? Можешь тешить себя этой мыслью, если тебе так хочется. Женщина всегда найдет, куда девать деньги. Я в свое время узнал это, лишь когда никаких денег больше не осталось. Твоя нареченная не намерена экономить ни на любви, ни тем более на жизни. Боязнь связать себя, принести себя в жертву существует только с твоей стороны.

– Во всяком случае, мы уговорились работать мало, – Андре изменил тон, – и решительно отказаться от борьбы за место под солнцем.

Таковы были первые слова, высказанные решительным тоном. Старик выслушал, покачал головой и сказал «да».

– Как я погляжу на моего деятельного сына, мне приходится сказать «да», – пояснил он, – в тебе слишком мало веры в любой успех. Бьюсь об заклад, ты и невесту свою совсем не знаешь.

– Как бы то ни было, мы никогда не обладали друг другом, если ты подразумеваешь это, о дружелюбный старец.

– Я еще и того дружелюбней. – Без тени иронии Балтазар говорил тихо. Некая торжественность, не напускная, скорее тайная, обычно в нем такую редко можно наблюдать. Говорит он между тем следующее: – Недалек тот день, когда вы оба войдете в мой дом, на лестницу, по которой ты часто бегал ребенком, она же не ступала на нее ни разу. Веди ее правильно.

Только по лестнице? Конечно же, и дальше. Но почему столь возвышенный тон? Так и ждешь, когда по спине забегают мурашки. Готово, забегали.

– Вы достигнете зала с колоннами, того, где я принял бы вас. Только меня там не будет.

– Но, дедушка, если… – неуверенный голос внука, – если тебя не будет, мы повернем назад.

– Вы останетесь там – и будете у себя дома. Не упустите этот шанс. Может, и не придет больше никто, при ком вы могли бы владеть друг другом.

– Это очень ответственный поступок, дедушка.

– Так и было задумано. Обещаешь?

– Обещаю. А теперь пошли спать, добрый Балтазар.

– Тебе незачем. Твой добрый Балтазар проспал полжизни, смерть его мало что изменит.

– Ты как-то непривычно сегодня говоришь. – Андре думает про себя: и как-то зловеще. Он тревожится за старика, который до сих пор был надежно огражден – на свой лад. Теперь этого нет.

Его дедушка именно сейчас поднимает палец, во-первых, затем, чтобы внук помолчал, а еще чтобы указать ему на чьи-то очертания за дверью. Некая тень бесшумно скользит по шелковому занавесу. Остановится? Протянет руку? Проскальзывает мимо.

Андре испытывает безграничный страх.

– Дедушка! Она проходит мимо! – лепечет он.

– Но она знает, что ты здесь. Ушла домой с матерью. И ты поверил?

– Нет, – отвечает юноша, хотя немногим ранее это отнюдь не казалось невозможным. Лишь после разговора с дедом это воспринимается как непостижимая катастрофа, которая не должна произойти. «Она знала, где я!» Он разом догадывается о многом. «Ей ведомо каждое слово из того, что здесь говорилось. И не прощание она подразумевает, а свидание. На сей раз мы уговорились». Старику он сообщает: – Надо бы мне позвать ее сюда. Ты прости меня, ты ведь до сих пор с ней не знаком.

– Я-то? Со своей наследницей? – Балтазар поднимается с места. Сцена доиграна. – Я решил завещать свой винный погреб не тебе, а ей. Завтра, вернее сказать, уже сегодня, я вызову нотариуса.

Он не позволяет внуку проводить себя за пределы комнаты, делает знак рукой и исчезает. На сей раз всерьез.

Он уходит незамеченным, потому что видеть его некому. Поредевшая публика пытается по второму разу обосноваться во внутренних покоях, не надеясь, однако, на длительный успех.

Андре садится за пустой стол. Он ждет.