Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Сердце билось теперь нормально, холодный пот на коже более не выступал, и, когда он влез в окно второго этажа, по лицу его тоже ничего нельзя было угадать. Уж он-то не нуждался в помощи красивых ручек. Он не воспользовался даже крышей своего автомобиля, он просто возник в комнате со своим вежливо-твердым лицом кавалера. Ему противостояли двое детей, о чьем присутствии он знал, но и родители, которые им не были предусмотрены. Но его это не смутило.

Он приветствовал собравшихся, вскинув подбородок. Голос повышать не стал:

– Господа собрались в полном составе. Никто не пожелал упустить возможность насладиться успехом своей шутки.

Ни звука в ответ, ни возражения, даже мимического. Все позиции были заняты заранее, фигуры смотрели прямо перед собой. Артур горизонтально простер руку, рука Мелузины свешивалась с его плеча, тогда как Андре и Стефани разместили между собой столик, поза Андре от смущения выглядела нескромной. Единственной, кто не участвовал в заключительной сцене разыгранного спектакля, была Стефани. И поскольку выбора не оставалось, Пулайе обратился именно к ней:

– Фройляйн, судя по всему, вы единственная, кто сохраняет подвижность. Пускай же замороженные члены вашего семейства услышат из ваших уст, кто ни свет ни заря оказывает вам честь своим визитом.

– Оказывает честь, – кротко повторила Стефани, чтобы лучше запомнить.

– Во-первых, тенор высочайшего класса, как вы знаете. Артист становится миллионером и всемирно известным, едва того пожелает. – И это тоже следовало высказать хоть однажды, единственный раз, по воле Божьей. Замкнутые в себе фигуры, их сценическое расположение несказанно действовали Пулайе на нервы, так что он не мог сдержаться. Но Стефани предостерегла его:

– Поосторожней, Пулайе!

Это вызвало у него досаду.

– Dégonflez-vous![151]151
  Не надо так пыжиться! (фр.)


[Закрыть] Я вполне нормален, я единственный, кто здесь нормален. А все вы – прямо противоположное. Доведись кому-нибудь нас увидеть, пусть даже и полиции, она непременно подумала бы, что меня здесь ждут, что меня пригласили: это написано на всех лицах. И вы сами, когда мы ехали сюда, шептались о чеках – но чего уж тут шептаться, бандит Нолус передал их известной красотке, я сам видел, мне дали возможность увидеть.

– Мне тоже. Но что мы видели на самом деле? – ввернула Стефани. Его это не остановило. Страшную правду, которая пригнула его к земле и грозила вот-вот окончательно раздавить, можно было, хоть и с трудом, заглушить лишь словами.

– Эти деньги стали неудобны для всего света, и тем, кто их дает, и получателям, и Нолусу, который вздумал их украсть, и вам, утонченные господа и дамы, которым он под конец решил их выдать. Так не зарабатывают, при самой рассвободной частной инициативе – так нет.

– Вы нас недооцениваете, – подал голос Артур и уронил простертую в воздухе руку. – Мы как раз и намеревались заработать.

Но тщетны его слова. На него не обратили ни малейшего внимания. Страх перед неизбежным концом всецело завладел Пулайе. Он и сам стал фигурой в установленной позиции. Не слишком надолго, но одна его нога как бы обрела крылья, а обе руки растопыренными пальцами прикрыли шею.

– Прихватить меня за горло – ничего умней господам и в голову не могло прийти. Завладев настоящим пакетом, подсунуть мне эту куклу. – Названный предмет как бы сам по себе пронзил воздух и вдруг оказался между Стефани и Андре на изысканнейшей детали меблировки. Они предпочли разглядывать его сверху, нежели следить за метаниями несчастного. Они его предупреждали, но злорадству нет места. – Допустим, я бы не глядя сунул это в карман, – произнес Пулайе последние слова, еще сохранившие достоинство и благозвучность. – Сегодня же станет известно, что я скрылся. Правда или нет, но я ничего не могу поделать, деньги остаются у вас. Кто же хранит их тогда с полным правом? – Вопрос, полный горького торжества.

Чего оратор никак не мог ожидать, исходя из положения дел: у всех был виноватый взгляд. Может, они действовали из побуждений лучших, чем у него?

Андре даже сказал:

– Вы извините нас, господин Пулайе.

Зная Андре, можно было предположить, что он высказался бы с таким же сочувствием, даже если бы кавалер спрятал на груди истинные ценности и намеревался защищать их с оружием в руках. Нет, Андре был неубедителен. Ради собственного спокойствия он признал бы чью угодно правоту и свою неправоту.

Настало время выразить в словах серьезную и обоснованную благожелательность. Мелузина сняла руку с плеча Артура и явно намеревалась протянуть ее Пулайе. Вот только не было согласованности в том, кто кому идет навстречу. Довольно, Мелузина заговорила:

– Ваше мнение, господин Пулайе, вполне справедливо. Мы заманили вас сюда. Или, если это звучит изысканней, мы вас пригласили. Поздравьте меня. Я счастлива. Мы с Артуром решили пожениться.

– И я первый, кто?..

– Вот именно. Дети тоже ничего не знают, но собственная помолвка занимает их куда больше, чем наша. – Быстрым движением руки она запретила молодым людям двигаться, покуда не решена до конца проблема Пулайе. Впрочем, и без ее запрета они воздержались бы от приветственных возгласов. – Деловые соображения? – Мелузина подняла свои красивые плечи. – Разумеется, и о них подумали. Вы не находите, что любовь и борьба за существование исключают друг друга?

– Нет, это был бы перевернутый мир, – отвечал Пулайе прежде, чем нечто похожее успел произнести Артур, который ограничился лишь жестом.

Мелузина, сипловатым голосом, потому что в конце концов успокоительной беседой здесь и не пахло:

– Мы даже не сидим. – И, подождав некоторое время: – Хорошо, будем стоять. Я сказала, что дела остаются делами, никакой экстаз не дает полностью о них забыть. А теперь вы должны поверить моей искренности. Когда мы сделали открытие, что Нолус нас обманул, оно уже не было настоящим открытием. Не подлежит сомнению лишь одно: он нас обманул. И вы не сомневаетесь, я вижу это по вашему лицу.

По его лицу действительно можно было увидеть, что он закрыл глаза и вот-вот рухнет.

– Стул! – сказала Мелузина, но Артур уже подставил стул и проследил, чтобы Пулайе не упал на пол.

Больше других была потрясена Стефани:

– Это я недостаточно ясно сказала ему, что здесь нечего взять! Я, знавшая обо всем! Но знала ли я обо всем? Вы можете меня простить, господин Пулайе?

Андре принес коньяк, но не сумел дать его несчастному. Чугунно прижат к груди подбородок, из-под сомкнутых век падают капли, увлажняя грудь фрачной сорочки.

Артур:

– Обморок не настоящий. Бедняга просто вырубился. Мне это знакомо.

Мелузина – вот уж никогда бы не подумала – нашла кавалера в минуту слабости просто очаровательным. То, что возлюбленный проделал с нею за минувшую ночь, отнюдь не сделало ее невосприимчивой, скорее наоборот. Она нежно провела ладонью по побледневшему, влажному лицу Пулайе.

– Человек, как и мы, грешные, – вздохнула она. – Должно быть, очень страдает – по сути, из-за нас. – Она обвела всех глазами: ничье лицо не выразило другого мнения.

Тут Пулайе снял со лба ее руку и поцеловал.

– Ну, не говорил ли я? – промолвил Артур. – Это был приступ морального характера.

И пациент почти сразу же подтвердил его слова потоком слез, внезапным и неудержимым. Мелузина забрала свою омоченную слезами руку.

– Не плачьте так ужасно, не то и я заплачу с вами, – заклинал его Андре.

Но вместо того чтобы внимать благоразумным речам, Пулайе скрючился и уронил голову между колен. Можно было предположить, что он вот-вот встанет на четвереньки и уйдет своим путем.

– Слишком много горя из-за упущенного выигрыша, – сказала Мелузина.

– Он горюет из-за упущенной жизни.

И Артур:

– Борьбе за существование ведомы подобные кризисы.

Пулайе и сам мог кое-что добавить к сказанному, но из-за обилия влаги слова его поначалу лишь нечленораздельно протискивались между белыми зубами. Он их показывал, можно было подумать, что он ими скрежещет. Подняв голову, он вслед за тем поднял спину и, встав наконец на обе ноги, вскричал:

– Фрак! Он снимал свой фрак!

– Кто? Где? – недоуменно спросила Мелузина.

Стефани деловито:

– Нолус. У Нины.

– Я над ним, на падающем шкафу, он оцепенел от страха, а во фраке у него – у меня перед глазами пакет! Если это правда, значит, я покойник и вообще никогда не жил. Вообще никогда! – причитал обманутый, готовый метаться по комнате, зажав уши руками. Стало почти невыносимо и дальше наблюдать это.

– Требования к моим нервам превышены, – пробормотал Андре, собираясь сесть. Беснующийся выдернул у него стул и шваркнул хрупкой вещичкой о стену.

– Мы все это знаем, – повторил Артур, к плечу которого прижималась Мелузина, на сей раз в поисках защиты.

– Он спасен, он разыгрывает комедию, – предположила Стефани.

Пулайе, одиноко метавшийся по своим дебрям, тотчас остановился.

– Моя комедия придется вам по вкусу, фройляйн. Я не сомневаюсь в вашем одобрении, когда собственными руками задушу некоего господина Нолуса.

– Убийство? – Мелузина обратилась к Артуру лично. – А в делах такое уже допускается?

– Crime doesn't рау[152]152
  Преступления себя не оправдывают (англ.).


[Закрыть], – ответил Артур.

– Это почему же? Моя преступная деятельность была отнюдь не безрезультатна, – заявил Пулайе, восстановив в себе основные черты опасного кавалера. – Карьера моего друга, всемогущего президента, по своим формальным признакам выглядит иначе. Со вчерашнего дня он ни в чем не может мне отказать. И небольшое убийство дозволено мне ничуть не меньше, чем ему.

– Верно! – Артур возбудился. – Наконец-то, дорогой друг, вы дошли до того места, где я уже давно вас поджидаю.

– До убийства? – спросили все в один голос.

– До переговоров. Когда мы сумеем залучить Нолуса за этот стол, можно считать, что его песенка спета. Мы отберем у него большую часть, пусть и бескровным путем.

Упомянутый выше стол, ажурная резьба при шелковой столешнице, был очень приятен на ощупь. Возложив на него руку, Артур и сам опустился рядом. Мелузина проделала то же самое. Андре принес свой стул от стены, в которую запустил его Пулайе. Он намеревался услужить этим стулом Стефани, но у той уже был стул – от Пулайе, который и сам сел без долгих церемоний.

Причем он даже оказался между двух дам и ласковыми глазами установил двустороннюю связь. Он сразу признал и шелковый столик, и стеганое ложе в серебряном обрамлении, и занавеси из красного дамаста, среди которых и занял место. Все надежным путем достигло его восприятия. Покуда Артур напрасно взывал к своим умственным способностям с деловых позиций, Пулайе испросил у Мелузины разрешения снять с постели ее платье и оценил его без лести, но со знанием дела.

– Вы и как le bon faiseur[153]153
  Превосходный портной (фр.).


[Закрыть] имели бы у нас успех, – сказали обе дамы, стремясь вознаградить его за пережитое. Он поклонился, изъявляя тем согласие быть их модельером.

Артур Мелузине:

– Здоровое возрождение после сокрушительного поражения. Самое время спуститься в погреб.

Пулайе слышит:

– Погреб? – И громкий крик: – Никаких погребов!

Артур:

– Рецидив? Я ведь просто думал…

Пулайе не слушает, он готов вскочить со стула, не придерживай Стефани его заведенные за спину руки. И вот в таком положении:

– Вы закопали деньги в погребе! Я человек суеверный, я их искать не стану, я больше не стану. Чтоб мне там найти труп? Труп Нолуса? Нет, меня вы в подвал не загоните.

Это была подтасовка, и не очень удачная, а вдобавок чистое безумие, как и назвала происходящее Мелузина.

– Бедный, достойный человек еще не до конца опомнился, – сказала она Артуру, – он все еще полагает, будто мы с этими чеками обвели его вокруг пальца, а теперь вдобавок хотим навлечь на него подозрение в убийстве, которое совершили сами. Слишком много за один раз.

– Он все забудет, – безмятежно возражал Артур, – при его профессии – кстати, а при нашей как? – человек имеет par définition[154]154
  По определению (фр.).


[Закрыть] неустойчивую психику. Воспитать в себе устойчивость! У меня были свои соображения, когда я выложил у него под носом твой ридикюль. Так и остается до сих пор.

– Я восхищаюсь тобой, – сказала Мелузина.

Артур же вскричал:

– Погреб, Пулайе! На это слово вы реагируете. Так вот, попытайтесь понять, что я просто-напросто хочу принести оттуда вина.

Пулайе, возможно, и понял. Во всяком случае, глаза у него были пустые, а лицо смертельно бледное. Беспокойства он не выказывал, хотя Стефани больше не держала его за руки. Она вообще повернулась ко всем спиной, она и Андре сблизили лица. Чем неожиданней были реплики, которые падали, тем тесней они сдвигали головы.

И шептали попеременно:

– Закопать в погребе золото.

– Найти труп.

– Просто-напросто принести вина.

Они знали, о чем говорят. В первом удивлении они искренне так думали, Артур и сам уловил двусмысленность своей речи, Мелузина тоже, и даже Пулайе.

– Найти труп, – они еще раз считали это друг у друга с губ. По безмолвному уговору оба покинули свои стулья и исчезли, а куда – никого не касалось.

Все еще о том не думая, они прошли через анфиладу комнат, туда, где девушка была у себя дома. Они достигли конца анфилады, оставался лишь балкон. Там они и постояли, окруженные ландшафтом из зеленых холмов, волны цветов накатывали на них, утренний свет омывал их. Заключить друг друга в объятия – вот единственное, что сейчас было нужно. Они прекрасно сознавали это за всеми заботами и треволнениями, но так напрямую это годится для остальных, не для них.

Стефани:

– Ты был прав, вот и Артур тоже что-то чувствует. Он говорит о золоте и о вине. Это бочки, которые ты видел… в винном погребе у Балтазара.

Андре:

– Я их не видел. Может, да, а может, и нет.

Стефани:

– Мне и видеть незачем. Я убеждена.

Андре:

– Но ведь это был не Артур. Вспомни только! Это Пулайе в помрачении ума говорил о погребе, полном золота и вина. Нет. «Вино» сказал Артур, «золото» – другой. Чтобы сегодня говорить о золоте, слово – вместо дела, человек должен утерять все взаимосвязи. И это не Артур.

Стефани:

– А всего хуже, что даже и Пулайе… твой сон, который ты так называешь, должно быть, более известен, чем мы с тобой полагаем. Ты не говоришь во сне? Во всяком случае, предупредим Балтазара. Пора, все говорит мне, что очень пора. Да и слово «убийство» тоже было сказано. – И без особой уверенности: – Речь шла о Нолусе.

– Найти труп – вот это было сказано. Тот, кто взял на себя задачу представить труп, разве заявит об этом во всеуслышание? Они говорили о Нолусе. Для красного словца. Ну кто станет убивать Нолуса? Нет, речь вовсе не о Нолусе!

Стефани в ужасе:

– О ком же тогда, о ком? Если при этом будет родной сын… Может, тогда уж сразу и Мелузина? Может, ее счастье в любви только затем и нужно, чтоб защитить ее от подозрений? О, какой позор!

Она зарыдала, и – то, чего не удалось достичь весне, – горе бросило детей в объятия друг друга. Андре тихо поскуливал. Рыдания Стефани заглохли, но тем более заполняли они ее внутри, тяжкие и безутешные.

Он не выдержал.

– А что, если мы просто вбили себе в голову эту нелепицу? – предположил он. – В нашем состоянии кончается всякое почтение, а с ним и всякая надежность, мы говорим как безумные.

Она перевела дух.

– Ах, если бы я могла в это поверить. Слишком уж совпадают детали.

– Но люди, которых мы знаем… Твоя мать?

– Ее борьба за существование. Мой бедный мальчик, ведомы ли тебе все фазы этой борьбы? Ах да, на примере твоего отца.

– И у обоих нет оснований завидовать Пулайе, – согласился он.

– Трое отчаявшихся! – Она широко распахнула глаза. Она увидела: – Там, в комнате, сидят три отчаявшихся, они загнаны в угол, ничто больше не может их спасти, кроме…

– Кроме… – С его губ тоже не желало сорваться вторично роковое слово. – C'est vrai qu'ils sont acculés aux moyens forts[155]155
  Они и в самом деле вынуждены прибегнуть к крайним мерам (фр.).


[Закрыть], – сказал он, как бы оправдывая обанкротившихся предков.

Здесь они сделали паузу, потребность хоть как-то отвлечься не терпела отлагательства. Он убрал рассыпавшиеся волосы у нее с лица. Это, в свою очередь, напомнило ей, что надо бы заняться покрасневшими веками. А уж занявшись, она заодно попудрила и его. Зеркало сказало ей: «И ночь отразилась на вашем лице, и утро тоже. Не ходите сейчас к Балтазару. Вы можете его напугать».

Ее смутила такая перемена намерений, но тут заговорил Андре:

– В конце концов, ему девяносто лет. Сколько можно на него взваливать? Если даже другие питают по отношению к нему злые намерения, чего я не думаю, для него в результате может оказаться смертельным и наш замысел предостеречь его.

– Лучше потом, – заключила Стефани и стиснула его руку, чтобы он почувствовал – с облегчением. Лишь она это могла. Ибо ей стало после этого ясно, как никогда: «У меня есть он, и только он».

Не то чтобы они с великим подъемом духа предстали перед остальными. Напротив, по мере приближения их охватывала робость. В конце концов обмен мнениями – и касаниями – они провели там, на лоне весны, исключительно для себя. Лица, оставшиеся внутри, участия не принимали, они сидели в своих испарениях, и даже лампы у них горели. А намерения, надо полагать, изменились ничуть не больше. Это было бы нелепо, но ужасно, впрочем, не следовало так думать о них всерьез. Молодые люди начали с того, что загасили свет и открыли окна.

– Неплохая мысль, – заметил Артур.

Мелузина отвернулась – глаза не сумели сразу привыкнуть, – встала, прошла в соседнюю комнату и затворила за собой дверь.

– Se faire une beauté[156]156
  Навести красоту (фр.).


[Закрыть] и стать новой, как сам день, – сказал Артур, и Андре в ответ:

– Мы сделали то же самое.

Сказал, желая, чтобы зрелая красавица его услышала, буде она неплотно прикрыла дверь.

Пулайе удобно сидел в кресле, нога на ногу, потягивал красное винцо, которому давал растечься на языке, смакуя каждый глоток. Это был, без сомнения, другой человек, вечное напряжение за ненадобностью отброшено, Кот в сапогах предавался отдыху и мирно мурлыкал. Что его старило.

– Конечно, нескольких лет не хватает, но с небольшой натяжкой я мог бы быть вашим отцом, – так приветствовал он юную чету. – Смею вас заверить, что в вашем возрасте безумную ночь можно просто-напросто перекрыть любовью.

– У вас отдохнувший вид, впрочем, вы довольно долго отсутствовали. – Это сказал настоящий отец, Артур, но чокаться с вошедшими не стал. Вместо того он чокнулся со своим дружком, после чего они почали не то вторую, не то третью бутылку. Каждый рвался избавить другого от трудов по откупориванию; превосходные деловые партнеры, оба довольны своей долей либо питают радушные надежды.

Андре не только принес рюмки, перед кухонной дверью он вдобавок обнаружил пакет со свежими булочками: старинная сказка одна, его бабушка, когда была жива, об этом рассказывала. Случаются на земле сказки. Вполне естественно, что дорога провела его через гардеробную Мелузины: самой Мелузины там не было, но откуда-то сбоку доносился плеск. Мелузина сидела в ванне; зеркало, которое, конечно же, было повешено не без умысла, показало ему четкий вырез, не больше, чем надо, и он без задержки прошел мимо.

Едва ли она его увидела. Сделай он в то мгновение хоть один-единственный шаг с ковра, ей пришлось бы заявить о себе, окликнуть: кто там? Или приказать: Андре! Пришел бы он на зов? О нет! Но она не позвала бы его, да и с какой стати. Несколько – сколько это? – часов тому назад вполне может быть. Теперь же решено, что она любит Артура, а он – Стефани. Это прекрасно. Но, если угодно, это и скучно.

Когда больше нет четырех претенденток, среди которых ты можешь выбирать, а есть лишь одна-единственная избранница и никакого выбора, это как-то ограничивает расточительную юность. Это огорчительно, и если судить так, то пакет со свежими булочками, которым, впрочем, искренне порадовался голодный молодой человек, слабое утешение за утраченную свободу. Он не скрыл это от себя, он был готов заплакать и потому не мешкая умял хрустящий рогалик.

На обратном пути через покои он не поднимал глаз и жевал. Упомянутый выше плеск на сей раз вызвал у него страх. Активное неприятие, хотел бы сказать он, чтобы тем почтить свою избранницу. Он воздержался от подобного преувеличения, зато допустил ошибочную мысль, что теперь Мелузина должна его ненавидеть. Ах, как мало он понимал зрелую красотку, ее уже привычную готовность к отречению, ее ленивую неспешность.

Те, кто оставался в комнате, сразу могли по нему угадать, что он возвращается беглецом. Артур был вполне оправдан нравственностью сына, тот явно встретился с его скупо одетой возлюбленной: ну и что с того? Булочки были приняты с воодушевлением. Получив свой рогалик, Стефани изобразила нечто вроде аплодисментов. Обманутая слегка растрогала его, но слегка и разочаровала. Впрочем, женщина, которая все и сразу видит насквозь, скоро делается несносной. Когда он предложил ей вина и хлеба, она его обняла. На что Пулайе:

– Je lève mon verre[157]157
  Я поднимаю этот бокал (фр.).


[Закрыть].

Артур бодро:

– Я успешно наведался в погреб.

Пулайе благодушно:

– Бордо и никаких трупов.

Андре, внезапно припомнив вчерашний день и чревоугодие призраков:

– Le bordeaux n'est pas un vin[158]158
  Бордо – это не вино (фр.).


[Закрыть].

Артур, снисходительно:

– Что ты знаешь о солнечном сплетении? Я спокойно тебя спрашиваю: что ты можешь о нем знать? Зато мы: это правда, Пулайе…

Пулайе, не дожидаясь конца вопроса:

– Всё, что тебе угодно. Твое вино успокаивает солнечное сплетение, с которым ты меня познакомил. Лучший после него транквилизатор, если не лучший вообще, – это друг, который уступает мне то, что мне принадлежит, или, возьму на себя смелость утверждать, который не намерен меня облапошить.

Артур, тронутый:

– Спасибо! Вот спасибо так спасибо.

На сей раз гурманы не ограничились чоканьем, они бросились на грудь друг другу.

Андре:

– Здорово они нализались.

Стефани:

– Подожди! Здесь кое-что произошло.

Артур, удерживая равновесие при помощи выставленных рук, которыми он уперся в плечо друга:

– Мы едины! Гром и молния, мы едины!

Пулайе подстраховывается тем же способом. Они напоминают борцов, которые прекратили борьбу:

– Едины, как новорожденные младенцы.

Андре, критически:

– Разве встречаются младенцы, которые уже способны на компромиссы?

Стефани:

– Ты, к примеру.

Артур:

– Ты, о мой друг и товарищ по оружию, приближаешься к честнейшему Нолусу только на гуманных началах.

Пулайе:

– Револьвер лишь в крайнем случае. Но и револьвер ему приятнее, чем полиция. Про тебя он может подумать, что она идет следом. Про меня – ни за что. И он подпишет джентльменское соглашение.

Артур:

– Ему – половину, нам – две трети.

Андре:

– Что случилось? С чего это Артур разучился считать?

Стефани:

– Они с Мелузиной всегда сбивались со счета.

Пулайе:

– Я получу всю сумму в надежные руки, я помещу ее…

Андре:

– …и с ней уеду.

Стефани:

– Нет, он стал другим человеком.

Андре:

– Другой человек тоже может уехать.

Артур:

– Благородный человек! Я сумею о тебе сообщить. Подмененные пакеты, кто проведал об этом, кто примчался в ту же ночь, кто предостерег нас от ошибок? И все это бескорыстно, из чистой любви к ближнему, да что я говорю – из самоуважения!

Новые объятия, после которых им еще трудней было выпрямиться.

Пулайе:

– Нолус по нечаянности перепутал пакеты, он тоже наделен respect humain[159]159
  Пониманием человеческого достоинства (фр.).


[Закрыть]. Честь и слава всем, кому оно подобает. Toi, noble Arthur, es qualifié plus quiconque[160]160
  А тебе, благородный Артур, тоже палец в рот не клади (фр.).


[Закрыть]. И ты тоже разыграл дурака!.. Ой! – возопил тотчас Пулайе: Артур укусил его за мочку уха. Он, правда, ответил тем же. Но Артур кричать не стал.

Андре заявил, что теперь он спокоен:

– Я боялся за обоих, но иронию они, по крайней мере, сохранили.

Распахнулась дверь, и Мелузина спросила:

– Кто тут кричит?

– Я – от восторга, – решил, завидев ее, кавалер. В качестве потрясенного он вполне твердо держался на ногах, рот бесшумно разинул, руки же сложил для молитвы.

Артур, помня о своем состоянии, не рисковал приблизиться к ней. Он бросил реплику в сторону:

– Кто на красу взглянул глазами…

– Тому уже открыта смерть, – завершила она решительно и звучно. – Только не тебе, мой друг. Тебя она оживляет. – Она подошла вплотную к нему, к уху его, которое слегка кровило, и сказала: – Вот почему я и хочу быть красивой. – После чего поцелуями сняла кровь.

Стефани с некоторым опозданием поискала глазами Андре, рядом его не оказалось, и позади он тоже не стоял. Ей вдруг захотелось узнать, какое впечатление произвела на него снятая поцелуем кровь. Никакого, поскольку он исчез. Добрый знак? Тревожный? Бежать следом! Но и в ее комнате его больше не найти. Он увидел ее мать, он понял, какую допустил ошибку, непоправимое обратило его в бегство.

Панический страх мечется в бледной, вдруг смертельно побледневшей головке молодой девушки, которая сомневается в себе и приступ собственной неуверенности воспринимает как конец света. Все ложь, кроме того, что он любит ее мать. Любил ее мать, и вновь будет любить, и колеблется, и вспоминает. Не обо мне, pauvre fiancée de nuit blanche[161]161
  Бедная невеста бессонной ночи (фр.).


[Закрыть]. Мелузина по-другому привязала его к себе. Ах! Мое целомудренное поведение!

Она могла вообще не заметить его в слепоте своего великого испуга. Он стоял на коленях перед ее постелью, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали – из-за чего? Она не верила своим глазам. Она не верила его виду. Но когда она легко его коснулась, он неспешно обратил к ней не тайну, с которой его застали врасплох, нет, обратил свое заплаканное лицо.

– Я слишком давно тебя люблю, – сказал он ей с великой простотой.

– Сорок три часа. Столько времени мы с тобой знакомы, – отвечала она так же серьезно, как и он.

Он:

– Ты точно подсчитала. А ты знаешь…

Она:

– Что сегодня мы будем принадлежать друг другу. Я это знаю.

Он встал, чтобы поцеловать ее. Дверь, благодаря общему смятению, осталась открыта. И голову в нее всунул не кто иной, как тот же Пулайе.

– Кофе для бодрости! – выкрикнул он, после чего: – Опять за свое! – и затворил дверь.

– А теперь нам предстоит один поход, и, боюсь, он может стать роковым.

– Боюсь и я, – сказал Андре так же тихо, как она.