Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

X. Генеральный директор

Генеральный директор, вызывавший в любом обществе необычное движение, был по своему характеру человеком более чем спокойным. Поскольку не нашлось никого, чтобы принять у него плащ, он перекинул его через перила, а затем бесшумно и в полном одиночестве поднялся по лестнице. Впрочем, на груди у него сверкали две орденские звезды, одна слева, другая справа, а на шее висел, источая сияние, крест.

Нина, пробегавшая мимо, тотчас вникла в суть происходящего, кликнула Артура, и Артур поспешил на зов. Перед вереницей зрителей, которая с каждой минутой становилась все длинней, он заключил директора в объятия. Отнюдь не будучи близким другом Артура, директор тотчас понял, чего от него ждут, и отвечал в том же духе.

– Твое сиятельство явилось в нужную минуту, – сказал Артур и, понизив голос: – Чековые книжки уже рвутся прочь из карманов.

Голос директора был вполне самодостаточен, и повышать его не требовалось.

– Можно предположить наличие состоятельных старцев, ибо я вижу целый рой очаровательных девушек. Лучше и нам дать себе волю.

Однако, дабы вознаградить Артура за несостоявшийся поцелуй, которого директор предпочел избежать, он похлопал агента по плечу.

– Вечер завершит балет со стриптизом? – спросил он, подняв белесые брови.

Артур только и мог рассмеяться заодно со всеми, кто слушал их разговор. И вот столь значительный человек уже завоевал общественное мнение. Людям понравилась непринужденная манера держаться при столь высоких регалиях. Очевидное достоинство и осязаемая простота создавали приятное сочетание. А еще публике льстило, что реакции директора можно было при надобности «дисконтировать», как это говорится на медицинско-банковском наречии.

И действительно, этот человек ничего не утратил из произведенного эффекта. Он даже поблагодарил глазами, хотя кто-нибудь, возможно, и подосадовал бы, что моргание этих глаз выдает внутреннюю неустойчивость. К чему усложнять? Все, кто показался генеральному директору человеком, заслуживающим внимания, удостоились рукопожатия, хотя и слабого.

Вообще же он в сопровождении хозяина двинулся через толпу, которая с готовностью перед ним расступалась. Каким бы доступным он ни старался выглядеть, всякого рода приставания здесь были неуместны. Этому содействовала хотя бы та осторожность, с какой он нес на плечах свою голову. Череп высокий и голый, хрупкие виски, блеклые тона, все, вместе взятое, непременно вызывало представление о фарфоре. Чтобы пренебречь этим, надлежало или быть толстокожим, как певица Алиса, или принадлежать к стану посвященных, как она же.

Первый раз он остановился именно перед ней. Артур, правда, указывал ему особ более значительных, но на директора это не действовало. Его предвыборным девизом было: «Где сижу я, там и есть верх». А тайной его было смирение. Надо хранить его в себе до той редкостной минуты, пока человек согбенный не станет по-настоящему великим.

Необычное смятение в душе Алисы директор, как старый знакомый, отметил сразу.

– Так и надо, – заговорил он в своей манере, которая ничего не выделяла, а, напротив, все уравнивала. – На тебе орденская лента от лахорского султана. Милая подруга, подобные мелочи творят чудеса, ты сейчас в отличной форме.

На ее сообщение о том, что нынче вечером она петь не намерена, он ответил из-под опущенных век. Это мы еще увидим, говорил его взгляд. Но, смотрите-ка, директор продолжает свой путь, а Алиса ощущает холод на руке: что-то холодное обхватывает ее запястье, щелкает замочек. Она умышленно не выясняет, кто тому причиной: тот наверняка юркнул в толпу. Вот генеральный директор – он, правда, уже завязал очередной разговор, и, однако же, никого другого она не хотела бы считать своим спасителем. Он даже сильные натуры склоняет к суеверию.

Лишь он один способен внушить знаменитому тенору Тамбурини ошибочную уверенность, что у него, у Тамбурини, вполне прямая спина либо что у самого директора тоже не слишком прямая и другая спина ему без надобности: вот какие чудеса творит его тихая решимость. Впрочем, ему и в голову не приходит злоупотребить ею.

Можно с уверенностью сказать, что и княгиня Бабилина никогда столь твердо не верила, будто ей самой судьбой уготовано петь Кармен, как после беседы с директором. Он смиренно склоняет плечи, впадая при этом в приятельский тон: ни одна мысль не может быть здесь более неуместной, нежели подозрения о финансовой подоплеке. Даже Артур о том забывает и удивляется. Именно после таких мгновений из Анастасии получится вполне сносная Кармен.

Генеральный директор еще со многими заговаривает, в том числе и с лицами, ничего собой не представляющими, если их настойчивое выражение сулит какую-нибудь необычность. Так, например, одна с места в карьер выкрикнула:

– Я – Паулина Лукка[28]28
  Паулина Лукка (1841–1908) – австрийская оперная певица. Гастролировала в России.


[Закрыть].

Он заморгал, но счел ее не более безумной, чем принято.

– Как поживает Фанни Эльслер[29]29
  Фанни Эльслер (1810–1884) – австрийская танцовщица, ведущая представительница романтического балета.


[Закрыть]? – спокойно спросил он.

– Спасибо, хорошо, – проинформировала его престарелая девица, злобно хихикая. – Неужто человек с вашими знаниями мог не заметить, что меня вполне можно принять за мою тетушку, столь велико сходство.

– Можно принять за тетушку, – повторил и он, – ну совершенно ее дагеротип с Бисмарком. Великое преимущество прежних морских курортов в том, что они собирали у себя самое лучшее из столь различных сфер, как музыка и государство.

Один из президентов, у которого создалось впечатление, что им до сих пор пренебрегали, ввернул:

– Между прочим, существует также и фото Гитлера в кругу дам.

Генеральный директор с испуганным видом:

– Кто, кроме меня, может знать, что Гитлер позволил черной акробатке взять себя на руки и в таком виде щелкнуть? Когда я прошлый раз был в Германии, некто, чью личность я осторожности ради не стал идентифицировать, уничтожил единственный снимок у меня на виду. Исторический! – добавил он.

Этого было вполне достаточно или даже сверх того: генеральный директор быстрым шагом покинул более или менее подлинную племянницу и недостаточно информированного господина, которые заставили его разговориться. Как всякий мог догадаться, его тонкий вкус был неприятно этим задет.

Очередная атака не заставила себя ждать. Щадя его чувство такта, окружающие как бы невзначай отвернулись. И тогда две женщины, дочь с матерью, без всяких помех заступили ему дорогу. Мать сообщила:

– Адриенна помешана на музыке…

– И потому лишена способностей, – ответил директор.

Со слезами страсти девица напомнила директору его обещание выпустить ее на сцену. Он решил ласково, но твердо:

– Это произошло в обстоятельствах, о которых я предпочел бы не вспоминать. Вы с вашей матушкой застали меня врасплох, – так неожиданно, но весомо завершил он.

Более зрелая из дам спаслась бегством. Молодая же певица осталась, прикованная к месту своим фанатизмом.

– Но вы же обещали! – вскричала она.

– Тогда, значит, я солгал, – ответил директор, не испытывая надобности повышать голос, он и без того был достаточно слышен. Те, кто ранее повернулся спиной, вновь обратили к нему лицо. И единодушно обвинили во всем обеих женщин. Директор же – что дает возможность оценить силу его личности – без ущерба для себя продолжал путь. Он прошел сквозь уничтоженную девушку, для него она значила не больше, чем воздух, для света – и того меньше.

Благородное исключение составил Тамбурини. Он предложил униженной и оскорбленной свою руку, и в полном смятении она за нее ухватилась, а он, препровождая ее к одному из красных диванов, уж наверняка по своему нраву и обычаю найдет для нее подбадривающие, в известном смысле религиозные слова. Не важно, с чего он начал, певица его не одобрила. По ее полным ужаса глазам он понял, что вот-вот разразится нервический припадок, которого она себе до той минуты не позволяла. И в этом единственном случае он вовремя ускользнул.

Его место тотчас заступила юная Стефани. Андре, который скорее сумел бы справиться со своим негодованием, пришлось следовать за ней. Стефани приказала пострадавшей:

– Стисните зубы! Если держать рот открытым, вы начнете кричать. А генеральный директор, эта свинья, только порадуется.

– Но… но, – взмолился Андре.

Незнакомая девушка вызывающим тоном спросила:

– А вы кто такая? Вы тоже по этой части?

– Нет, благодарю вас. – И тут Стефани дала волю своей злобе: – От меня он схлопотал бы апперкот и лежал бы теперь с холодными примочками.

– Бесстыжая особа! – отвечала девушка. Она соскочила с дивана и выставила кулаки. Ее противница была вполне к этому готова, драка могла начаться. Андре искусно сыграл роль посредника.

– Дамы не совсем поняли одна другую, – заявил он, вопреки очевидности, – мой отец добьется, чтобы вы опять спели перед директором, фройляйн…

– Адриенна, – подсказала подающая надежды артистка и тут же пояснила: – Вообще-то он прав. – Она подразумевала директора. – В этот раз мне так и не пришлось перед ним петь. Если мать с ним спит, это еще не доказывает талантов дочери. – Она пожала плечами. После чего, откинув голову, сверху вниз обратилась к Андре: – А со своим стариком ты мне уладишь дело, и поскорее, мой птенчик! – Бросив на Стефани торжествующий взгляд, девица удалилась в кольце товарок, которые не увидели во всем этом ничего особенного.

– Вот видишь? – спросил Андре, и действительно, Стефани увидела, что директора и вообще всякого, кто нагло разговаривает с людьми, они прежде всего в глубине своего жалкого сердца считают всемогущими, и ему незачем держаться с ними по-другому.

Мелузина, с головы до пят деловая женщина, образовала группу единомышленников из себя, Артура и Нолуса. Всех троих интересовало, на сколько, выражаясь в конкретных цифрах, потянет директор в глазах президентов. Возле них директор и завершил свой путь, и они его обступили. Впечатления, что он искал их и что весь его обход совершался с этим дальним прицелом, отнюдь не возникло. Нет, просто до какой-то степени в стороне от своих привычных сфер влияния, в так называемой индустрии развлечений, они повстречали человека одной с ними крови и завладели им, чтобы он не ускользнул вновь.

Их тягучие голоса при удаче несли за собой миллионные доходы; вечер был шумный, беспечный гомон окружающих людишек развязал языки и у этих господ, можно предположить, что они расхвастались. Кто наблюдал за происходящим глазами знатока, а таких наблюдателей, во всяком случае, набралось трое, тот ни минуты не сомневался: преимущество было отнюдь не на стороне князей экономики, и генеральный директор отнюдь не домогался их благосклонности. Это они искали его благосклонности, вот как обстояли дела. Уже четверть часа, а может, и четверти не прошло с тех пор, как этот человек вне всякой конкуренции утверждал здесь свое присутствие, они чувствовали себя вытряхнутыми из привычного величия.

Взять хотя бы его ордена и регалии! У нас они куда как скромны, хотя и наши фраки не так чтобы совсем голые. Его величают сиятельством! А среди нас такого обращения сподобился лишь один, да и тот нынче вечером поступил в услужение к шлюхе: как будто несчастный случай среди представителей класса, который у всех на виду, может остаться тайной. На лице сверхважного военнопромышленника, оказавшегося лицом к лицу с директором, мелькали попеременно страх и подобострастие. Но зависть, им испытываемая, отливается в слова – о, ничуть не враждебные! «Будь мне другом! Приди ко мне в мой замок!» Вот как звучало бы это из уст военнопромышленника, если, конечно, наличествовал слух, способный воспринять его слова.

Директор знавал и другие замки, где чувствовал себя как дома. Он и сам немало всего понастроил, километровой длины дворец, как пристройку к театрам, которые неоднократно сносили, чтобы в конце концов послужить подмостками для одного-единственного представления. Огромные деньги, излишества Старого и Нового Света, равно как и убожество, свою долю от всего, что не получат нуждающиеся, он простроил, проиграл, промотал, он пускал пыль в глаза, он творил культуру и искусство, что подвернется, или попросту – творил глупости. Разницы нет, банкротство в равной степени грозит как задуманному всерьез, так и шутейному, которое порой оказывается наиболее весомым.

Если присмотреться повнимательней, всем многажды доводилось банкротиться, а директору больше всех. Он в этом не признается ни наяву, ни во сне, и по-своему он прав. Кто многое вырвал у жизни, тот непременно станет оптовым поставщиком для смерти. Присутствующим это хорошо известно. Они все явились сюда с неисчислимой свитой из банкротств и смертей. Но две сверкающие звезды на груди, а на шее лента и крест со знаком власти – именно так открывает этот человек парад победителей.

Церемониймейстер Артур хлопает в ладоши.

– Концерт! – кричит он. Громким голосом кричит: – Первыми идут самые знатные!

Но как ни хочется им всем быть выдающимися, они безропотно дозволяют, чтобы во главе их и опережая на два шага в музыкальный салон вступил генеральный директор.

ХI. Культура с эксцессами

Это и был зал. Стена со стороны аванзала теперь исчезла, не важно, сдвинули ли ее для этой цели в сторону, опустили в пол или вообще уничтожили колдовством.

Вместо стены с потолка спустилась галерея – на свете все возможно, – достававшая выдвинутым вперед закруглением до занавешенной сцены, а наверху занимал свою всем видную позицию оркестр. То ли для экономии места, то ли чтобы произвести впечатление, но оркестр как бы парил. Когда он без промедления завел атональный выходной марш, лязги, детский писк вперемешку со сладчайшими звуками, заблудшие сердца под барабанный бой всемирного хода вещей, – не нашлось никого, кто не поднял бы глаз и с превеликим удивлением не узнал бы в дирижере оперного композитора Рихарда Вагнера.

А почему, собственно, и нет? У господина сотрясалось всё: седые волосы, бархатный берет, равно как и чувствительные плечи и руки. Углы фанатично стиснутого рта превратились в узлы, глаза сверкали, палочка чистого золота показывала, когда вступать другим столь же великим людям. При известном капельмейстере и оркестранты были под стать – Верди, Берлиоз и Дебюсси. Надежный Брамс в окладистой бороде трудился над замысловатейшим из всех джазовых инструментов. А за роялем усердствовал сам Шопен.

– C'est bien lui. Il baillе aux nues[30]30
  Вылитый он. Обратясь к облакам, грезит с открытым ртом (фр.).


[Закрыть], – вскричала мадам Бабилина.

Между тем, уснув с открытым ртом, он все же барабанил по клавишам назло некоему Падеревскому. Бах – у того с первой же минуты съехал парик – являл взорам коричневую, красиво расшитую визитку и толстые белые икры. Инструмент, по которому он водил смычком, в свое время прозывался поющей пилой за издаваемый им скрип. Бах обращался с инструментом благочестиво, и тот не оставался неблагодарным. Если и был здесь Моцарт, он прятался сам и прятал свою не в буквальном смысле этого слова веселость за спиной у Чайковского, тот же, рослый и пламенно честолюбивый, колотил в литавры, оставляя на них вмятины, а уж заменитель бубенчиков вообще сразу разнес на куски.

Набившаяся в салон публика приняла это все к сведению и в распоряжение. И даже более: все это и без того принадлежало ей благодаря укоренившейся традиции, которая в соответствии с законами нашего переменчивого века постепенно обрела именно такой облик. О, культура, культура, здесь они чувствовали себя как дома.

– Боттичелли. Весна, – обронил банкир Нолус как полнейшую очевидность.

У арфы стояла утрированная и потому легко узнаваемая центральная фигура старинного полотна, покрывало из паутины поверх мерцающего тела, безнадежно тупое лицо окружено белокурыми змеями. Поскольку Нолус покупал и продавал картины и даже называл свою виллу beauty house[31]31
  Дом красоты (англ.).


[Закрыть], его информацию без долгих разговоров приняли на веру. К тому же у людей нашлись заботы более насущные.

Моцарт и все остальные пребывают сверху и вовне, они лишены наших недостатков и, по сути, символизируют высокомерие, если учесть проблему сидячих мест. Здесь, внизу, очень важно, возле кого тебе доведется сидеть, достаточно ли близко к сцене, увидят ли тебя, в нужное ли ухо выдохнешь ты свое самовосхваление. Разумеется же, личная политика должна идти на одном дыхании с лестью. Последняя, каким толстым слоем ее ни намазывай, никогда не может оскорбить, сумей только придать ей такой поворот, будто это не лесть, а дерзкая откровенность. Мастер светского общения, не кто иной, как Пулайе, выдержал данное испытание с первого захода.

Произошло это в самом начале среди первой толчеи, когда многие, кому по праву и по заслугам полагались разве что места в аванзале, с помощью пинков и тычков пробились к самой сцене, пока еще закрытой. Позднее Артур совладает с ними, чтоб они не слишком о себе возомнили. Но тогда – оркестр бессмертных как раз заиграл вторую вещь – Пулайе утвердился впереди партера для элитной публики. Лицо его, заимствованное у кота в сапогах, могло при желании задеть осыпавшийся лоб военнопромышленника. Вторая плешь, собственность генерального директора, сидела отворотясь: ее как раз фотографировали. На очереди был фабрикант пушек.

– Ваша светлость! Стреляют! – Пулайе издал донельзя пронзительный крик ужаса.

– Это вы? – спросил президент, словно открыв для себя соседа. – Я слышал, вы никогда не стреляете, вламываясь в чужой дом.

– Ну, вы ведь тоже не обслуживаете собственноручно свои пушки, на которых тем не менее держится миропорядок, – доверительно парировал Пулайе. Одновременно фоторепортер включил вспышку. Столь же одновременно бронированный фабрикант почувствовал, как нервическая рука обхватила его плечи.

– Вот как! – страшно зарокотал он, пытался даже запоздало приподняться, но рука придавила его к сиденью. – Вы своего добились! Вы положили на меня руку и обесчестили мой портрет. «В беседе с жуликом экстра-класса» – вот какая подпись будет стоять под нашим, да-да, под нашим снимком!

Ярость фабриканта граничила с отчаянием.

– Не придавайте этому больше значения, чем надо, – попросил опасный кавалер поистине очаровательным тоном. – «В беседе с другом» – вот какая будет подпись. Вам это ничего не стоит, а мне может сослужить хорошую службу.

– Вашим аферам! – стонал употребленный во зло деятель. – Под этот снимок вы получите, сколько пожелаете. Я даже отпереться не смогу.

Тут его мучитель стал льстивым.

– Я сам изъявляю готовность послать прессе сообщение, что вы недостаточно велики, дабы выбирать себе круг общения по доброй воле. Спорим, что сообщение отвергнут? Что ни мне, ни вам никто не поверит.

– Этого можно опасаться, – прозвучало беспомощно. Следом сверкнула искра из-под опущенных век, и как последний шанс тут рискнули на угрозу: – Мне высказаться?

– What about my check?[32]32
  А как насчет моего чека? (англ.)


[Закрыть] – был весь ответ.

– Вы ко мне вломились, – сказано шепотом.

– Почему шепотом? – вопросом на вопрос. – Царящий здесь шум должен бы вдохновить вашу светлость. Играют «Болеро» Равеля, да и второй эксцесс тоже выполнен технически безупречно, это дикая схватка за места, между тем вы только шепотом осмеливаетесь назвать мой ночной визит в ваш дворец взломом.

– Вы, любезный друг…

– А разве я вам не говорил?

– Да замолчите же, наконец! – Это прозвучало доверительно и настойчиво. – Что вы со мной наделали? Вы послали самому себе литографированное приглашение, а мне – дубликат. Вам оказали такой прием, какого вы заслуживаете. Моих первых двух слуг вы сбили с ног, третьего хотели принудить сфотографировать меня под ручку с вами.

– Сегодня это мне удалось, – констатировал Пулайе. – Вам разве было бы приятней, надумай я среди ночи вырвать у вас чек на кругленькую сумму?

– Конечно, да. Тогда бы вы сейчас сидели там, где вам и положено. – Тон по-прежнему доверительный.

– Конечно, нет, потому как ни для вас, ни для меня там не нашлось бы места. – Так обращался преступник к военному поставщику государственного уровня. – С этого дня мы оба украшаем одно и то же фото. Один и тот же класс, а если мы бесклассовы, подобный ход событий давно нас объединил. Мы оба вполне сознаем свою значимость и что никто из нас не бессмертен либо что бессмертны оба.

– Дорогой друг!

– Вот уже и второй раз «дорогой друг»! Ты явно гордишься своим другом, как я – моим.

– А ты, оказывается, шутник, – сказал промышленник, когда к нему обратились на «ты», а позвать на помощь он не мог. Но – хотел он того или нет – перед ним вдруг разверзлись внутренние просторы и слегка распростертые руки обозначили их появление.

– Провались в преисподнюю, – выкрикнул он, – а уж я швырну тебе вслед несколько миллионов.

– А вот и нет. Ты сам прыгнешь следом, – заключил его неотвязный дружок, – с тех пор как ты осознал это, у тебя распахнулось сердце. Социальные границы приходят в движение и рушатся. Трепеща от радости, ты осознаёшь самого себя. Началом была шлюха. О конце же в этот достопамятный вечер позабочусь я, позаботится твой…

Грудь, к которой привлек его друг, заглушила последние слова, а заодно чуть не задушила и самого Пулайе.

Вор, которого трудно уличить, прижат к груди достославного деньгодобытчика! Кто видел это своими глазами, тот неизбежно потерял веру в нравственное устройство мира. А ежели терять было нечего, здесь представлялся случай эту веру обрести. Кто воспользовался случаем? «Болеро» Равеля как раз достигло высшей точки своего механического воздействия. С немногими, неизменно повторяющимися тактами больше ничего нельзя было сделать, даже взвинтив их до взрыва. В то время как способности человеческие по своей ненасытности могут выносить точно такие же удары в бесконечном увеличении, шум, пусть даже самый прекрасный, упирается в границы технических возможностей, и только у человека границ нет.

Чайковский со своими ударными окончательно осатанел, какой был ему прок, какой прок самому маэстро с его золотой палочкой в том, что они дергались в пляске, что маэстро, тоже ярко выраженный дергунчик, подбросил палочку к потолку и на лету схватил ее. Дородный Бах смирился, уступил насилию и с хорошо темперированным интересом наблюдал разбушевавшийся партер. Подобное зрелище никого бы не оставило равнодушным.

Подтянутая за шлейф своего платья княгиня Анастасия провела хотя и половину минуты, но минуты страшной, под ногами у толпы. Андре, который ее вытащил, схлопотал от нее пощечину, благодарность же досталась Пулайе. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы пронзительно закричать:

– К ее высочеству отнеслись непочтительно. Мы уходим!

Вот он уже охватил ее бедра, какой удачный предлог! На глазах у публики он исчезнет, обзаведясь алиби для всевозможных случаев, которые будут иметь место позднее.

Воспрепятствовал этому все тот же Андре. Приемом, которым надо владеть, он вывел из строя руку рыцаря, высвободил даму и, вопреки желанию публики, как и ее собственному, препроводил к креслам для почетных гостей. На это ушло время. Под градом тычков, которые вместо нее принимал на себя он, княгиня неоднократно вызволяла свой оторванный шлейф, державшийся лишь на нескольких нашитых бриллиантах.

Все это открывало простор для переговоров между генеральным директором и некоей персоной относительной значимости. Банкир Нолус, поначалу в безупречной обуви, оказался теперь в изношенной. Бросив мрачный взгляд на толчею, им преодоленную, он сказал тому, кто оказался рядом:

– Массы – вот враг.

Обычно не имевший собственного мнения, он решился высказать это, спровоцированный видом своей обуви. Но то, что и впрямь его сокрушило, он именно сейчас не рискнул бы высказать вслух, высказал это тот, кто оказался рядом.

– Старый ты плут, – ответил Нолусу генеральный директор, продолжая и в дальнейшем обращаться к нему на «ты», хотя даже по делам знал Нолуса лишь отдаленно.

Вот каким образом высказался генеральный директор, человек такта и компромисса, там, где они уместны, при нужде готовый проявить смирение и даже любящий его, но оно требует осторожного подхода:

– Старый ты плут, смотри не забудь про массы, когда задашь деру с оперными денежками.

– Как? Что? – пролепетал Нолус и подскочил на месте.

Директор пояснил:

– Всегда платят массы, как тебе известно. Высокородные меценаты – это лишь кружной путь от масс, чьими деньгами они распоряжаются, к объектам, которые опять-таки достанутся другим.

– Наверно, тебе, лизоблюд, подлипала, – ругался Нолус, побагровев всей шеей.

– Я делаю свое дело, не двигаясь с места. – Голос директора был самодостаточен, Нолусу же приходилось визжать.

– Я уезжаю! – Визг его сорвался, такое бывает лишь с мальчиками, когда у них ломается голос. Но у Нолуса была апоплексическая шея.

«Болеро» миновало свою кульминацию, это случилось внезапно, для испытания нервов дирижер Вагнер пренебрег переходами. К этому же времени устроителю вечера Артуру при помощи его превосходного сына удалось избавить зал от самых вопиющих бесчинств. Если в дальнейшем и происходили схватки, то лишь тайные, сопровождаемые приятной улыбкой.

Нолус и директор наконец узнали друг друга, или, если допустить, что они уже за разговором знали, кто есть кто, то теперь они разыграли церемонию встречи, рукопожатие, бормотание, отход – с обеих сторон. Директор встал, дабы встретить княгиню. За спиной у него Нолус подумал: что с этим человеком? А директор: апоплексический вид, долго ему не протянуть.

Каждый из них предпочел не объяснять себе неожиданный взрыв раздражения. Просто оно дало себе волю, и не только у них. О том свидетельствовал и разорванный шлейф княгини. Подобные эксцессы имеют место, и проще всего назвать их «иррациональными», чтобы затем успокоиться. Над какими безднами бессмыслицы не доводилось склоняться военнопромышленнику! Он делал это с трудом. Известно лишь, что для начала он спокойствия ради забыл своего нового друга Пулайе – кроме имени.

Всего бы лучше сверхважному опомниться. Как и прежде, он призван поддерживать на ходу круговращение мира. Увы, его падение уже не остановить: он вытягивает шею, по всем сторонам света разыскивает он свою шлюху. Поиски ни к чему не ведут. Шлюха где-то в другом месте.

В суматохе предшествующей схватки сия очаровательная особа наткнулась на Гадкую уточку, и упущенная обеими возможность сцепиться в рукопашной была использована ими до конца. Потери Гадкой уточки оказались менее значительными, поскольку никакие вырванные волосы уже не способны изменить ее внешность к худшему. Особа привлекательная рискует потерять больше. Заплывший глаз, которым обзавелась погубительница президента, должен был по всем человеческим расчетам до конца вечера лишить ее президентской благосклонности.

Артур этого опасался. И потому, очищая концертный зал от всякого рода безобразий, он заодно выставил в аванзал и это очаровательное создание, чтобы ему не нанесли нового урона. Он посылает Андре за Ниной. Нина, вне себя от радости, в свою очередь, посылает четырех костюмированных лакеев за льняными салфетками и льдом. Она старается охладить заплывший чернотой глаз, покуда ее хозяин глядит в их сторону. Но другие обязанности отвлекут его. И тут Нина сможет дать волю своему сердцу, высмеяв пристыженную девицу. Еще немного, и весь сброд подхватил бы этот смех, но тут вовремя появляется Нолус.

– Нечего смеяться! – повелевает влиятельный господин, его волосы топорщатся черной щеткой, его большие руки, густо поросшие черным волосом, удаляют Нину и всех остальных, кто мог бы встать на пути. Он предлагает руку избраннице судьбы и одновременно убеждает, что ее миссия остается неизменной. На выходе, обратив к бессильной толпе подбитый глаз в неприкрытом виде, она холодно и сухо спрашивает:

– Кто еще с нами?

Оркестр заиграл менуэт из «Манон», и под его изящные звуки, опираясь на Нолуса, избранница вступила в промежуток между креслами. Правая рука избранницы прижимала к глазу платок, левая рука Нолуса держала лоток со льдом. Их проход сопровождался всеобщим молчанием, но она чувствовала: «Люди умолкают не к моему позору, а к моей чести». Поэтому и шаг ее сделался более небрежным. А линии тела, особенно задняя, извещали каждого желающего о ее безграничном равнодушии.

Сцена была завешана, но даже эта привычная деталь привлекала внимание. Где еще поднимают занавес? Где нарисованные шнуры и кисти заставляют всерьез поверить, будто за них можно потянуть? Большой кусок холста изображает непременное пиршество греческих богов в компании цветущих подруг, все вместе погружено в розовый свет, а серебряные облачка окружают группки колонн. Шаблоны почти вызывающие, но многие, вероятно, не отказались бы возлежать на ступенях из настоящего мрамора и этих пышных пуховиках. Все здесь было обращено к детским умам и душам.

Княгиню Анастасию, первый ряд слева, занавес отвлек от досадного недоразумения со шлейфом.

– О чем напоминает мне этот очаровательно старомодный пейзаж? – спросила она своего соседа, директора.

– Молодой даме – о еще не изведанном, – заверил он. По другую руку директора размечталась симпатичная старушка. – А нам – о нашем первом летнем театре, – шепнул он ей на ушко.

Тут к вышеупомянутой особе обратились с наглым предложением. Неслыханно! Ее бедный ум отказывается понимать!

– Господин Нолус! Вы это серьезно?

Да, вполне серьезно. Она должна освободить кресло. Старуха, какой она является на самом деле, усыпанная бриллиантами в непривычной теперь оправе, должна встать и уступить свое место.

– Кому? – спрашивает она недоуменно, словно ее супруг не президент консервного треста, словно ей не пришлось изгнать сына, когда тот женился на своей любовнице, словно она не порвала со своей дочерью, когда несчастная стала учительницей и, руководствуясь ложным пониманием своего места в обществе, пожелала тратить на себя ровно столько, сколько зарабатывает.

Лично преследуемая печальными новациями, она вдобавок должна теперь уступить место. И кому? Особе, которую она не знает, которую не хочет знать и которую в минуты первого потрясения искренне не понимает, куда зачислить. Нолус же становится до бесстыдства однозначен. И напрасно она не верит: ее сосед по правую руку, не кто иной, как повелитель военной индустрии, подтверждает самые ужасные предположения. Его, закаленного, как и следует быть в силу жизненно важного предназначения, волнует тем не менее непотребное состояние некоей потаскухи, которая явно вырвалась из какой-то драки. Это ей он шепчет утешительные слова, в любую минуту дело грозит скатиться до уровня низкопробного представления.

И вот уже все они, кто занимает наиболее видное место, здесь, впереди, разыгрывают спектакль для внимательной публики. Это интересная аристократка, всемирно известный обладатель креста и звезды, первая леди господствующего класса и, наконец, сам сверхважный. Их притягательное средоточие – проститутка, которая, пренебрегая обществом, окунает платок в миску со льдом. Она заставляет банкира держать миску поудобнее и преспокойно охлаждает свой заплывший глаз.