Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Прошло не более четверти минуты – о, какая радость! – упавший загрохотал снова. Но тут уж начала задумываться любовница.

– Физической храбрости тебе не занимать, но как насчет моральной? – спросила она с нотками недоверия в голосе. А вслух не высказала вот чего: «Может, я и уеду с Нолусом».

Сомнения возникли не у нее одной. Кто любит, тому лучше воздержаться от раздумий, он же высказал подозрение:

– Свет выключен по всему дому, как мне кажется.

Он открыл дверь достаточно широко, чтобы удостовериться. Вдобавок он слишком надолго отвлекся похождениями ночного гостя. Сей кругосветный путешественник плохо ориентировался в темноте, он все время налетал на какие-то предметы, предметы падали, он чертыхался. Наконец он обнаружил входную дверь, дверь не поддавалась, он заорал на весь дом, требуя помощи, помощь не явилась, он собственными силами выбрался на улицу, но с такой силой захлопнул за собой дверь, словно именно она была во всем виновата, – грохот ужасный.

– Темные дома требуют сноровки, – заметил Пулайе тоном профессионала. – Но кто вырубает свет, хотел бы я знать?

– Не я – если ты на это намекаешь. – Ее тон с каждым словом становился все сварливее. Испытанное притяжение тел и то начинает давать сбой, когда исчезает духовная близость. Нина, еще миг назад исполненная чистой любви, теперь исходила злостью. – Свет выключать! – воскликнула она пронзительным сопрано. – Чья это вообще была идея? Твоя, болван. Лупцует меня, чтобы я его здесь припрятала, пока он не достанет внизу браслет. И что же он совершает на самом деле? Лично у меня – ноль целых ноль десятых. Внизу – то же самое. Браслет – ловушка. Он сражается с другим идиотом, я остаюсь при пиковом интересе, и этот тип еще считает себя опасным кавалером.

Длинная речь довела ее возмущение до такого градуса, что она даже просунула голову в платье. Дальнейшего он не допустил, с нежной силой он раздел ее снова. Созвездие, которое до той поры им светило, ушло за пределы окна. Так что если они восстановили свое духовное, то бишь свое естественное согласие, то это совершалось незримо. И больше ничего не было слышно внизу, в «Кабинете Помпадур», если даже там кто-нибудь невольно внимал.

Впрочем, Андре и Стефани и так наслушались сверх всякой меры. Историческая дверь не была плотной. На втором этаже убивали друг дружку. Один убийца был известен, поскольку к этому часу здесь ожидалось его личное прибытие. Личность второго была установлена на основании его воплей. Андре, правда, надеялся сократить ночь длинных ножей, повергнув весь дом во тьму. Когда мера была принята, но не возымела действия, Андре пришел к единственному выводу: безопасность для Стефани! Увести ее отсюда!

– Без тебя? И не подумаю, – отвечала ему Стефани. – Преступник жаждет крови, одного он уже убил, теперь набросится на тебя, и я – тебя оставлю? Да как ты мог подумать?

– Ну, во-первых, – возразил он, – хватит с него и первой жертвы. Он захочет скрыться. Скорее прочь отсюда.

– А вот и он, – сказала она сама. Вполне извинительная ошибка, оба не опознали нарушителя спокойствия, который пересчитал ступеньки. Внезапный шум подозрительного происхождения, да еще в сочетании с темнотой, возбуждает даже здоровые уши. Стефани и ее друг разом вздрогнули и храбро закаменели, причем каждый выставил вперед руку, защищая другого. Но когда почти не оставалось сомнений насчет того, кто сокрушает все на своем пути, кто штурмует входную дверь, чтобы, истратив уйму голосовых усилий, с грохотом захлопнуть ее – ах! – молодые люди устыдились, хотя от тревоги их это и не избавило.

– Сейчас придет он, – предположил Андре.

– Сейчас его черед, – подтвердила она.

– Еще раз, Стефани, уйди отсюда. Моя комната дальше всех. Артур крепко спит.

– Этот Пулайе еще никого не убивал. Подумай сам, Андре, в его ли это духе.

– Но если нет, зачем бы мы стали его приглашать? – спросил он.

Она, наставительно:

– Артур горой за всякие сенсации и потчует ими своих гостей. А кстати, мне известны женщины, которые и бровью не поведут, пока не будут знать, что имеют дело с преступником.

– Ну для этого им не нужен Пулайе. Их сексуальная потребность могла бы питать ту же иллюзию относительно любого из наших президентов.

Сказав это, он почувствовал, что она признательно ему улыбнулась, поскольку видеть он ничего не мог. Но вперед это их не продвинуло ни на шаг.

– Се n'est pas tout gai[129]129
  Это ни к чему не приведет (фр.).


[Закрыть], – сказала она. – Куда он запропастился?

– Его явно что-то задержало. Конференция?

– Да, что-нибудь в этом духе, – сказала она и торопливо, словно это наконец-то пора было обнародовать, добавила: – Не понимаю, зачем ты караулишь пустой комод? Из point d'honneur[130]130
  Чувство чести (фр.).


[Закрыть]? Или из тщеславия? Чтобы вор собственными глазами увидел, кто именно подложил ему свинью? Детские забавы. Давай уйдем.

Тут вспыхнул полный свет. Дверь распахнули снаружи, но оба зажмурились, сидение в темноте было слишком продолжительным. Удивительней казалось, что они ничего не услышали. Они убедились: ожидаемое лицо стояло посреди комнаты, оно приветствовало их, разумеется вскинув подбородок.

– Вы не посетуете на меня за эту маленькую помеху. – Звучало приветливо, хрупкая приветливость, любое сопротивление уничтожит ее, об этом свидетельствовал тон кавалера.

Мимо комнаты прошуршало платье. Наклонясь вперед, можно было увидеть, как легкая фигурка взбежала по лестнице – Нина: она обеспечила своего достойного посетителя полным освещением, дальше ее признательность не простиралась. Он крикнул вслед:

– Фройляйн, вас это дело с браслетом тоже касается. Вы уж один раз по чистой случайности в него вмешались.

– Ни к чему, – ответила она и побежала. Отказалась присутствовать при том, что произойдет дальше. Тем решительней Пулайе пообещал:

– Я уверен, все совершится в формах, принятых в хорошем обществе. – После чего лицом к лицу с Андре: – Вы в курсе, дорогой мой. Я тут кое-что забыл. Пустячок, правда, но он вполне извиняет мое позднее вторжение.

– Совершенно, – подтвердил и Андре. – Я со своей стороны нахожусь здесь, чтобы уберечь вас от тяжких разочарований, во всяком случае, если вы надумаете дать волю рукам. Итак, не советую вам взламывать ящик. Вот ключ, настоящий. Впрочем, и он откроет вам всего лишь пустой ящик.

– Что следовало предвидеть. – Это по-прежнему приветливо, но лишь сейчас в голосе стала слышна и угроза. – Честно говоря, мой визит адресован скорее не комоду, а некоему молодому человеку, наделенному тонким вкусом и вдобавок множеством карманов.

– Вы никак хотите меня обыскать? – спросил Андре. – Вот уж не советовал бы. – После этих слов он сделал шаг вперед, и Пулайе тоже сделал шаг вперед. Между ними оставалось место как раз для Стефани, и она использовала этот промежуток. Мужчины, как и обычно, допустили много излишних ошибок. Она вела себя тихо и смотреть больше не смотрела.

– Enchanté, ma chère Démoiselle![131]131
  Я в восхищении, милая барышня! (фр.)


[Закрыть] – Кавалер наконец-то поздоровался, когда вместо мужчины оказался носом к носу с дамой. – Ума не приложу, как я мог упустить из виду ваше присутствие. Потому возможно, что определенные события скорее предполагают присутствие некоей Нины?

– Ничего, довольствуйтесь мной, – приказала она достаточно суровым тоном, так что он не просто был вынужден это заметить, нет, она сумела внушить ему смутные опасения. Быстро применившись к обстоятельствам, он предложил:

– Если бы дама пожелала собственноручно заняться нашим другом? – Движение бровью – в сторону Андре. – И чтобы вам была известна цель ваших поисков: молодой человек по недомыслию носит при себе браслет.

– Я знаю. Более того, я знаю и обратное. Довольно вам моего слова?

– Стефани, зачем ты зря стараешься? – подал голос Андре. – На втором этаже сей господин участвовал в драке, – продолжал он, – на первом же…

Она не дала ему договорить и перекрыла его слова наиболее звучным из вариантов своего голоса. И занять ее место перед самым носом гостя она тоже не позволила. Обратясь к последнему:

– Так о чем вы?

– О том, что, повинуясь вошедшей в плоть и кровь привычке, а также соблюдая обычаи цивилизации, я намерен вручить законной владелице ее браслет, предмет поистине бесценный.

– Уже сделано, – ответствовала она, и поскольку он вежливо улыбнулся: – Можете мне верить или нет, но я своими глазами видела, как владелица без особого почтения опустила эту драгоценность в свою сумочку рядом с пуховкой и мелочью.

– Что это значит? – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Как человек, побледнев, может внезапно постареть на несколько лет! Стефани, которую нисколько не волновали ни свет, ни все его деньги, от души посочувствовала бедняге с его к ним несчастным влечением.

Пулайе громко хохотнул – так смеялось голое отчаяние, и звучал этот смех ужасно. Андре и Стефани взялись за руки и крепко их стиснули. Она даже не могла говорить, он же пробормотал:

– Пулайе! Таковы сюрпризы борьбы за существование. Не придавайте этому значения.

– Но он же был настоящий! – причитал экс-кавалер, не победоносный гимнаст, не совратитель или вор, всего лишь упавшая маска. Он начал метаться по кабинету, безумное лицо и движения, случайные звуки мучительного терзания. Издававший их, верно, и сам того не слышал.

Андре и Стефани наблюдали эту changement à vue[132]132
  Явная перемена (фр.).


[Закрыть] в человеческом действе, все так же держась за руки. Возможно, одна рука пыталась подтянуть другую к двери. И однако же оба остались, они, пожалуй, и не признались бы в этом, но остались – из милосердия. Потом они, может, скажут: из любопытства, и это тоже была бы чистая правда. Одна молчала. Другой решил, что пора будить потрясенного, но осторожно, чтобы не напугать:

– Пулайе!

Человека с тренированными нервами на сей раз эти нервы подвели.

– Как понять… – Голос у него сорвался. – Я, специалист, и мог так обмишуриться! Потому что я именно обмишурился! – Волнение сделало его словоохотливым. – У меня есть основания вам верить. Теперь и я понимаю, что это была подделка. Украшение несметной цены оказалось дешевой подделкой. Но я! Так обмануться! И не одним каким-нибудь камнем, а целой рекой, шириной почти до локтя! J'avais donc la berlue?[133]133
  Неужели Бог поразил меня слепотой? (фр.)


[Закрыть]

– Нет, просто у вас на время нарушилось зрение! Давайте признаемся во всем сразу, благо моя мать не услышит. Потерю она бы легко перенесла. Но вы пожелали от нее больше, чем одно лишь украшение, вот в чем дело.

– Верно, – подтвердил Андре, – вы возжелали два сокровища сразу, а потом не сумели увидеть ни одно в истинном свете. Вот и певица Алиса была ослеплена – во-первых, сверканием браслета, но еще больше – блеском успеха, который был ей необходим. Необходим. Неизбежность борьбы – вот что всех ослепляет.

Эти в общем-то расплывчатые комментарии тем не менее привлекли внимание злополучного борца. Он слышал в них не общие места, а свое собственное, последнее приключение. Да и как иначе можно заинтересовать человека философией? Юные утешители закончили, Пулайе снова обрел прежнее превосходство, даваемое богатым опытом.

– You аrе sweet, l'un et l'autre[134]134
  Вы оба очень милы (англ.), и один, и другой (фр.).


[Закрыть], – сказал он, совершенно прежний Пулайе.

Поскольку оба коротко, но как-то странно взглянули друг на друга, он торопливо поправился:

– Не тревожьтесь. Я вовсе не навязываю вам свою дружбу. И хотя я поначалу вам помешал, мне хотелось бы под конец оказать вам любезность. Поскольку скоро пять, будет ли мне дозволено отвезти даму домой? Вы, Андре, поедете с нами, а потом я доставлю вас обратно, puisque vous ne conduisez pas[135]135
  Поскольку сами вы не водите (фр.).


[Закрыть].

Они снова переглянулись, но совсем по-другому. Этот человек был на удивление умен. Его сравнительно краткая речь означала: он не причисляет Андре к молодым людям того типа, которые умеют водить машину, он не причисляет Стефани к тому типу девушек, которые без малейших скрупулов готовы провести здесь остаток ночи. В самую глухую пору, в пять часов, никого особенно не заинтересует, кто ее провожает. Но он поставил условием, чтобы жених был при этом. Наедине с ним – так далеко не заходили ни его притязания, ни его доверительность.

– Принято, – сказала Стефани.

– Принято, – сказал Андре, – в память о вашей уникальной наглости, когда вы принудили оружейного президента сфотографироваться с вами. А нас вы щадите.

– Как и вы меня, – сказал Пулайе, – но моя благодарность имеет временны2е границы. Се que je vous en dis va cesser d'opérer à partir de six heures[136]136
  То, что я вам скажу сейчас, после шести уже не считается (фр.).


[Закрыть].

– Значит, вы еще целый час будете испытывать благодарность, – заметил Андре.

– Этого вполне хватит, – сказала Стефани. – К тому времени все мы будем дома.

И знаменитый Пулайе небрежно обронил:

– К тому времени я со своей стороны буду иметь удовольствие осмотреть виллу Барбер – снаружи, по части входов, высоты окон и других архитектурных изысков. – Не делая перерыва, он двинулся дальше: – А теперь я попросил бы вас, господа, вместе со мной пройти пешком два-три переулочка. Вы должны меня понять, я никогда не ставлю машину перед тем домом, в котором нахожусь.

ХХII. Парочка влюбленных

Когда в уже минувший час на бесконечно пустынной улице Мелузина с подножки своего авто оглянулась на спутника – что произошло тогда? В поле зрения не возник многоликий старый певец, ни смех его, полный благозвучия, ни томительные задворки его души. Нет и нет, но тем не менее ищущая красавица была ласково затянута в машину мужчиной, который погрузился следом и уже успел сесть за руль.

Лишь тут она его заметила, только пугаться было уже поздно. Разве следует пугаться даже и Артура? Просто она была слишком ошеломлена, чтобы сразу сказать «ты». Обычно это совершалось по ходу дела.

– С чего ты вдруг? Я и сама доеду!

– С такой кучей денег? – коротко отвечал он, уже включая зажигание.

– Денег? – Она действительно не поняла, о чем он ведет речь. Она вышла из оглушающей горечи своего разговора с Тамбурини. Ей еще только предстояло вернуться в свет, где разыгрываются битвы за существование. Ведь битвы, которые вело ее сердце, были отнюдь не единственными, она это сознавала. Только, ради бога, пусть ей дадут время, чтобы переключиться.

Возможно, Артур сообразил, что ее следует пощадить. Возможно, он лишь из рвения заговорил первым:

– Надеюсь, ты не?.. Нет, нет, все в порядке. У тебя сумочка раздутая, пакет как раз уместился.

– Ты в курсе, – сказала Мелузина с напускной небрежностью, а сама поспешила ощупать свой муаровый ридикюльчик. – Все в порядке, – повторила и она. – Я и не догадалась бы…

Он резко оборвал:

– Догадываются… потом, когда несчастье уже произошло. Нолус сунул в твою сумочку конверт с чеками, но неподалеку обретался Пулайе.

– Пулайе следил? – спросила она с явным испугом.

– А кто ж еще? Ты вот не следила. Ты навряд ли сумела бы сказать, что тебе дал Нолус. Твоя единственная мысль была уединиться с маэстро в кабинете. И у Нолуса дела обстояли не лучше. Да он бы позволил и трем джентльменам-грабителям наблюдать, лишь бы только спрятать чеки у тебя, а потом смотаться наверх.

– Это куда же?

– К моей экономке.

– С которой ты спишь?

– Я ей без надобности. С нее хватит Пулайе и Нолуса.

– Одновременно?

– On le dirait[137]137
  Говорят (фр.).


[Закрыть] и потому догадываются, что наш друг сперва должен был избавиться от чеков. В одной комнате с Пулайе, да еще полураздетым, – кто тут постережет карманы.

– Рассказывай дальше! – потребовала заинтригованная красавица.

– Я спал. – Артур прибавил газу, пустынные улицы это дозволяли. Они были лишь скупо освещены, рассвет еще не занимался, что требовало большой внимательности.

– Если ты спал, что ты можешь знать? – недовольно заметила она.

– Не спеши, было бы ошибкой въехать в грузовые фургоны, хотя свежие овощи отлично пахнут.

– Ты вроде и в самом деле хорошо выспался.

– А мне не нужен сон, могла бы и знать. Впрочем, я и сам не понимал, что со мной происходило, когда я сел за почти разграбленный стол и начал завтракать. Зияющее безлюдье, подмигивает непрямое освещение. Но я еще достаточно соображал, коль скоро обратил внимание на Нолуса.

– А на что именно?

– На его присутствие.

– У него разве не было назначено свидание?

– На втором этаже его опередил Пулайе. Тогда Нолус, в свою очередь, сделал рывок и собрал чеки.

– У твоих гостей? Как грубо.

– У всех президентов, чеки – на Оперу, сумму их уклонения от налогов, размеры наследства после их отъезда.

– Теперь ты меня тревожишь, Артур, почему такие крайности? И уезжают не все, и с этого света никто не уходит, он спокойно продолжает жить.

– И устраивать приемы? Я хотел бы растолковать тебе, в какое состояние поверг меня этот последний прием. Я был на пределе.

– Отчего? Мало ли где мы уже бывали на пределе и все же существуем.

– У тебя, никак, галлюцинации? Мелузина, если серьезно, неужели ты видишь президентов там, где никаких уже и в помине нет? Всё и вся откланялось, я завтракаю, на меня напал какой-то болезненный жор, и чудится мне, будто я окружен стадами платежеспособных клиентов, которые только и ждут, когда я соизволю. Знаешь, у меня как-то мутилось сознание.

– Это был неглубокий обморок. Не знаю почему, но когда речь идет о другом, как-то даже и не допускаешь мысли, что у него тоже могут сдать нервы. Это заявляют о себе твои пятьдесят лет. Осторожно, там велосипедист. Ты, надеюсь, помнишь, что тебе надо свернуть на правое шоссе.

Она хлопнула по своей раздутой сумке.

– Скажи спасибо, что Нолус вовремя тебя подменил. И право на это он скорей имел, чем не имел. Ты ведь не банк, ты ведь агентство.

– С высокой долей участия. – И дальше, тоном глубокого убеждения: – Допускаю, что у меня на мгновение закрылись глаза. Однако я ни на минуту не упустил из виду обоих деток, которые тоже были в доме.

– Наших? – спросила она слабым голосом. Из этого не следует, что Мелузина первый раз вспомнила про оставленную Стефани. Но вот сокрушаться она начала лишь сейчас. – Ты думаешь?.. – начала она и не договорила.

– Это поколение? Не тревожься, оно никогда не поступает так, как поступили бы мы. Чистые и гордые своими убеждениями, сидели они рядышком, а за роялем рыдала какая-то распущенная старушка.

– Твое состояние не помешало тебе разглядеть и то, и это?

– Мой мальчик предполагал, что я наведаюсь в его комнату. Вот почему я туда и пошел. Не с тем, чтобы заснуть, как думала эта невинная овечка. Окончательно взбодрившись и протрезвясь, я занялся там делами.

– Можно сказать, что время уже подпирало.

– Я уже явно был окутан дремотой, когда Нолус подсунул тебе пакет. Я ничего не подумал, не подумал даже, что это могут быть чеки. Лишь в затемненной комнате ко мне вернулась ясность ума, и у меня возникло подозрение. Пулайе при этом присутствовал.

– Ты же сам его пригласил, – сказала она с неприкрытой иронией. – Тебя со вчерашнего дня ведет esprit d'àpropos[138]138
  Безошибочный инстинкт (фр.).


[Закрыть]. Когда, к примеру, ты еще раз попытал счастья у Стефани за две минуты до того, как она обручилась с Андре. И сама не знаю, откуда я это взяла. Ты явно знаменит, мой бедный друг.

Тут Артур, пренебрегая правилами безопасности, выпустил руль и обнял Мелузину.

– Ты ревнуешь к собственной дочери?

За этим последовало глухое рыдание.

– А ты сентиментальный и бестактный, – сказала она ему, хотя и не отталкивая, но и никак не отвечая на проявление его любви.

– Но следует ли быть из-за этого надменной и бесчувственной? – нежно спросил он, твердо опуская руки на баранку. – Нет, будь лучше ревнивой!

От нее ничего не укрылось, ни голос его, ни твердое движение руки. Она почувствовала себя под надежной защитой, а кто и когда себя так чувствует?

В уме она повторила прожитую ночь бесконечных разговоров, но все, что ни совершалось, было бизнесом, и притом жестоким. Андре – так ли исступленно она его желала, что тем заставила оттолкнуть себя? Она не признавала этого. Пулайе и Тамбурини, в единой мысли она назвала обоих; а великую разницу между одним и другим они, видно, сами придумали. Действительно, один хотел заполучить ее, не сходя с места, другой спасовал перед возможностью принять ее и оберегать.

Когда, одинокая и брошенная, она хотела сесть в свою машину, один заявился точно в срок. Разумеется, тревожась за нее и за сумку, нам не по шестнадцать лет. И если все хорошенько обдумать, единственный человек, который ее заслуживает, единственный – это Артур. Она не шевельнулась, чтобы этого не выдать. Но он и сам не упустил возможности воздать себе хвалу.

– Ты не относись к Пулайе так легкомысленно. Одно нападение на тебя я уже сумел предотвратить.

– Да что ты?

– Когда я вышел из комнаты сына поглядеть, что и как…

– Поглядеть на мою сумку…

– На тебя и на нее, я застал его перед дверями кабинета.

– Он не туда попал. Он собирался этажом выше.

– Я и отправил его пинком на верхний этаж.

– Yоu damned liar[139]139
  Гнусный лжец (англ.).


[Закрыть], – перебила она, и нежный тон был на сей раз у нее.

Он же сказал серьезно:

– Но я отобрал у него большой красный платок. Он уже свернул из него кляп и хотя бы ненадолго заставил замолчать твоего бедного маленького защитника. Да где ж он у меня, этот платок? – Артур сделал вид, будто ищет.

– Брось. – Она наклонилась и поцеловала его, хотя и не в губы, но в уголок рта.

Он принял это как должное, взглянул на редкость бодрым взглядом и спросил:

– Пари?

– Какое? Какое, мой маленький школьник?

– Что Пулайе не успокоится и предпримет еще одну атаку на твою сумку.

– Я готова держать любое пари.

– Кто проиграет, должен обвенчаться с другим.

– Но тогда, выходит, и другой должен?

– А разве мы и в самом деле не должны? – ответил он вопросом на вопрос и взглянул на нее.

– Понимать как предложение? – И она хотела высокомерно усмехнуться.

Но тем временем они уже подъехали к месту назначения, и веселиться им оставалось недолго.

Белая вилла, одноэтажная, но обширная, с плоской итальянской крышей и садами, как внизу, так и наверху, принимала в зазоры между сверкающими деревьями разрозненные пятна лунного света. За окнами было темно. Съезд к гаражу вел на ту сторону дома, что лежала в тени, и здесь из-под одного неплотно прикрытого ставня пробивался слабый свет.

– Тебя ждут? Уже твоя дочь? – спросил он, заметно обеспокоенный.

Она смекнула: в эту минуту, вспоминая некоторые предшествующие, которые касались его и Стефани, он предпочел бы избежать встречи. Это больно задело рану. Ревность, просто ревность, подумала она, но сумела разом перешагнуть через нее.

«Еще не хватало, чтобы я обвинила дочку в своих неприятностях. Где были мои материнские чувства, когда я уехала, бросив ее в беде? В мечтах я еще шла с Тамбурини, но когда потом ко мне сел Артур, я ведь могла послать его за ней. Я не послала, явно из желания уединиться с Артуром, чего мне не простят», – вдруг суеверно подумала она.

Ответ ее несколько запоздал.

– Моя дочь? Откуда ей взяться? Она в ненадежном доме, она там, у тебя. Не ты ли сам намекал на ужасные события?

Он предложил тотчас развернуться и ехать назад.

– Я доставлю ее, живую или мертвую.

– Не надо так говорить, – попросила она. – По-моему, все очень серьезно. Знать бы только, что именно.

– Ну, это всегда узнают своевременно, – утешил он, вознамерившись за руку, ее прекрасную руку, и со спины, ее роскошной спины, поддержать Мелузину при подъеме по лестнице. Она вдруг выдала всю меру своей усталости и тяжело налегла на него, волоча ноги. Она больше не отрывала их от земли, и ему не оставалось ничего другого, как подвести руку под ее бедра. Он понес ее, ему это было по силам, в чем она и желала удостовериться.

– Ты о чем сейчас думаешь? – прошептала она, обратив лицо вверх, затылок ее покоился у него на груди.

– О том, что несу самое прекрасное тело в этом городе, – звучно, без малейшей одышки ответил он.

– Хотя и не самое легкое. Я восхищаюсь тобой, – запуская при этом два пальца под пластрон фрачной сорочки.

Он понял, он опустил ее на ступеньку, которую как раз одолел, после чего исполнил ее волю. Еще несколько шагов – и они смогли бы воспользоваться самым мягким ложем. Но это должно было произойти на жесткой лестнице. Она закрыла глаза, опасаясь увидеть нечто, номер своего места, надпись «сорок пять». Ничего не увидела. Мелузина чувствовала только, что ее любят, как в двадцать лет, и распахнула светлые глаза ему навстречу.

В доме они обнаружили слабо освещенную комнату, а перед диваном – накрытый стол.

– Прислуга знает, что я никогда не ложусь спать сразу и что у меня бывает аппетит, – пояснила она, снова страстно погружаясь в его объятия.

Глупый, как все мужчины, он спросил:

– А второй прибор был уже предусмотрен?

Она не ответила; второй, конечно же, предназначался Стефани.

– Что-то у меня желудок зажат, – непринужденно заявила она. – Пойдем, ты мне поможешь, я разрешаю.

Она провела его в свой будуар. С точки зрения объема он был как раз на одно лицо и предназначен исключительно для лежания. Здесь, в полумраке, она еще раз остановилась, чтобы позволить расцеловать себя и спросить:

– А ты готов?

– Увидеть самое красивое тело в городе, – любезно подтвердил он.

Она медленно выпустила его из объятий. Такой уровень восторга ее не устраивал. Ах, будь он своим сыном… Она подавила мелькнувшую мысль. Лишь бы не догадаться, лишь бы не осознать, почему вместо других, которые отпали, она вдруг ухватилась за своего давнего попутчика. Это был не страх перед скорым закрытием лавочки, в чем она немедля убедит его и себя – нагляднейшим образом. Тогда при чем тут страх? У нее же просто зажат желудок!

Она отложила поиски истины навсегда, будем надеяться. Ее гардеробной свет все равно не достигал, там была ночь.

– Выключатель рядом с тобой, – сказала она по возможности туманно, чтобы заставить его поискать. На сей раз он проявил смекалку, он дал ей время, в котором она нуждалась.

И стал свет, и она стояла перед ним – ни одна статуя классического происхождения, которая прославилась благодаря известной части тела, не сулит такого блаженства. Вид вполне простой, наблюдатель не без волнения констатировал: привычное человеческое тело в женском обличье, единственное отклонение от нормы: в нем нет никаких изъянов.

Других можно различать по их изъянам: они и сами выделяют себя таким способом. Грудь у нее по-прежнему красивая, говорят они, о какой-нибудь мелочи они способны так сказать. Или: у меня ноги остались такие же стройные, как и были. Тем хуже, значит, про все остальное этого не скажешь. У Мелузины же ничего не бросалось в глаза. Совершенство подразумевается само собой, вот только нет его на свете. Когда Артур – только после вполне серьезной проверки – насквозь проникся этим совершенством, он рухнул на колени.

Она не препятствовала, она лишь повернула голову. Она догадывалась, что такое преклонение адресовано чему-то более великому, нежели она сама. Вдобавок преклонение слишком необычно, чтобы не выглядеть как декларация, включая сюда самоодоление и неестественный пафос, к которому, возможно, принуждаешь себя ради широкой публики. А здесь их двое, и похоже, они совсем не знают друг друга.

Мелузина, не заботясь о выигрышных позах, вытягивает руки и кладет ладонь на поверхность одного из зеркал, зеркала окружают ее со всех сторон. Она просто оперлась, поскольку что-то давит на ее желудок. Она предпочла бы опуститься туда, где уже лежит Артур. Повернув голову, они глядят в стекло, перебрасывающее отражение другому стеклу, другое, в свою очередь, – еще одному, покуда все они, умноженные с помощью друг друга, не будут до отказа заполнены прекрасной Мелузиной. Впереди точный слепок, в самом конце – но конца нет – световой рефлекс.

Если прежде она прибегала к этому зрелищу либо рьяно ему предавалась, это по большей части означало, что ей нужно утешение из-за плохих дел либо заметной хрипоты. Усилия, подобного сегодняшнему, на потребу кому-то другому, еще не совершалось. Ее прежние любовники того не стоили. Чего другого – пожалуйста, но не случайности, отнюдь не этого. А вот если взять Артура, то как? Стоит. С помощью многообразных рефлексов она убеждается, что он созерцает ее, как она созерцает сама себя в судьбоносные мгновения. Не тело, тела он не видит, в чем она и желала убедиться, не видит и не чувствует.

Он глядит вдаль, в точку бесконечного отражения, где оно начинает утрачивать предметность, делается неземным, хотя это слишком сильно сказано – или слишком слабо. Там, вдали, в искристом мерцании тело утрачивает свою весомость, грудь – свою соблазнительную округлость, зрелые краски бедер, обращенные внутрь складки вообще исчезают. Но чего же он ищет, коль скоро он не ищет плоти? Артур, агент, участник борьбы за существование, смыкает веки, они трепещут, будто из-под них просятся слезы.

Теперь он совсем ничего не видит, и на коленях ему больше стоять незачем. Она делает шаг, молчит, разглядывая его, на сей раз – она его, потом она его поднимает. Конечно же, он не дает ей приложить сколько-нибудь серьезные усилия, лишь намек на усилия. Он сам встает с колен и едва успевает почувствовать ее руками… Тут она его останавливает:

– Возможно, твой философствующий отец был таким, как ты в этот миг, разве что мудрость уже и тогда мешала ему. Сын твой никогда не достигнет мудрости либо уже сейчас ничем иным не владеет. Ты же больше, чем оба они, вместе взятые.

– А между тем так мал, – говорит он. Непременно редкое слово в его устах, она готова рассмеяться. Куда лучше, чем если бы мужчина ее растрогал. Тут вновь заявляют о себе сомнения. И дают понять, что этот долгий день еще не подошел к концу.

– Давай вести себя серьезно! – Она меняет тон без особых на то причин. Разве оба они не прошли только что вполне серьезный отрезок жизни? Если подумать о повороте событий, начиная с задержки на лестнице до теперешнего столь же безмолвного пребывания между зеркал. – Помоги мне одеться! – потребовала она.

Он не просто помог ей. Окидывая взором классические пространства, он не упустил случая бросить взгляд в полуоткрытый шкаф, поэтому он сразу же достал то домашнее платье, которое она и сама бы выбрала. И, словно не все еще доказав своим выбором, добавил:

– А корсет мы надевать не станем.

Она признательно спросила о причине. Сейчас уже нельзя сказать, что поздно, сейчас уже рано, поди знай, какие заявятся гости, Стефани в таких случаях одна не приходит.

Как максимум – с его сыном, предположил Артур. Но речь шла о некоем медицинском обстоятельстве, в которых он мнит себя знатоком.

– Ты жаловалась на тяжесть вокруг желудка, – сказал он.

– Не так уж тяжесть, главным образом слабость и, если это верное слово, страх.

– Из чего следует: это наверняка не желудок. Тебя беспокоит солнечное сплетение, таинственное седалище жизни: на него никогда не обращают внимания, а уж тем более не лечат. Этот нервный центр руководит нашими аффектами. В той степени, в какой духовные функции определяются инстинктами, мозг наш зависит от солнечного сплетения. Заболевания мозга неизменно исходят от солнечного сплетения, в эмоциональных случаях они и есть единственно важные.